Жанр: Любовные романы
Друзья, любовники, шоколад
У Изабеллы Дэлхаузи много друзей, но нет любовников, хотя ей случается
уступать искушениям, будь то шоколад или путешествие с плейбоем-итальянцем.
Она редактирует журнал Прикладная этика, а между делом разгадывает
загадки. Например, пытается понять природу видений, преследующих человека,
которому пересадили чужое сердце.
Мужчина в коричневом пальто из твида ручной выделки — двубортном, с тремя
маленькими, обтянутыми кожей пуговицами на обшлагах — медленно шел по улице,
что спускалась по гребню одного из холмов Эдинбурга. Чайки, долетавшие сюда
с берега, кружили над головой, а потом опускались на булыжную мостовую и
склевывали случайно оброненные кем-то кусочки рыбы. Мужчина машинально
наблюдал за ними. Резкие крики птиц властвовали над всеми звуками. Машин
было мало, и город опутывала тишина. Стоял октябрь, утро только еще вступало
в свои права. Прохожие встречались редко. Но по противоположной стороне
улицы шел кудлатый мальчишка и, натягивая самодельную сворку, тащил за собой
собаку. Маленький скотчтерьер явно не хотел следовать за хозяином и искоса
кинул взгляд на мужчину, как бы прося вмешаться и положить конец понуканию и
рывкам. Таким псам нужен святой покровитель, подумал мужчина. Святой,
который позаботится о томящихся в неволе четвероногих.
Мужчина подошел к тому месту, где улицу пересекала Сент-Мэри-стрит. Справа
был паб
Конец света
, облюбованный певцами и музыкантами. Слева изгибалась
петлей и убегала под мощную арку Северного моста Джеффри-стрит. В просвете
между домами виднелись флаги над входом в отель
Балморал
: белый на голубом
андреевский крест шотландского стяга и всем известные диагональные полосы
британского
Юнион Джека
. С севера, с Файфшира, дул крепкий ветер, и
полотнища реяли на древках, как вымпелы на мачтах корабля, упрямо
пробивающегося сквозь ветер. А ведь это символ Шотландии, подумалось
мужчине. Шотландия похожа на корабль, устремленный в открытое море, на
небольшой корабль, с трудом выдерживающий натиск ветра.
Мужчина пересек улицу и двинулся дальше вниз по холму. Миновал рыбную лавку
с вывеской в виде позолоченной рыбы, поворот в узенький закоулок — одно из
этих каменных ущелий, что ответвляются от улицы и, как теснина, бегут между
выступами многоквартирных домов, — и наконец очутился там, куда и
направлялся, — у ворот церкви Кэнонгейт, находившейся в нескольких
шагах от Хай-стрит и отмеченной фронтоном с характерно изогнутыми
боковинами. Там, где фронтон сужался, наверху, ярко блестел на фоне голубого
неба золотой крест, охваченный с двух сторон так же ярко сверкавшим
золоченым украшением в виде оленьих рогов —
руками церкви
.
Войдя в ворота, мужчина задрал голову. Глядя на этот фронтон, можно
вообразить, что ты в Голландии, подумалось ему, но слишком уж много вокруг
шотландского: и ветер, и небо, и камни. Ради одного из камней он и пришел
сюда — как приходил всегда в годовщину смерти поэта, покинувшего этот мир
двадцатичетырехлетним. Пройдя по траве, мужчина приблизился к каменному
надгробию, чья форма повторяла очертания церковного фронтона. Надпись на
камне легко читалась даже теперь, двести лет спустя. Сам Роберт Бернс
установил этот камень, желая почтить собрата по музе, и он же велел написать
на надгробии:
Человек замер и долго стоял неподвижно. На этом кладбище много достойных
поклонения могил. Под одним из надгробий лежал Адам Смит, чьи размышления об
экономике и рыночных отношениях в конце концов привели к созданию новой
науки. Его памятник величественнее и наряднее. Но только этот камень вызывал
слезы на глаза.
Мужчина опустил руку в карман пальто и вынул оттуда черную записную книжку,
водонепроницаемую, если верить рекламе. Открыв ее, он прочел строчки,
которые выписал из сборника стихов Роберта Гэриоха. Читал вслух, но
негромко. Хотя рядом и не было никого, кто мог бы услышать. Одни мертвецы.
Да, думал он, и зачем же я здесь? А затем, что испытываю восхищение. Меня
восхищает поэт Роберт Фергюссон, который в отпущенный ему краткий срок успел
написать столько дивных слов. Я здесь, потому что хоть кто-то должен не
забывать его и каждый год приходить сюда в этот день. А я, сказал он себе,
стою здесь в последний раз. Сегодня мы прощаемся. Ведь если их прогнозы
верны и ничего не переменится, а на это рассчитывать нечего, сегодня я в
последний раз пришел поклониться этой могиле.
Он опустил взгляд на раскрытую записную книжку и снова начал читать. Ветер
подхватывал и разносил чеканную шотландскую речь:
Он отступил на шаг. Вокруг не было никого, кто увидел бы его слезы, но он
стер их с великим смущением. Боль, острая боль. Именно так. Склонив на
прощание голову перед камнем, он повернулся, чтобы идти, и как раз в этот
момент в конце аллейки появилась бегущая женщина. Ее каблук скользнул в щель
между плитами, она пошатнулась и чуть не упала. Мужчина вскрикнул, но
женщина удержалась на ногах и устремилась дальше, к нему, на бегу взмахивая
руками.
— Иан... Иан... — Она запыхалась и почти не могла говорить.
Но он сразу понял, с какими она новостями, и взглядом остановил ее.
— Да, — сказала она, а потом улыбнулась и, прильнув, обняла его.
— Когда? — спросил он, убирая блокнот в карман.
— Прямо сейчас, — ответила она. — Сейчас. Они отвезут тебя
прямо сейчас.
Они пошли к выходу, и камень остался у них за спиной. Бежать ему было
нельзя, да он и не мог: тут же начал бы задыхаться. Но идти быстрым шагом по
ровной дорожке было ему по силам, и вскоре они оказались уже у ворот, а там
поджидала машина — черное такси, готовое сразу тронуться в путь.
— Как бы оно ни повернулось, — сказал мужчина, садясь в
такси, — обещай приходить сюда. Это единственное, что я делал
неизменно. Каждый год. В этот день.
— Ты сам вернешься сюда через год, — проговорила женщина и взяла
его за руку.
На другом конце Эдинбурга, в другое время года, месяцы спустя, у дверей дома
Изабеллы Дэлхаузи стояла весьма привлекательная особа лет двадцати пяти по
имени Кэт. Она уже нажала на звонок и теперь ждала, когда ей откроют.
Рассеянно водя взглядом по каменной кладке стены, она невольно отметила, что
местами камень выцветает. Над треугольным фронтоном, венчающим окно
тетушкиной спальни, камень слегка потрескался и кое-где облупился, как
струп, под которым образовалась свежая кожа. В этом медленном увядании есть
своя прелесть. Дом, как и все на свете, имеет право на естественное старение
— в пределах разумного, разумеется.
В целом этот дом был хорошо обихожен. Скромный, уютный, несмотря на
внушительные размеры. И широко известный гостеприимством. С чем бы вы ни
приходили сюда, вас неизменно встречали с улыбкой и предлагали бокал вина:
сухого белого — весной и летом, красного — осенью и зимой. А угостив,
внимательно выслушивали. Изабелла верила, что внимания заслуживает каждый.
Такая открытость делала ее убежденной сторонницей эгалитаризма, но не в том
смысле, который подразумевают современные приверженцы этой теории, полностью
игнорирующие нравственные различия.
Между добром и злом есть
разница
, — не уставала повторять Изабелла. Ей были чужды моральные
релятивисты, склонные никогда и никого не осуждать.
Встретив достойное
осуждения, мы должны осудить его
, — говорила она.
Изабелла была дипломированным философом и работала — теоретически неполный
день — редактором в журнале
Прикладная этика
. Труды ее не отнимали много
времени, но оплачивались плохо, впрочем, по вине самой Изабеллы,
предложившей покрывать растущие расходы на издание за счет полагающегося ей
жалованья. Деньги ее не заботили: унаследованные от матери — моей
благословенной американской матушки — акции компании
Луизиана и прибрежные
земли Мексиканского залива
давали доход, с лихвой покрывавший любые ее
потребности. По правде говоря, Изабелла была богатой женщиной, хотя ей и не
нравилось слово
богатая
, особенно когда речь шла о ней самой. Она была
равнодушна к тем материальным благам, которые могло дать богатство, но с
большим жаром относилась к тому, что называла мои маленькие проекты и на что
выделяла средства весьма солидные.
— И что же это за проекты? — спросила однажды Кэт.
— Благотворительность, — смущенно потупилась Изабелла. — Но
можно назвать это поизящнее. Например, меценатством. Меценатство — красивое
слово, правда?.. Но вообще я предпочитаю об этом помалкивать.
Кэт наморщила лоб. Многое в тете Изабелле было ей непонятно. Если ты
занимаешься благотворительностью, то почему бы так и не сказать?
— Человек должен быть скромным, — продолжала Изабелла.
Она не была поклонницей тайн и уверток, но полагала, что о сделанном добре
надо молчать. Упоминая свои благие дела, ты словно бы хвастаешься и
выставляешь себя напоказ. Именно это вызывает неловкость, когда читаешь
имена спонсоров на обложке оперных программок. Открыли бы они кошелек, если
б не перспектива увидеть свою фамилию в почетном списке? Изабелла полагала,
что вряд ли. Но если ради искусства надо играть на людском тщеславии, что ж,
можно пойти и на это. Ее имя ни в каких списках не значилось, и эдинбуржцы
не преминули отметить это.
Она скупа, — перешептывались в
обществе. — Никогда не пожертвует ни гроша
.
Разумеется, это было не так. Сплетники ошибались, как нередко бывает с теми,
кто не способен на щедрость. За один только год Изабелла, чье имя не
фигурировало в длинном списке дарителей, пожертвовала на нужды Шотландской
оперы восемь тысяч фунтов. Три — на постановку
Гензеля и Гретель
, пять —
на приглашение знаменитого итальянского тенора для участия в
Сельской
чести
, действие которой по замыслу постановщика было перенесено в Италию
тридцатых годов, так что хор выходил на сцену в форме чернорубашечников.
— Ваши фашисты пели премило, — сдержанно обронила Изабелла на
приеме, устроенном после премьеры.
— Они с удовольствием надевают эти костюмы, — сказал
хормейстер. — Думаю, потому, что они — только хор.
Эту реплику встретили хмурым молчанием. Кое-кто из
фашистов
ее расслышал.
— Ну разве что в малой степени. — Хормейстер потупился, уставив
взгляд в свой бокал. — А может, дело и не в этом. Да, возможно, не в
этом.
— Деньги, вот в чем проблема, — сказала Кэт. — Все упирается
в деньги.
— Как всегда, — откликнулась Изабелла, протягивая ей бокал.
— Да-да, — горячо продолжала Кэт. — Будь у меня возможность
заплатить как следует, наверняка нашелся бы кто-то способный меня заменить.
Но мне это не по карману. Я должна думать о бизнесе. И не могу идти на
убытки.
Изабелла кивнула. Кэт была владелицей магазинчика деликатесов,
расположенного совсем неподалеку, в Брантсфилде, и, хотя дело шло хорошо,
точно знала, как тонка грань, отделяющая доходное предприятие от убыточного.
В настоящее время у нее был только один помощник на полном жалованье, юнец
Эдди, вечно готовый расплакаться и постоянно угнетенный чем-то, чего Кэт, по
мнению Изабеллы, то ли не понимала, то ли предпочитала не обсуждать. Эдди
можно было оставить без присмотра, но лишь на короткое время, а не на полную
неделю, как это требовалось сейчас.
— Он сразу запаникует, — говорила Кэт. — Почувствовав
ответственность, он немедленно впадет в панику.
Кэт рассказала Изабелле, что приглашена на свадьбу, в Италию. Среди
приглашенных ее друзья, и ей очень хочется поехать. Венчание состоится в
Мессине, а потом все отправятся на север, в Умбрию, где уже снят на неделю
дом. Время года самое подходящее, погода будет божественная.
— Мне надо поехать, — объявила Кэт. — Я просто должна
поехать.
Изабелла улыбнулась. Кэт никогда не снизойдет до того, чтобы попросить об
услуге, но ведь так очевидно, куда она клонит.
— Думаю, — начала Изабелла, — думаю, я смогла бы опять
заменить тебя. В прошлый раз мне все очень понравилось. И, если память не
изменяет, я выручила побольше, чем удается тебе. Доходы магазина выросли.
— А ты, случайно, не обвешивала покупателей? — лукаво спросила Кэт
и, помолчав, добавила: — Я все это рассказала не для того, чтобы ты
посчитала себя обязанной... Вовсе не собиралась на тебя давить.
— Конечно не собиралась, — кивнула Изабелла.
— Но это было бы восхитительно! — затараторила Кэт. — Ты уже
в курсе всех наших дел. И Эдди ты очень нравишься.
Последняя фраза удивила Изабеллу. Ей казалось, что Эдди даже не смотрит в ее
сторону. Почти не заговаривает и точно уж не улыбается. Но мысль, что она
ему нравится, была приятна. Может быть, он почувствует к ней доверие, как
почувствовал его к Кэт, и тогда она чем-то ему поможет? Или с кем-нибудь
познакомит, ведь есть же всякие специалисты, а она — если потребуется —
оплатит их услуги.
Разговор перешел на детали. Кэт уезжает через десять дней. Хорошо бы
Изабелле зайти накануне — принять дела, посмотреть, какие есть в магазине
товары, и познакомиться с записями в книге заказов. В отсутствие Кэт должны
подвезти партию вин и салями — за этим нужно проследить особо. Надо обратить
внимание на чистоту прилавков и полок: это сложное дело, требующее
соблюдения тысячи разных правил. Эдди их знает, но за ним приходится
присматривать. У него, например, напряженные отношения с оливками, он всегда
норовит положить их в контейнеры для квашеной капусты.
— Боюсь, что это будет труднее, чем сидеть в кресле редактора
Прикладной этики
, — с улыбкой сказала Кэт. — Куда как труднее.
Возможно, и так, подумала Изабелла, но вслух ничего не сказала.
Многое в работе редактора шло по накатанной колее: рассылка писем
рецензентам и экспертам, обсуждение сроков с верстальщиками и типографами.
Все это было рутиной. Но чтение статей и работа с авторами требовали совсем
другого подхода. Тут нужны были интуиция и безграничное чувство такта.
Многолетняя практика показывала, что авторы отвергнутых работ чаще всего
жаждут мести. И чем беспомощнее и претенциознее опус — а таких было огромное
множество, — тем больше злится отвергнутый сочинитель. Одна такая
рукопись лежала сейчас на столе Изабеллы. Называлась статья
Оправдание
пороков
, и это заставило Изабеллу вспомнить книгу
Похвала греху
, которую
она недавно разбирала на страницах журнала. Но
Похвала греху
была
серьезным исследованием границ морализма и в конечном счете отстаивала
нравственность. Автор же
Оправдания пороков
шел иным путем, провозглашая,
что если порок отвечает глубинным потребностям личности, потакание ему
благотворно для человека. Порок можно оправдать — и даже признать
извинительным, — если речь идет о терпимом зле (пьянстве, обжорстве и
тому подобном), но мыслимо ли защищать те пороки, что имеет в виду автор?
Невероятно, пронеслось в голове Изабеллы. Как можно, например, высказываться
в пользу... Рассмотренные в статье порочные пристрастия промелькнули у нее в
голове, и она резко оборвала цепь размышлений. Пусть даже эти извращения и
прикрыты латинскими терминами, думать о них тяжело. Неужели люди и в самом
деле занимаются подобными гадостями? Да, вероятно, так оно и есть, но,
предаваясь пороку, они и подумать не могли, что выищется философ, готовый с
пеной у рта защищать их пристрастия. А вот, пожалуйста: профессор из
Австралии именно этому посвящает свою работу. Но как бы там ни было, она как
редактор несет ответственность перед читателями. И журнал не предоставит
места для защиты того, что защите не подлежит. Статья будет возвращена с
короткой запиской. Что-нибудь вроде:
Дорогой профессор, весьма сожалею, но Ваша работа не может быть
опубликована. Она шокировала бы читателей. И они обвинили бы меня в
поддержке Ваших теорий. Я в этом абсолютно уверена. Искренне Ваша Изабелла Дэлхаузи Выбросив мысль о пороках из головы, Изабелла сосредоточилась на делах Кэт.
— Пусть это и трудно, думаю, я справлюсь, — сказала она.
— Ты можешь и отказаться.
— Могу, но не откажусь, — ответила Изабелла. — Ты поедешь на
эту свадьбу.
— Я у тебя в долгу и постараюсь вернуть его сторицей. — Кэт
просияла улыбкой. — Стану на пару недель тобой, а ты сможешь уехать,
куда захочется.
— Тебе не дано стать мной, как мне — тобой. Мы никогда не знаем другого
достаточно, чтобы влезть в его шкуру. Иногда думаем, что знаем, но так ли
это?
— Не притворяйся, что не поняла, — возразила Кэт. — Просто я
поселюсь здесь на время, буду просматривать почту, отвечать на письма, ну и
так далее, а ты уедешь.
— Хорошо, я подумаю об этом, — кивнула Изабелла. — Но не
считай себя должницей. Я и так получу море удовольствия.
— Наверняка, — откликнулась Кэт. — Тебе понравятся
покупатели. Во всяком случае, некоторые.
Кэт засиделась, и они вместе поужинали, накрыв стол в комнате, выходящей
окном в сад, и любуясь последними лучами солнца. Стоял июнь — приближался
Иванов день, — и полной тьмы в Эдинбурге не было даже в полночь. Лето в
этом году запоздало, но зато теперь вошло в полную силу, и дни стояли
длинные, теплые.
— В такую погоду я делаюсь страшно ленивой, — пожаловалась
Изабелла. — Работа в твоем магазине — отличный способ взбодриться.
— А для меня Италия — идеальный способ расслабиться. Хотя свадьба тихой
не будет — какой угодно, только не тихой.
— А чья это все-таки свадьба? — спросила Изабелла. Она знала
нескольких друзей Кэт, но плохо их различала. Почему-то всех девушек зовут
Кирсти, а всех парней — Крэг, думалось ей, так как же в них разобраться?
— Замуж выходит Кирсти. Ты ее со мной видела. Раза два-три.
— Ах вот как, Кирсти!
— В прошлом году она преподавала английский на Сицилии, в Катании, и
познакомилась с итальянцем. Его зовут Сальваторе. Они влюбились и сразу
поладили.
Изабелла помолчала. Давным-давно, в Кембридже, она влюбилась в Джона
Лиамора, и они тоже сразу поладили. Настолько, что она даже вышла за него
замуж и выносила его измены, пока вдруг не стало ясно, что больше сил нет.
Но все эти Кирсти такие разумные. Они всегда делают правильный выбор.
— И чем он занимается? — спросила Изабелла.
Она почти не сомневалась, что Кэт об этом понятия не имеет. Удивительно, но
племянница обычно не имела ни малейшего представления о том, чем заняты в
жизни ее знакомые, равно как и желания это узнать. Для Изабеллы же это было
главным: это помогает разобраться в человеке.
— Кирсти сама не знает, — улыбнулась Кэт. — Ты удивишься, но
она говорит, что Сальваторе каждый раз отвечает на этот вопрос уклончиво.
Говорит, что участвует в отцовском бизнесе. Но что это за бизнес, она так и
не разобралась.
Изабелла в ужасе уставилась на Кэт. Ей было ясно, предельно ясно, что это за
бизнес.
— И ее это не беспокоит? — наконец выдохнула Изабелла. — Она
по-прежнему собирается за него замуж?
— А что тут особенного? — удивилась Кэт. — Разве это помеха
семейной жизни? Неужели так уж обязательно знать, в какой конторе сидит твой
муж?
— Но если эта... контора — штаб-квартира мафии? Тогда что?
— О какой мафии ты говоришь? — залилась смехом Кэт. — Это
нелепо. Откуда у тебя такие мысли?
Нелепы не мои мысли, а твое недомыслие, подумала Изабелла.
— Кэт, — сказала она. — Это Италия. Если на юге Италии
предпочитают молчать о своих делах, это значит только одно: речь идет о
мафии.
— Глупости! — Кэт с большим недоверием посмотрела на тетку. —
У тебя слишком развито воображение.
— А у Кирсти оно недоразвито, — парировала Изабелла. — Как
можно выйти за человека, который скрывает род своих занятий? Я никогда бы не
сделалась женой мафиози.
— Сальваторе не мафиози, — возразила Кошечка. — Он милый. Я
видела его несколько раз, и он мне понравился.
Изабелла опустила глаза. Доводы Кэт неопровержимо доказывали, что она
попросту не умеет отличить порядочного человека от преступника. А эту Кирсти
ждет горькое пробуждение. Можно представить себе, каким мужем окажется
красавчик мафиози. Ему нужна покорная, бессловесная жена, способная
закрывать глаза на его делишки. Шотландка вряд ли смирится с таким. Ей
захочется равенства и уважения, а Сальваторе лишит ее всего этого сразу же
после свадьбы. Кирсти на пороге несчастья, думала Изабелла, а Кэт этого не
понимает. Как не понимала своего бывшего дружка Тоби, с его фарфоровым
личиком и страстью к вельветовым брюкам цвета давленой земляники. Очень
возможно, что и Кэт вывезет из Италии итальянца. Что ж, это будет любопытно.
Когда дело касалось концертов в Королевском зале, у Изабеллы Дэлхаузи имелся
свой подход. В прошлом это был храм, и сиденья на огибавшей его с трех
сторон галерее исключали самую мысль о телесном комфорте. По мнению суровых
пастырей Шотландской церкви, прихожане всегда должны сидеть выпрямившись, и
уж в особенности тогда, когда проповедник одаривает их пылом своего
красноречия. Именно этому принципу подчинялось церковное убранство, и в
результате верхние ряды сидений не имели спинок, да и почти не позволяли
пошевелиться. А раз так, Изабелла посещала Королевский зал, только когда
удавалось купить билет вниз, туда, где стояли обычные стулья, а не узкие
сиденьица, и только в первые ряды, из которых эстрада была видна достаточно
хорошо.
Покупкой билета на этот концерт занимался ее приятель Джейми, а он отлично
знал все ее требования.
— Третий ряд партера. У среднего прохода. Лучшее место в зале, —
сказал он по телефону.
— А кто будет рядом? — поинтересовалась Изабелла. — Лучшее
место подразумевает и приятного соседа.
— Уверен, что сосед будет замечательным, — усмехнулся
Джейми. — Во всяком случае, я специально просил об этом.
— В прошлый раз рядом со мной оказался чудаковатый сотрудник
Национальной библиотеки. Тот, что отлично знает географию горной Шотландии и
постоянно вертится на концертах. По доброй воле рядом с ним никто не сядет.
Кажется, однажды на концерте Камерного оркестра его таки стукнули по макушке
свернутой в трубочку программкой. Поступок непростительный, но объяснимый.
Я, разумеется, на такое не способна. Никогда себе этого не позволяла. Ни
разу.
Джейми расхохотался. Эта манера изъясняться, обычная для Изабеллы, всегда
приводила его в восторг. Вокруг одни скучные буквалисты, а у нее свой угол
зрения, под которым все видится уморительно смешным.
— Может быть, это музыка так на него действует? — предположил
Джейми со смехом. — Мои ученики вечно вертятся.
Джейми был музыкантом. Играл на фаготе. И дополнял жалованье солиста
Камерного оркестра доходами от многочисленных частных уроков. Учениками были
в основном подростки, раз в неделю поднимавшиеся по крутой лестнице в его
квартирку на Сток-бридже. В основном это были способные ребята, но некоторых
толкала к музыке только железная воля родителей. Они-то и вертелись на уроке
либо глазели в окно.
Изабелла была близким другом Джейми, насколько это возможно при
пятнадцатилетней разнице в возрасте. Около полугода он был близок с Кэт.
Изабелла познакомилась с ним тогда и была страшно разочарована, узнав, что
племянница рассталась с приятным молодым человеком, которому к лицу
бледность и стрижка ёжиком. Порвала отношения Кэт, и Изабелле потребовалась
вся ее недюжинная выдержка, чтобы не укорять племянницу за то, что казалось
страшной ошибкой. Джейми был даром богов, чудом, посланным к нам на землю
прямо с Парнаса, а Кэт бросила его и даже не оглянулась. Ну мыслимо ли
такое?!
Несколько месяцев Джейми — Изабелла
...Закладка в соц.сетях
