Жанр: Любовные романы
Забытые истины
...рожке. А ведь Бен даже не заметил бы, если бы Чжан
не заставил его два с половиной часа копаться в себе. Эта маленькая шутка,
как ему казалось, абсолютно безобидна... Нет, не шутка. И не безобидная. А
все тот же разрушительный импульс, который одиннадцать лет назад чуть не
привел его к страшной трагедии.
Бен опустился на стул и уронил голову на руки. Ему стало жутко. Неужели?
Неужели он все тот же? Все тот же Бенджамин Рэдл, оказавшийся когда-то на
скамье подсудимых и оправданный ловким адвокатом? А ведь с того дня прошло
одиннадцать лет...
Стоял тихий теплый майский вечер. Алые лучи солнца проглядывали сквозь
листву деревьев, словно атласные ленты, вплетенные в ветви; рыжие облака
будто замерли в зареве заката. Люди куда-то исчезли с улиц, но без них было
еще лучше. Какое-то сладостное умиротворение было разлито в воздухе, пахло
летом и грядущей сухостью.
Бен возвращался домой с тренировки на час раньше обычного — в зале меняли
проводку и потому всех отпустили. Организм, впрочем, очень четко чувствовал
недостаток физической нагрузки. Ему было откровенно мало, и он настырно
требовал еще. Не зря говорят — спорт, если занимаешься им серьезно, тот же
наркотик. И Бен уже думал, где бы найти применение избытку энергии. Первое и
самое простое решение, пришедшее в голову почти сразу, зайти домой, взять
жену и пойти побегать. Берта обычно занималась этим самостоятельно,
поскольку Бен после вечерней тренировки оказывался в недееспособном
состоянии. Но сегодня обстоятельства сложились иначе. Можно провести время
вместе.
И он бодро шагал, любуясь небом, безмятежно покачивающимися одуванчиками,
которые пробились в трещины асфальта, и закатным солнцем, еще маячившим над
домами.
А еще вспоминались прошлогодние соревнования, безнадежно проигранные. Берта
тогда так расстроилась, чуть ли не больше него самого. Но поражение скрасила
последовавшая через две недели свадьба, в путешествие, правда, так и не
выбрались. Бен уже тогда, в девятнадцать лет, входил в сборную штата, и
тренер, разумеется, никуда его не отпустил. А терять место не хотелось.
Одним словом, пришлось отложить до лучших времен. А потом начались сборы в
Вашингтоне, а потом чемпионат Америки, удачный, впервые давший возможность
участвовать в мировом первенстве. Все цеплялось одно за другое. Бен месяцами
не появлялся дома. Правда, Берта не возмущалась по этому поводу, говоря, что
знала, за кого выходит замуж.
Другими словами, всех все устраивало. И Бен был относительно счастлив. Его
любили, его ждали, перед ним открылись новые спортивные перспективы. Чего же
еще желать парню в двадцать лет?
Бен открыл дверь и вошел в квартиру. Сначала он даже не понял, в чем дело.
Чьи-то ботинки у порога, незнакомая ветровка на вешалке.
— Берта? — позвал он слабо.
В спальне как будто послышался шум, потом звук глухого удара, словно что-то
упало на пол.
— Берта! — Все еще ни о чем не догадываясь, Бен толкнул дверь
комнаты. — У тебя что-то...
Она сидела на кровати абсолютно голая, лишь успев схватить рубашку, которую
теперь нервно теребила в руках. Волосы были растрепаны и закрывали лицо
беспорядочными прядями. Это лицо, которое он так любил, которое целовал.
Берта виновато опустила глаза, в ее позе сквозило напряжение
незавершенности. Пальцы рук едва заметно дрожали. Не успели. Не ждали так
рано.
А рядом с кроватью замер полуобнаженный Питер Хаксли, школьный приятель
Бена, его товарищ по философским изысканиям. Он довольно часто бывал в их
доме, пожалуй слишком часто. Разумеется, раньше никаких подозрений не
возникало. Чтобы красавица Берта легла в постель с этим очкариком? Да нет.
Исключено. Бен просто не видел в щуплом, сутулом приятеле конкуренции.
Официальная версия причины его частых визитов выглядела вполне убедительно:
Берта собиралась поступать в колледж и ей нужны были занятия по биологии.
Тем более Питер, едва Бен появлялся на пороге, собирал свои аккуратные
папочки и уходил, не имея дурной привычки утомлять своим присутствием
супругов, которые и так целый день друг друга не видели. Теперь он стоял,
согнувшись пополам и держа в руках брюки. Одну ногу он все-таки успел
засунуть в брючину, но в остальном выглядел так же, как и Берта.
Сомнений по поводу того, что здесь происходило за пять минут до появления
Бена, возникнуть просто не могло. Застал с поличным. Все молчали. Питер еще
по инерции пытался надеть штаны. Причем он как-то упустил из виду, что
натянул их только на одну ногу, и теперь бездумно пытался застегнуть молнию,
совершая автоматические движения. А Бен, созерцая эту отвратительную сцену,
чувствовал, как закипает. Никто так и не успел произнести ни слова. Избыток
энергии очень быстро нашел себе применение.
Бен налетел на Питера с такой яростью, что уже первым ударом отправил его в
нокаут, но этого ему, конечно, показалось мало. Голое беспомощное тело
хрустело под градом ударов, а несчастный даже не стонал, потому что сразу
потерял сознание. Бен же получал удовлетворение от этого звука истязаемой
плоти. Как спортсмен, он знал устройство человеческого организма и с
упоением думал о том, какую кость сломать следующей. Этот выродок больше не
встанет, никогда не встанет на ноги. И Бен двумя методичными ударами
раздробил одну за другой коленные чашечки.
А рядом в истерике вопила по-прежнему голая жена. Она пыталась оттащить
озверевшего мужа, но он даже внимания на нее не обращал.
— Что ты делаешь?! Бен, что ты делаешь?! Оставь его!
Берта как заведенная выкрикивала одни и те же слова, просто от ужаса. С
таким же успехом она могла бы визжать, ничего бы не изменилось. А Бен ничего
не понимал и только бил, бил, бил... Нет, он не хотел убить врага, он решил
лишь покалечить его. Что такое смерть? Конец пути. Ни за что эта паскуда не
дождется подобного подарка. Будет жить. Будет жить и мучиться.
Когда же стало ясно, что еще пара ударов — и парень просто отправится к
праотцам, Бен остановился и посмотрел на жену. Вероятно, вид у него был
страшный. Руки в крови Питера, глаза разве что молнии не метали. Берта
кинулась было к двери, но Бен одним прыжком преградил ей дорогу.
— Ах ты шлюха! — С этими словами он сильным, грубым толчком
опрокинул жену на кровать. — Тебе секса надо. Да я тебя до смерти...
Она закричала, но его широкая ладонь легла на ее губы.
— Молчи, иначе и тебя убью, — процедил сквозь зубы Бен. — Ему
давала и мне дашь.
Берта плакала, билась под его тяжелым телом, а Бен уже целовал ее грудь.
— Не на... — прорывались отдельные жалобные звуки.
Он не занимался сексом, он насиловал, охваченный приступом ярости, насиловал
собственную жену. И получал от этого несказанное удовольствие. Берта,
слабая, худенькая, трепыхалась в его руках, а Бен наслаждался собственным
издевательством. Она не хочет. Не хочет, но все равно никуда не денется.
Будет извиваться, будет всем своим существом выражать протест, но не сможет
противостоять его силе. Бен впервые в жизни переживал ощущение полного
господства над живым существом. Существом более слабым и потому беззащитным.
Берта побоялась кричать, ведь муж и вправду может ее убить, и отдавалась
молча. С невыразимым страданием в глазах. И это покорное молчание еще больше
распаляло Бена. Им владело желание подчинить себе ее каждое движение, каждый
взгляд. Хищнически измываться, причиняя жертве все новую и новую боль.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы благоразумные соседи не
вызвали полицию. Что происходило дальше, Бен не помнил и по сей день. На
следующее утро он очнулся в странной больничной палате с решетками на окнах,
в голубой рубахе, укрытый одеялом. У него жутко болела голова, руки,
особенно костяшки пальцев, и ноги. Потом ко всем этим прелестям добавились
еще и ужасные воспоминания. Так начался новый этап его жизни, главными
характеристиками которого стали апатия и абсолютное безразличие ко всему
происходящему. Питер Хаксли остался инвалидом, Берта не вынесла случившегося
и сошла с ума. Родные пробовали ее лечить, но она скончалась спустя три года
после разыгравшейся трагедии. А Бен? Бену отец нашел хорошего адвоката. Да,
собственно, и плохой бы, наверное, справился не хуже. Состояние аффекта.
Энцефалограмма выглядела скверно, чуть ли не как у эпилептика, поэтому у
судей не возникло никаких подозрений. Да и случай по всем показателям тянул
на типичный с той лишь разницей, что другие обманутые мужья избивали обоих —
и жену и любовника.
Бена отправили в реабилитационный центр. Курс, конечно, он прошел, но это не
слишком помогло. Осознание собственной вины травило душу. Перед мысленным
взором постоянно стояли две сцены: побои и насилие. Насилие над человеком,
которого любил и который теперь находится в психушке. А еще чувство
собственного ничтожества.
Выпущенный под надзор медиков, Бен беспомощно шатался по улицам родного
Майами и не находил себе места. История, впрочем, не получила огласки,
поэтому косые взгляды его не преследовали, но... Жить стало тошно. Глядеть
на мир с каждым днем — все сложнее и сложнее. Открывать глаза по утрам,
чтобы осознавать всю глубину своего падения, — невыносимо. А ведь ему
было только двадцать.
Силы его таяли. Врачи назначали новые антидепрессанты, витамины и бог знает
что еще, но все это, конечно, не могло поставить на ноги человека, который
уже не жил, а существовал. Бен стал пить, чтобы забыться. Алкоголь не
сочетался с принимаемыми препаратами, принося ему еще и физические
страдания. Но собственные муки служили хоть каким-то оправданием тех,
которые теперь испытывали Питер и Берта. Бен словно хотел сказать:
Посмотрите, и мне тоже плохо, как и вам
. Однако он прекрасно понимал, что
сам выбирает страдания, а люди, которых он искалечил, на них обречены.
О спорте теперь, разумеется, не могло быть и речи. Бен возненавидел свое
тело. То тело, которое било и насиловало, пользуясь вложенной в него наукой.
Все чаще в голову приходила мысль: возможно, не занимайся он спортом,
последствия были бы не так ужасны. Даже не возможно, а абсолютно точно. Он
просто не знал бы, куда и как бить. Но сделанного, увы, не воротишь.
И Бен издевался над своим ненавистным телом. Он специально изводил себя
голодовками и с радостью отмечал, как тают мышцы, эти смертоносные жгуты под
кожей, наращиванию которых была посвящена чуть ли не вся жизнь, начиная с
шестилетнего возраста. Как вваливаются глаза, истончаются черты лица.
Другая проблема была связана с тем, что Бен теперь не знал, чего от себя
ожидать. Если бы ему за год до случившегося рассказали, что он способен на
подобные вещи... Да что вы! Нет, конечно. Бен просто-напросто не поверил бы.
Но теперь перед ним встал вопрос самопознания. Он неожиданно выяснил, что не
умеет себя контролировать. В таком ракурсе измывательства над организмом
имели и еще одну положительную, как ему тогда казалось, сторону, а именно:
недееспособность. Сложно сломать кому-то кости, если от слабости едва ноги
таскаешь. И Бен медленно изводил себя.
Как раз в конце этого страшного года его и подобрал только что
иммигрировавший Чжан Юн Чжо. Причем подобрал в прямом смысле слова.
Набравшись в очередной раз, Бен шатаясь возвращался домой. Ему было так
тоскливо, так горько, что до боли хотелось поделиться своим горем с
окружающими. На следующий день он, само собой, уже бы и не вспомнил той
околесицы, которую нес, но ее услышал Чжан.
— Я ее любил! — кричал Бен со слезами на глазах посреди абсолютно
пустой улицы. — Я... ее... любил! Она мне дороже жизни была. А потом
этот пришел. Я их чуть не убил... Не подходите ко мне! Прочь, я знаю
тэквондо, я опасен. Прочь, говорят вам! Я ее любил. — И Бен размахивал
руками, стараясь отогнать от себя воображаемых прохожих.
Сложно было что-либо разобрать в этом пьяном бреде, и, наверное, увидев
шатающегося американца, Чжан в другой ситуации поспешил бы убраться подобру-
поздорову, но он услышал знакомое слово — тэквондо. И парень его
заинтересовал.
Со следующим восходом для Бена началась новая жизнь. Кореец первым делом
установил очень жесткий контроль за действиями своего подопечного. Сделать
это было в общем-то не сложно, потому что впавший в мазохизм Бен, по сути,
подсознательно стремился к подчинению. Лекарства и алкоголь были сразу
исключены из
рациона
. Нормальный завтрак, обед и ужин. Бен пытался
противиться подобному диктату не столько из желания не подчиняться, сколько
по причине уже приобретенной зависимости, хотя и слабой. Но Чжан был
непреклонен. Будучи физически более сильным, он справлялся с Беном,
практически не напрягаясь, и просто запирал его. Правда, тот начинал петь
что-нибудь невразумительное или ругаться, однако Чжан, человек очень
терпимый, спокойно засыпал и под гимн США и под вой сирены
скорой помощи
,
который Бену почему-то особенно нравилось изображать.
Но бунтарский период прошел очень быстро. Буквально за одну неделю. И Бен
стал присматриваться к новому знакомому, который взял на себя заботы о нем.
Сдержанный, уравновешенный, Чжан предстал перед ним во всем великолепии по-
настоящему гармоничного человека. Человека, себя познавшего. Он ни разу не
повысил голоса, ни разу не ударил, хотя вполне имел на это право, поскольку
Бен не всегда вел себя адекватно, а если точнее, то пытался пробиваться к
выходу из квартиры единственным доступным ему способом — кулаками.
Начались беседы, потом душевные излияния. Чжан слушал, вникал. Целыми днями
сидел и только осмысленно кивал. А Бен изо всех сил старался нарисовать свой
собственный образ как можно менее привлекательным. Вот тогда он впервые
услышал короткое, но емкое:
— Не лги.
После того как это мистическое сочетание звуков было повторено несколько
раз, желание говорить неправду как-то резко отпало, в результате чего
общение сделалось более продуктивным. Чжан не просто слушал, он вникал в
подробности, выясняя самые тонкие нюансы чувств. Просил рассказать о
детстве, юности, обо всем, что первым приходило в голову. Наверное, за всю
свою предыдущую жизнь Бен не говорил столько, как в тот месяц. Он еще раз
побыл ребенком, потом подростком, потом юношей. И еще раз... избил Питера и
изнасиловал жену. Но теперь в тот страшный вечер он был не один. Чжан словно
стоял рядом, держа свою тяжелую руку на его плече. Кореец пошел с ним и
дальше. Медкомиссии, суд. У Бена появилось ощущение, что этот человек
пережил все то же самое. Он сидел на скамье подсудимых и не смел поднять
глаза, потому что в зале находились родители обоих покалеченных людей. Он
был в реабилитационном центре и лицемерно улыбался врачам на консилиуме,
лишь бы скорее убраться из этого места, где все напоминало о случившемся. И
Бен неожиданно понял, что больше не одинок. К тому же он теперь выговорился
и увидел в глазах Чжана не ненависть и отвращение, а искреннее сочувствие.
Бен снова поверил в себя, поверил в то, что еще не все потеряно.
Кореец объяснил ему суть произошедшего.
— Виноват не ты. — Бен и по сей день помнил эти слова, вернувшие
его тогда к жизни. — Виноваты твои учителя. Ты ведь даже не знаешь, что
такое тэквондо. Оно появилось лишь недавно, в середине двадцатого века.
Известные приемы разных стилей, разных традиционных единоборств просто
соединили. И получился спорт, а не искусство. А раньше человека начинали
учить не с ударов и стоек, а с умения управлять собой, своими эмоциями. И
лишь тогда, когда он овладевал им в совершенстве, в его тело начинали
вкладывать боевую науку. То же самое у китайцев и японцев. Поэтому сложно
представить себе восточного воина, бросающегося очертя голову на людей. Но
когда все это попало в Европу и Америку, никто, разумеется, не заботился о
правилах. Западные люди вообще склонны усваивать форму без содержания.
Начали открываться школы боевых искусств, причем платные, где как-то не с
руки стало начинать с выдержки. Ведь в конце концов может лопнуть терпение
родителей, которые хотят видеть, как их чадо ломает доски. И чем быстрее,
тем лучше. Ты не единственный такой. Тебя не научили управлять своими
эмоциями, но зато дали мощное оружие. Очень опасное сочетание, жертвой
которого ты и стал.
Чжан еще много говорил. А Бен, проникаясь доверием к нему, ловил каждое
слово. На исходе второго месяца он попросился в ученики. Кореец согласился,
но с двумя условиями: полное подчинение и отсутствие верхнего предела — то
есть когда закончится обучение, определяет тренер. Уже очень скоро Бен почти
полностью вернулся к нормальной жизни. Правда, теперь она сильно отличалась
от прежней. Чжан стал учить его самоанализу на основе одного замечательного
правила: нет случайных поступков в поведении человека. Личность, ее
положительные и отрицательные качества присутствуют во всем: читаешь ли ты
книгу, сидишь ли на стуле, готовишь ли завтрак — это всегда ты. А из
подобного положения вытекала необходимость анализировать даже самые мелкие,
незначительные на первый взгляд действия. Бену сначала было сложно к этому
привыкнуть. Следить за собой двадцать четыре часа в сутки! Следить
пристально, как не смог бы никто со стороны, ведь другому неведомы чужие
мысли. А Чжан советовал делать упор именно на мысли, поскольку любое внешнее
действие в конечном счете является их результатом. Это было очень сложно
хотя бы потому, что мыслит человек зачастую слишком быстро. Какая-то идея,
переплетенная с чувствами, может пронестись в голове стремительно, на первый
взгляд не оставив следа. Но потом вдруг выяснится, что именно она засела где-
нибудь в подсознании и стала управлять поведением. Вот как теперь. Ведь
наверняка в тот день Бен, увидев Делию, отметил для себя, что она красива,
элегантна, не похожа на обычного репортера. Но эта исходная мысль ускакала,
не будучи замеченной. А ведь именно с нее все началось. Чжан прав: будь на
месте мисс Шерри мисс Дадли, Бен и не посмотрел бы в ее сторону. Пусть бы
поносила спорт, судей, соревнования, что угодно. Но ему захотелось обратить
на себя ее внимание. Вот и доверяй себе после этого. Ведь внешне все
выглядело очень логично: она оскорбила достоинство спортсмена, он ответил,
защищая его. А на самом-то деле! Не все так просто. Бен только одного понять
не мог, как Чжану удается, даже не находясь на месте событий, потом
выискивать в ученике такие тайные мысли, которых тот и сам за собой не
знает. Например, сегодня. Ведь кореец даже на соревнованиях не был, сидел
дома, в Атланте. Временами Бену казалось, что достичь уровня Чжана просто
нереально. Для этого нужно было родиться в Корее.
И вот теперь он сидел один в опустевшей кухне и думал над только что
открытой истиной. Наставник прав: желая созидать, желая союза с женщиной,
Бен снова обратился к вещам пусть не столь страшным, как побои и насилие, но
в сущности имеющим ту же природу. А это действительно
мы уже проходили
,
как корректно выразился Чжан. В тот страшный вечер отправной точкой в
сознании Бена тоже была созидательная мысль. Это его жена и его семья. Не
случайно он сначала бросился на Питера, словно желая ликвидировать причину
разрушения. И лишь потом, когда голова уже не работала абсолютно, дошло дело
до жены. Так что же? История повторяется?
Бен встал и прошелся по кухне. Спать ему теперь не хотелось совершенно,
усталость как рукой сняло. Неужели все по той же проторенной дорожке? Как
страшно. Он снова почувствовал отвращение к самому себе. Ведь прошло столько
лет! Десять лет упорного самоконтроля. И все равно, когда дошло до реальных
действий, до практики взаимоотношений, он сделал человеку больно. Сделал
холодно и расчетливо, определил, куда бить, где слабое место, и нанес удар.
Стало жутко. Обхватив голову руками, Бен сильно надавил на уши, чтобы
создать ощущение глухой, беспросветной тишины. Эта своеобразная блокировка
внешних воздействий иногда помогала ему думать. А если еще закрыть глаза, то
вообще мир словно переставал существовать. Оставалось лишь ощущение тепла и
вертикального положения в пространстве. И в этот момент тяжелая рука легла
на плечо. Бен открыл глаза, повернулся. Перед ним стоял Чжан, легким кивком,
не произнося ни слова, он велел следовать за собой. И Бен, опустив руки,
подчинился.
В комнате, оборудованной под спортзал, было темно. Сюда, на четырнадцатый
этаж, не проникали огни улиц и вывесок. Только холодный свет луны и звезд.
Через широкие распахнутые окна в комнаты глядело небо. Огромное, затянутое
тучами. Бледнела луна, мутная, желтая, болезненно-туманная. Порыв ледяного
ветра налетел на Бена, словно тысячи мелких иголочек вонзились в кожу.
Чжан стал в стойку, исходное положение для тэгук-сам-джан.
— Прости, я оставил тебя одного. Я был не прав, и мы будем учиться
вместе.
И снова, как одиннадцать лет назад, Бен почувствовал, что не одинок. Он
встал позади учителя. И через минуту стремительные незамысловатые движения,
которые в Корее с пеленок известны каждому ребенку, наполнили комнаты.
Изменчивые, как само пламя, стремительные, как порывы огненного поветрия
пожара, страшные и таящие в себе стихию разрушения. И каждый раз к концу
бесконечно повторяемого комплекса упражнений расходившееся тело нужно было
смирить, обуздать, заставить себе подчиняться. И Бен как никогда остро
почувствовал свое внутреннее пламя. Оно стремилось излиться, всякий раз
находя выражение в точности ударов. Каждый из них, обращенный против
человека, мог отнять жизнь. И злоба внутри ярилась, бесилась, не находя
жертвы. Ладони рассекали пустоту пространства, удары и приемы словно
поглощались воздухом. Бен чувствовал, как огонь горит, как он жжет изнутри,
и распалял его еще больше. Чтобы познать природу собственной ярости, чтобы
подчинить себе ее энергию и обратить во благо. Он изучал ее в каждом порыве,
в каждом движении, как изучают врага. Все кругом слилось в этой непримиримой
борьбе человека со своим страшным
я
. Бен уже не видел ни зала, ни Чжана,
ни черного купола в распахнутых окнах. Он словно глядел в самого себя, перед
его глазами мерцал костер, живой, хитрый, мечущий искры и не желающий быть
укрощенным. Эта бестия менялась с невероятной скоростью, то обращаясь в
шакала со зловеще горящими глазами, то оборачиваясь орлом, падающим с небес
на землю. А еще Бен знал, чувствовал, что где-то рядом идет такая же борьба.
Учитель был с ним, и иногда он словно видел через тонкую грань собственного
сознания, как чуть поодаль горит чужой костер и Чжан, весь покрытый
капельками пота, стремительно налетает на него, уворачивается, избегая
обжигающих вспышек. Эта пляска страсти и воли, противостоящих друг другу,
завораживала, вселяла надежду. Ведь если ты познал своего врага, то сможешь
и справиться с ним.
Наконец Бен почувствовал, что его собственное пламя становится
предсказуемым. Глядя на него, он уже знал, куда в следующее мгновение
метнется огненный язык, он уже видел, как ярость съеживается, готовясь к
новому нападению. И укрощать ее стало легче. С каждым движением пламя
выглядело все более безобидным. И вот оно обернулось крохотной свечой.
Огонек ее мерцал ровно, спокойно, разливая вокруг слабый свет. И Бен открыл
глаза.
Стоял вечер. Все такой же темный, но небо... Небо было звездным. Луна,
большая белая луна, сияла на его склоне лукавым глазом. И Бен понял, что
прошли минимум сутки.
Чжан сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел на него. Смотрел с улыбкой.
— Ты устал, иди спать.
И только тут Бен почувствовал, что действительно устал. Смертельно устал от
этой схватки с невидимым противником. Обновленное тело, избавленное от гнета
разрушительных страстей, словно переродилось. В нем больше не было
ненависти, злобы, в нем царила гармония ровного горения свечи.
Бен сделал шаг вперед по направлению к двери, но его повело в сторону. Чжан
успел подхватить ученика.
— Ты привыкнешь, — улыбнулся он. — Ты привыкнешь управлять
своим телом.
Бен не совсем понял, что тренер имеет в виду, и удивленно посмотрел на него.
— Я помогу тебе расслабиться.
— Но... но почему?.. — Бен испытывал странное онемение, руки и
ноги отказывались двигаться.
— Тебе так сложно идти не от того, что ты устал, — пояснил
Чжан. — Просто раньше ярость управляла твоими движениями ничуть не
меньше разума. А теперь ее не стало. Можно считать, половина привычных
нервных связей исчезла. Но ты научишься. И это прекрасно. Поверь мне... это
прекрасно — осознавать, что отныне ни одно твое действие не несет в мир
разрушения.
5
Делия уже около часа наблюдала за этими маленькими прохвостами. Нет, они
неспроста стоят здесь и не детские игры у них на
...Закладка в соц.сетях
