Жанр: Любовные романы
Поющие в терновнике
... захохотал
Фрэнк, от чего настроение красавицы отнюдь не стало лучше, и, перейдя лужу,
она круто свернула в другую сторону. Отец Ральф спустил Мэгги наземь.
— Вот ей-богу, она бы рада вас убить, — сказал Фрэнк. Он был в
восторге от этой встречи и от рассчитанной жестокости отца Ральфа. Такая
красавица и такая гордая, кажется, ни один мужчина перед ней не устоит, даже
и священник, а вот отец Ральф безжалостно сокрушил ее веру в себя, в силу
дерзкой женственности, которая служила ей оружием. Как будто он, священник,
ненавидит ее и все, что она олицетворяет, этот женский мир, утонченный и
таинственный, куда Фрэнку еще не случилось проникнуть. Уязвленный словами
матери, он очень хотел, чтобы мисс Кармайкл его заметила: как-никак, он
старший сын наследника Мэри Карсон, а она даже не удостоила его взглядом,
будто его и нет вовсе. Она была поглощена этим попом, а ведь он существо
бесполое. Хоть и высокий, и смуглый, и красавец, а все равно не мужчина.
— Не беспокойтесь, она так просто не угомонится, — язвительно
усмехнулся отец Ральф. — Она ведь богата и в ближайшее воскресенье всем
напоказ пожертвует церкви десять фунтов. — Он засмеялся, глядя на
изумленное лицо Фрэнка. — Я не намного старше вас, сын мой, но хоть я и
священник, а человек очень даже практический. Не ставьте это мне в укор;
просто я много в жизни повидал.
Ипподром остался позади, они вышли на площадь, отведенную для всевозможных
увеселений. И Фрэнк и Мэгги вступили сюда, как в волшебную страну. Отец
Ральф дал Мэгги целых пять шиллингов, у Фрэнка — пять фунтов; какое счастье,
когда можешь заплатить за вход в любой заманчивый балаган. Народу полным-
полно, всюду снует детвора, круглыми глазами глядит на завлекательные,
подчас довольно неуклюже намалеванные надписи над входом в потрепанные
парусиновые шатры:
Самая толстая женщина в мире
;
Принцесса-Гурия, Танец
со змеями (спешите видеть, она разжигает ярость Кобры!)
;
Человек без
костей из Индии
;
Голиаф, Величайший Силач на Земле
;
"Русалка Фетида, Морская Дева. Дети выкладывали монетки и зачарованно
глядели на все эти чудеса и не замечали, как потускнела чешуя русалки и как
беззубо ухмыляется кобра.
В дальнем конце площадки, во всю ее ширину — огромный шатер, перед ним
высокий дощатый помост, а над помостом протянуто размалеванное полотнище,
подобие фриза, с которого грозят зрителям нарисованные фигуры. И какой-то
человек закричал в рупор собравшейся толпе:
— Внимание, господа публика! Перед вами знаменитая команда боксеров
Джимми Шармена! Восемь лучших в мире боксеров! Храбрецы, испытайте свои
силы, победитель получает денежный приз!
Женщины и девушки стали выбираться из толпы, и так же поспешно со всех
сторон подходили мужчины, молодые парни и подростки теснились к самому
помосту. Торжественно, совсем как гладиаторы, выходящие на арену в цирке
древнего Рима, вереницей выступили на помост восемь человек и стали:
перебинтованные в запястьях руки уперлись в бока, ноги расставлены, —
стоят, красуются под восхищенные ахи и охи толпы. На всех черные, в обтяжку,
фуфайки и длинные трико, а поверх тоже облегающие серые трусы до половины
ляжек, — Мэгги решила, что они вышли в нижнем белье. На груди у всех
белыми большими буквами выведено:
Команда Джимми Шармена
. Они разного
роста — есть и очень высокие, и средние, и низенькие, но все на редкость
крепкие и складные. Болтают друг с другом, пересмеиваются, небрежно
поигрывают мускулами, словом, прикидываются, будто обстановка самая что ни
на есть будничная и общее внимание ничуть им не льстит.
— Ну, ребята, кто примет вызов? — орал в рупор зазывала. —
Кто хочет попытать счастья? Прими вызов, выиграй пятерку! — опять и
опять вопил он, и крики его перемежались гулкой дробью барабана.
— Принимаю! — крикнул Фрэнк. — Иду! Иду! Отец Ральф хотел
было его удержать, но Фрэнк стряхнул его руку, а вокруг в толпе, кто
поближе, засмеялись, увидав, что храбрец небольшого росточка, и начали
добродушно подталкивать его вперед.
Один из команды дружески протянул руку и помог Фрэнку взобраться по крутой
лесенке на помост и стать рядом с восьмеркой, а зазывала с величайшей
серьезностью объявил:
— Не смейтесь, господа публика! Он не очень велик ростом, зато первый
охотник сразиться. Сами знаете, не тот храбрец, кто великан, а тот великан,
кто храбрец! Ну-ка, вот малыш принял вызов, а вы, верзилы, что жметесь? Кто
примет вызов и выиграет пятерку, кто померяется силами с молодцами Джимми
Шармена?
Понемногу набрались и еще охотники — молодые парни смущенно мяли в руках
шляпы и почтительно глядели на стоящих рядом профессионалов, на избранных и
недосягаемых. Отцу Ральфу очень хотелось посмотреть, чем все это кончится,
но ничего не поделаешь, давно пора увести отсюда Мэгги, решил он, опять
подхватил ее, круто повернулся и пошел было прочь. Мэгги завизжала и с
каждым его шагом визжала все громче; на них уже глазели, это было очень
неловко, хуже того — неприлично, ведь отец Ральф лицо в городе всем
известное.
— Послушай, Мэгги, я не могу повести тебя туда! Твой отец спустит с меня шкуру — и будет прав!
— Я хочу к Фрэнку, я хочу к Фрэнку! — во все горло завопила Мэгги,
она отчаянно брыкалась и пыталась укусить его руку.
— Вот бред собачий! — сказал отец Ральф. И покорился неизбежному,
нашарил в кармане мелочь и двинулся ко входу в балаган, косясь по сторонам —
нет ли тут кого из мальчиков Клири; но никого из них не было видно — должно
быть, состязаются в искусстве набросить подкову на гвоздь либо уплетают
пирожки с мясом и мороженое.
— Девочке сюда нельзя, святой отец, — удивленно и негодующе сказал
зазывала.
Отец Ральф возвел глаза к небу.
— Я и рад бы уйти, научите — как? На ее крик сбежится вся
джиленбоунская полиция, и нас арестуют за жестокое обращение с ребенком. Ее
старший брат будет бороться с одним из ваших молодцов, ей непременно надо
посмотреть, как он выйдет победителем.
Тот пожал плечами.
— Что ж, святой отец, не мое дело с вами спорить, верно? Только ради...
э-э... только, сделайте милость, глядите, чтоб она не путалась под ногами.
Нет-нет, уберите свои деньги, Джимми с вас денег не возьмет.
Балаган заполняли мужчины и мальчишки, все теснились к арене посередине;
крепко сжимая руку Мэгги, отец Ральф отыскал свободное место позади всех, у
брезентовой стенки. Воздух был сизый от табачного дыма, и славно пахло
опилками, которыми туг для чистоты посыпали пол. Фрэнк был уже в перчатках,
ему предстояло драться первому.
Добровольцу из толпы случается, хоть и не часто, выдержать схватку с боксером-
профессионалом. Правда, команда Джимми Шармена была не бог весть что, но в
нее входили и несколько первоклассных боксеров Австралии. Из-за малого роста
Фрэнка против него выставили боксера наилегчайшего веса — Фрэнк уложил его с
третьего удара и вызвался сразиться с кем-нибудь еще. К тому времени, когда
он дрался с третьим из команды, об этом прослышали на площади, и в балаган
набилось полно народу, яблоку некуда упасть.
Противникам почти не удавалось задеть Фрэнка, а немногие их удары, попавшие
в цель, только разжигали постоянно тлеющую в нем ярость. Глаза у него стали
бешеные, он весь кипел, в каждом противнике ему чудился Пэдди, в
восторженных воплях зрителей слышалась одна могучая песнь:
Бей! Бей! Бей!
Ох, как он жаждал случая подраться, до чего недоставало ему драки с тех
самых пор, как он попал в Дрохеду! Драться! Он ведь не знал иного способа
излить боль и гнев — и когда валил противника с ног, ему слышалось, могучий
голос твердит уже иную песню:
Убей! Убей! Убей!"
Потом против него выставили настоящего чемпиона-легковеса, которому велено
было держать Фрэнка на расстоянии и выяснить, так ли он хорош в дальнем бою,
как в ближнем. У Джимми Шармена заблестели глаза. Он всегда был начеку — не
сыщется ли новый чемпион, и на таких вот представлениях в глухих городках
уже открыл несколько звезд
. Легковес выполнял что велено, и ему
приходилось туго, хоть руки у него были длиннее, а Фрэнк, одержимый одним
неистовым желанием — свалить, одолеть, прикончить, — видел одно: враг
неуловим, все приплясывает, все ускользает — и преследовал его неотступно. И
из каждого захвата и из града ударов извлекал все новые уроки, ибо
принадлежал к той странной породе людей, что даже в порыве страшнейшей
ярости способны думать. И он продержался весь раунд, как ни жестоко отделали
его опытные кулаки чемпиона; глаз у него заплыл, бровь и губа рассечены. Но
он выиграл двадцать фунтов — и уважение всех зрителей.
Улучив минуту, Мэгги вывернулась из рук отца Ральфа и кинулась вон из
балагана, он не успел ее удержать. Вышел следом и увидел, что ее стошнило и
она пытается вытереть крохотным носовым платком забрызганные башмаки. Он
молча подал ей свой платок, погладил огненную головку, которая вздрагивала
от рыданий. В балагане его и самого мутило, но увы, сан не позволял давать
себе волю на людях.
— Хочешь подождать Фрэнка или, может быть, пойдем?
— Обожду Фрэнка, — прошептала Мэгги и прислонилась к его боку,
благодарная за это ненавязчивое сочувствие.
— Не понимаю, откуда у тебя такая власть над моим несуществующим
сердцем? — сказал он в раздумье, полагая, что она, ослабевшая, жалкая,
не слушает, и, как многие, кто живет в одиночестве, уступая потребности
высказать свои мысли вслух. — Ты ничуть не похожа на мою мать, сестры у
меня никогда не было, просто не пойму, что же это такое в тебе и в твоем
несчастном семействе... Очень трудно тебе живется, моя маленькая Мэгги?
Из балагана вышел Фрэнк, промахивая платком рассеченную губу, бровь
залеплена куском пластыря. Впервые за все время их знакомства лицо у него
счастливое — должно быть, так выглядит большинство мужчин после того, что
называется неплохо провести ночь с женщиной
, подумал священник.
— Почему тут Мэгги? — свирепо спросил Фрэнк, еще взвинченный после
боя.
— Удержать ее можно было бы только одним способом: связать по рукам и
ногам и, конечно, заткнуть рот кляпом, — едко ответил отец Ральф; не
очень-то приятно оправдываться, но, пожалуй, Фрэнк и на него может кинуться
с кулаками. Он опасался вовсе не Фрэнка, но скандала на людях. — Она
испугалась за вас, Фрэнк, и хотела быть поближе, своими глазами убедиться,
что с вами ничего худого не случилось. Не надо на нее сердиться, она и без
того переволновалась.
— Не смей рассказывать папе, что ты сюда совалась, — сказал сестре
Фрэнк.
— Если не возражаете, может быть, на этом закончим нашу
прогулку? — предложил священник. — Я думаю, всем нам не помешает
отдохнуть и выпить горячего чаю у меня дома. — Он легонько ущипнул
Мэгги за кончик носа. — А вам, молодая особа, не помешает еще и
хорошенько вымыться.
Пэдди весь день состоял при сестре, и это была сущая пытка, Фиона никогда им
так не помыкала; старухе надо было помогать, когда она, брюзжа и фыркая,
пробиралась во французских шелковых туфельках по джиленбоунской грязи;
улыбаться и что-то говорить людям, которых она удостаивала кивком свысока;
стоять рядом, когда она вручала победителю главного заезда Джиленбоунский
приз — изумрудный браслет. Пэдди, хоть убейте, не понимал, с какой стати,
чем бы вручить кубок с золотой пластинкой и солидную сумму наличными, все
призовые деньги ухлопали на женскую побрякушку, — слишком чужда была
ему сугубо любительская природа этих состязаний; подразумевалось, что люди,
занимающиеся конным спортом, не нуждаются в презренном металле и могут
пустить выигрыш на ветер ради женщины. Хорри Хоуптон, чей гнедой мерин
Король Эдуард выиграл этот изумрудный браслет, в прошлые годы уже стал
обладателем других браслетов — рубинового, бриллиантового и сапфирового, но
сказал, что не успокоится, пока не наберет полдюжины: у него была жена и
пять дочерей.
В крахмальной сорочке и целлулоидном воротничке Пэдди было не по себе, он
парился в плотном синем костюме, желудок, привычный к баранине, плохо
мирился с экзотической сиднейской закуской из крабов и моллюсков, которую
подавали к шампанскому на торжественном завтраке. И он чувствовал себя дурак
дураком и не сомневался, что вид у него дурацкий. Его лучший костюм плохо
сшит и откровенно старомоден, так и разит глубокой провинцией. И все вокруг
ему чужие — все эти шумные, напористые скотоводы, и их солидные высокомерные
жены, и долговязые, зубастые молодые женщины (в них и самих есть что-то
лошадиное) — все эти сливки того, что местный
Бюллетень
именует
скваттократией
. Ведь они изо всех сил стараются забыть о тех днях, когда в
прошлом веке они переселились сюда, в Австралию, и захватили обширные земли,
которые потом, с созданием Федерации и самоуправления, власти молчаливо
признали их собственностью. Эта верхушка вызывает в стране всеобщую зависть,
эти люди образовали свою политическую партию, посылают своих детей в
аристократические школы в Сиднее, запросто принимают у себя принца
Уэльского, когда он является в Австралию с визитом. А он, Пэдди
Клири, — простой человек, рабочий. И ничего у него нет общего с этими
колониальными аристократами, слишком неприятно напоминают они ему семейство
его жены.
И когда вечером в гостиной отца Ральфа он застал Фрэнка, Мэгги и самого
хозяина у пылающего камина — спокойных, довольных, сразу видно, провели день
беззаботно и весело, — его взяла досада. Ему отчаянно не хватало
незаметной, но надежной поддержки жены, а сестру он терпеть не мог, пожалуй,
не меньше, чем когда-то в раннем детстве, в Ирландии. И вдруг он заметил
пластырь над глазом Фрэнка, его опухшее лицо, и несказанно обрадовался
предлогу для вспышки.
— Ты как же это покажешься матери на глаза в таком виде? — заорал
он. — Чуть за тобой не уследи, ты опять за старое, кто на тебя косо ни
поглядит, сразу лезешь а драку.
Пораженный отец Ральф вскочил, раскрыл было рот — примирить, успокоить, но
Фрэнк опередил его.
— Я на этом заработал деньги, — очень тихо сказал он, показывая на
пластырь. — Двадцать фунтов за несколько минут, тетушка Мэри нам с
тобой двоим за месяц столько не платит! Нынче в балагане Джимми Шармена я
уложил троих классных боксеров и продержался целый раунд против чемпиона в
легком весе. И заработал себе двадцать фунтов. Может, по-твоему, мне и не
следует этим заниматься, а только нынче сколько народу там было, все меня
зауважали!
— Управился с парочкой выдохшихся перестарков на захолустном
представлении да и возгордился? Пора подрасти, Фрэнк! Понятно, росту в тебе
уже не прибавится, но хоть бы ради матери постарался ума прибавить!
Как побледнел Фрэнк! Лицо — точно выбеленная непогодой кость. Выслушать
жесточайшее оскорбление, да еще от кого — от родного отца, и нельзя ответить
тем же. Он задыхался, еле пересиливая себя, чтобы не пустить в ход кулаки.
— Никакие они не перестарки, папа. Ты не хуже меня знаешь, кто такой
Джимми Шармен. И сам Джимми Шармен сказал, из меня выйдет классный боксер,
он хочет взять меня в команду и сам будет тренировать. Да еще станет мне
платить! Может, росту во мне и не прибавится, зато силы хватает, я кого
хочешь разделаю под орех — и тебя тоже, ты, вонючий старый козел!
Пэдди прекрасно понял намек, скрытый в последних словах, и тоже страшно
побледнел.
— Да как ты смеешь!
— А кто ж ты есть? Скот похотливый! Ты что, не можешь оставить ее в
покое? Не можешь не приставать к ней?
— Не надо, не надо! — закричала Мэгги. Отец Ральф будто когтями
впился ей в плечи, больно прижал к себе. Слезы струились у нее по щекам, она
отчаянно, тщетно старалась вырваться. — Не надо, папочка! Ой, Фрэнк, не
надо! Пожалуйста, не надо! — пронзительно кричала она.
Но ее слышал один только отец Ральф. Фрэнк и Пэдди стояли лицом к лицу,
страх и враждебность наконец обрели выход. Плотина, которая прежде их
сдерживала — общая любовь к Фионе, — прорвалась, ожесточенное
соперничество из-за нее вышло наружу.
— Я ей муж. И господь благословил нас детьми, — сказал Пэдди
спокойнее, силясь овладеть собой.
— Ты гнусный кобель, ты на каждую сучку рад вскочить!
— А ты весь в гнусного кобеля — своего папашу, уж не знаю, кто он там
был! Слава богу, я-то тут ни при чем! — заорал Пэдди... и
осекся. — Боже милостивый! — Его бешенство разом утихло, он обмяк,
съежился, точно проколотый воздушный шар, руками зажал себе рот, казалось,
он готов вырвать свой язык, который произнес непроизносимое. — Я не то
хотел сказать! Не то! Не то!
Едва у Пэдди вырвались роковые слова, отец Ральф выпустил Мэгги и кинулся на
Фрэнка. Вывернул его правую руку назад, своей левой обхватил за шею, так что
едва не задушил. Он был силен, и хватка у него оказалась железная; Фрэнк
пытался высвободиться, потом перестал сопротивляться, покорно покачал
головой. Мэгги упала на пол и так и осталась на коленях, заливаясь слезами,
и только беспомощно, с отчаянной мольбой смотрела то на отца, то на брата.
Она не понимала, что произошло, но чувствовала — одного из них она теряет.
— Именно то самое ты и хотел сказать, — хрипло вымолвил
Фрэнк. — Наверно, я всегда это знал! Наверно, знал! — Он попытался
повернуть голову к священнику. — Отпустите меня, отец Ральф. Я его не
трону, клянусь богом, не трону.
— Клянешься богом? Да будьте вы прокляты богом вовеки, вы оба! —
прогремел отец Ральф, единственный, в ком теперь кипел гнев. — Если вы
погубили девочку, я вас убью! Мне пришлось оставить ее здесь, чтоб она все
это слышала, потому что я боялся — уведу ее, а вы тем временем друг друга
прикончите, понятно это вам? И лучше бы прикончили, напрасно я вам помешал,
остолопы безмозглые, только о себе и думаете!
— Ладно, я ухожу, — тусклым, не своим голосом сказал Фрэнк. —
Я поступаю в команду Джимми Шармена и никогда не вернусь.
— Ты должен вернуться! — еле слышно выговорил Пэдди. — Что я
скажу твоей матери? Ты ей дороже всех нас вместе взятых. Она мне вовек не
простит!
— Скажи ей, я поступил к Джимми Шармену, потому что хочу чего-то
добиться. Это чистая правда.
— То, что я сказал... это не правда, Фрэнк. Черные глаза Фрэнка
сверкнули презрением — чужие, неуместные глаза в этой семье, они озадачили
отца Ральфа еще тогда, в день первой встречи: откуда у сероглазой Фионы и
голубоглазого Пэдди взялся черноглазый сын? Отец Ральф знаком был с учением
Менделя и полагал, что даже серые глаза Фионы этого никак не объясняют.
Фрэнк взял пальто и шапку.
— Ну, ясно, это правда! Наверно, я всегда это знал. Мне вспоминалось,
мама играла на своем клавесине в комнате, какой у тебя сроду не было! И я
чувствовал: тебя раньше не было, я был до тебя. Сперва она была моя. —
Он беззвучно засмеялся. — Надо же, сколько лет я клял тебя, думал, ты
затащил ее в болото, а это все из-за меня. Из-за меня!
— Тут никто не виноват, Фрэнк, никто! — воскликнул священник и
схватил его за, плечо. — Неисповедимы пути господни, поймите это!
Фрэнк стряхнул его руку и легким, неслышным своим шагом, шагом опасного
крадущегося зверя пошел к выходу.
Да, он прирожденный боксер, мелькнуло в мозгу отца Ральфа — в бесстрастном
мозгу прирожденного кардинала.
—
Неисповедимы пути господни!
— передразнил с порога Фрэнк. —
Когда вы разыгрываете пастыря духовного, вы просто попугай, преподобный де
Брикассар! Да помилуй Бог вас самого, вот что я вам скажу, из всех нас вы
тут один понятия не имеете, что вы такое на самом деле!
Пэдди, мертвенно-бледный, сидя на стуле, не сводил испуганных глаз с Мэгги,
а она съежилась на коленях у камина и все плакала и раскачивалась взад и
вперед. Он встал, шагнул было к ней, но отец Ральф грубо оттолкнул его.
— Оставьте ее. Вы уже натворили бед! Возьмите там в буфете виски,
выпейте. И не уходите, я уложу девочку, а потом вернусь, поговорим. Слышите
вы меня?
— Я не уйду, ваше преподобие. Уложите ее в постель.
Наверху, в уютной светло-зеленой спаленке, отец Ральф расстегнул на девочке
платье и рубашку, усадил ее на край кровати, чтобы снять башмаки и чулки.
Ночная рубашка, приготовленная заботливой Энни, лежала на подушке; отец
Ральф надел ее девочке через голову, скромно натянул до пят, потом снял с
нее штанишки. И все время что-то болтал о пустяках — пуговицы, мол, не хотят
расстегиваться, и шнурки от башмаков нарочно не развязываются, и ленты не
желают выплетаться из кос. Не понять было, слышит ли Мэгги эти глупые
прибаутки; остановившимися глазами она безрадостно смотрела куда-то поверх
его плеча, и в глазах этих была невысказанная повесть слишком ранних
трагедий, недетских страданий и горя, тяжкого не по годам.
— Ну, теперь ложись, девочка моя дорогая, и постарайся уснуть. Скоро я
опять к тебе приду, ни о чем не тревожься, слышишь? И тогда обо всем
поговорим.
— Как она? — спросил Пэдди, когда отец Ральф вернулся в гостиную.
Священник взял с буфета бутылку и налил себе полстакана виски.
— По совести сказать, не знаю. Бог свидетель, Пэдди, хотел бы я понять,
что для ирландца худший бич — его страсть к выпивке или бешеный нрав? Какая
нелегкая вас дернула сказать это? Нет, не трудитесь отвечать! Тот самый
нрав. Конечно, это правда. Я знал, что он вам не сын, понял с первого
взгляда.
— Вы, видно, все замечаете?
— Многое. Впрочем, довольно и самой обыкновенной наблюдательности,
чтобы увидеть — кто-то из моих прихожан встревожен или страдает. А когда я
вижу такое, мой долг — помочь, насколько это в моих силах.
— Вас в Джилли очень любят, ваше преподобие.
— Без сомнения, этим я обязан моей наружности. — Священник хотел
сказать это небрежно, но, против его воли, в словах прозвучала горечь.
— Вон вы как думаете? Нет, ваше преподобие, я не согласен. Мы вас
любим, потому что вы хороший пастырь.
— Ну, во всяком случае, я, видно, уже по уши увяз в ваших
неприятностях, — не без смущения сказал отец Ральф. — Так что
давайте выкладывайте, что у вас на душе, приятель.
Пэдди уставился на горящие поленья — он терзался раскаянием, не находил себе
места и, чтобы хоть чем-то заняться, пока священник укладывал Мэгги, развел
в камине целый костер. Пустой стакан так и прыгал в его трясущейся руке;
отец Ральф встал за бутылкой и налил ему еще виски. Пэдди жадно выпил,
вздохнул, утер лицо — раньше он не замечал, что по щекам текут слезы.
— Я и сам не знаю, кто отец Фрэнка. Мы с Фионой после познакомились. Ее
родные в Новой Зеландии, можно сказать, самые видные люди, у отца за
Ашбертоном, на Южном острове, громадное имение, там и овцы, и пшеница.
Деньгам счету нет, а Фиа у него единственная. Я так понимаю, он для нее всю
жизнь загодя обдумал: съездит она в Англию, представят ее ко двору, найдут
подходящего мужа. В доме она, понятно, ни до какой работы не касалась. У них
всего хватало: и горничные, и дворецкие, и лошади, и кареты... Жили как
важные господа.
Я там работал подручным на маслобойне, бывало, видел издали — Фиа гуляет с
мальчонкой, годика полтора ему. И вот раз приходит ко мне сам Джеймс
Армстронг. Дочь, говорит, опозорила семью — незамужняя, а родила. Тогда это,
конечно, замяли, хотели сплавить ее подальше, да помешала бабушка, до того
расходилась — делать нечего, хоть и неловко, а оставили они ее в доме. А
теперь, говорит мне Джеймс, эта бабушка помирает, и уж без нее они от дочки
с ее младенцем непременно избавятся. А я, мол, человек одинокий; коли женюсь
на ней да обещаю увезти ее с Южного острова, они нам дадут денег на дорогу и
еще сверх того пятьсот фунтов.
Что ж, ваше преподобие, для меня пятьсот фунтов — богатство, и одинокая
жизнь надоела. Только я всегда был стеснительный, перед девушками робел. Ну
и подумал, может, оно и нехудо получится, а что ребенок, так
...Закладка в соц.сетях
