Жанр: Любовные романы
Поющие в терновнике
...е задать вам несколько вопросов, как вы полагаете? В конце
концов вам тут, в Дрохеде, живется привольно: изучаете скотоводство,
совершенствуетесь в верховой езде, избежали неустроенной жизни в Джилли.
Разумеется, я сама вас пригласила, но, надо думать, я вправе и получить кое-
какие ответы, как вы полагаете? Не так-то приятно услышать это напоминание —
сколь многим он ей обязан, но он давно ждал часа, когда она сочтет, что он
уже достаточно в ее власти, и начнет предъявлять какие-то требования.
— Конечно, это ваше право, миссис Карсон. Я вам бесконечно благодарен
за доступ в Дрохеду и за все ваши подарки : за лошадей, за машину.
— Сколько вам лет? — спросила она без перехода.
— Двадцать восемь.
— Еще меньше, чем я думала. И все равно, таких священников, как вы,
обычно не засылают в дыру вроде Джилли. Чем же вы провинились, что вас
сослали в такое захолустье?
— Я оскорбил епископа, — спокойно, с улыбкой ответил он.
— И, видно, не на шутку! Однако, думаю, пастырю с вашими талантами мало
радости застрять в таком вот Джиленбоуне.
— На то Божья воля.
— Вздор и чепуха! Вас привели сюда вполне человеческие слабости — и
ваши, и епископа. Один только Папа Римский непогрешим. В Джилли вам совсем
не место, все мы, здешние, это понимаем, хотя, конечно, приятно для
разнообразия получить такого духовного отца, обычно к нам шлют неудачников
без гроша за душой, кому смолоду была одна дорога — в священники. А вам
самое место где-нибудь в высших церковных сферах, а вовсе не тут, с лошадьми
да овцами. Вам очень к лицу была бы красная кардинальская сутана.
— Боюсь, на это надежды нет. Думаю, архиепископ, наместник Папы
Римского, не часто вспоминает о столь отдаленном приходе и едва ли станет
искать здесь достойных кардиналов. Но могло быть и хуже. Здесь у меня есть
вы и есть Дрохеда.
Она приняла эту откровенную лесть именно так, как он и рассчитывал: приятно,
что он так хорош собой, так внимателен, так умен и остроумен; да, право, из
него вышел бы великолепный кардинал. Сколько она себя помнит, никогда не
встречала такого красавца — и притом чтобы так своеобразно относился к своей
красоте. Конечно же, он не может не знать, до чего хорош: высок, безупречно
сложен, тонкое аристократическое лицо, во всем облике удивительная гармония
и законченность, — далеко не все свои создания господь Бог одаряет
столь щедро.
Весь он, от волнистых черных кудрей и изумительных синих глаз до маленьких
изящных рук и ступней, поистине совершенство. Не может быть, чтобы он этого
не сознавал. И однако, есть в нем какая-то отрешенность, как-то он дает
почувствовать, что не был и не станет рабом своей наружности. Без зазрения
совести воспользуется ею, если надо, если это поможет достичь какой-то цели,
но ничуть при этом не любуясь собою, скорее — так, словно людей, способных
поддаться подобным чарам, даже презирать не стоит. Да, Мэри Карсон дорого бы
дала, лишь бы узнать, что же в прошлом Ральфа де Брикассара сделало его
таким.
Любопытно, очень многие священнослужители прекрасны, как Адонис, и влекут к
себе женщин неодолимо, как Дон-Жуан. Быть может, они потому и дают обет
безбрачия, что боятся — не довело бы до беды такое обаяние?
— Чего ради вы терпите Джиленбоун? — спросила она. — Не лучше
ли отказаться от сана, чем пойти на такое? При ваших талантах вы достигли бы
и богатства, и власти на любом поприще, и не уверяйте меня, что вас не
привлекает хотя бы власть.
Он приподнял левую бровь.
— Дорогая миссис Карсон, вы ведь католичка. Вам известно — обет мой
нерушим. Священником я останусь до самой смерти. Я не могу изменить обету.
Она презрительно фыркнула:
— Да ну, бросьте! Неужели вы и впрямь верите, что, если откажетесь от
сана, вас поразят громы небесные или кто-то станет преследовать с собаками и
ружьями?
— Конечно, нет. И точно так же я не верю, что вы столь неумны, чтобы
вообразить, будто в лоне святой церкви меня удерживает страх перед
возмездием.
— Ого! У вас злой язык, отец де Брикассар! Так что же тогда вас
связывает? Чего ради вы готовы сносить здешнюю пыль, жару и мух? Почем вы
знаете, может быть, ваша каторга в Джилли — пожизненная.
На миг синие глаза его омрачились, но он улыбнулся и посмотрел на
собеседницу с жалостью.
— А вы великая утешительница! — Он поднял глаза к потолку,
вздохнул. — Меня с колыбели готовили к священному служению, но это
далеко не все. Как объяснить это женщине? Я — сосуд, миссис Карсон, и в иные
часы я полон Богом. Будь я лучшим слугою церкви, я никогда не бывал бы пуст.
И эта полнота, единение с Богом не зависят от того, где я нахожусь. Она
дается мне, все равно, в Джиленбоуне ли я или во дворце епископа. Но
определить это чувство словами трудно, ибо даже для священнослужителей оно
великая тайна. Божественный дар, мало кому его дано изведать. Вот, пожалуй,
так. Расстаться с ним? Этого бы я не мог.
— Значит, и это власть, так? Но почему она дается именно священникам?
По-вашему, человек обретает ее только оттого, что во время длиннейшей
утомительнейшей церемонии его мазнут елеем? Да с чего вы это вообразили?
Он покачал головой.
— Послушайте, ведь посвящению в духовный сан предшествуют многие годы.
Тщательно готовишь дух свой, чтобы он мог стать сосудом господним. Благодать
надо заслужить! И это труд ежедневный, ежечасный. В этом и есть смысл
священнического обета, неужели вы не понимаете? Дабы ничто земное не могло
стать между служителем церкви и состоянием его духа — ни любовь к женщине,
ни любовь к деньгам, ни нежелание смиряться перед другими людьми. Бедность
для меня не внове — я родом из небогатой семьи. Сохранять целомудрие мне
ничуть не трудно. А смирение? Для меня это из трех задач самая трудная. Но я
смиряюсь, ибо если поставлю самого себя выше своего долга быть сосудом
господним, я погиб. Я смиряюсь. И, если надо, я готов терпеть Джиленбоун до
конца дней моих.
— Тогда вы болван, — сказала она. — Я тоже считаю, что есть
вещи поважнее любовниц, но роль сосуда божьего не из их числа. Странно.
Никогда не думала, что вы так пылко веруете. Мне казалось, вам не чужды
сомнения.
— Они мне и не чужды. Какой мыслящий человек не знает сомнений? Оттого-
то подчас я и ощущаю пустоту. — Он смотрел поверх ее головы, на что-то
ее взгляду недоступное. — Знаете ли вы, что я отказался бы от всех
своих желаний, от всех честолюбивых помыслов, лишь бы стать воистину
совершенным пастырем?
— Совершенство в чем бы то ни было — скука смертная! — сказала
Мэри Карсон. — Что до меня, я предпочитаю толику несовершенства.
Он засмеялся, посмотрел на нее с восхищением и не без зависти. Да, что и
говорить, Мэри Карсон женщина незаурядная!
Тридцать три года назад она осталась вдовой, единственный ее ребенок, сын,
умер в младенчестве. Из-за особого своего положения в джиленбоунском
обществе она не удостоила согласием даже самых честолюбивых претендентов на
ее руку и сердце; ведь как вдова Майкла Карсона она была, бесспорно,
королевой здешних мест, выйди же она за кого-то замуж, пришлось бы передать
ему право на все свои владения. Нет, играть в жизни вторую скрипку — это не
для Мэри Карсон. И она отреклась от радостей плоти, предпочитая оставаться
самовластной владычицей; о том, чтобы завести любовника, нечего было и
думать — сплетни распространялись в Джиленбоуне, как электрический ток по
проводам. А она отнюдь не жаждала показать, что не чужда человеческих
слабостей.
Но теперь она достаточно стара, принято считать, что это возраст, когда
плотские побуждения остались в прошлом. Если новый молодой священник
старательно исполняет долг ее духовного отца и она вознаграждает его усердие
маленькими подарками вроде автомобиля, тут нет ничего неприличного. Всю свою
жизнь Мэри Карсон была неколебимой опорой католической церкви, надлежащим
образом поддерживала свой приход и его пастыря духовного даже тогда, когда
отец Келли перемежал чтение молитв во время службы пьяной икотой. Она не
единственная благоволит к преемнику отца Келли: отец Ральф де Брикассар
заслужил признание всей паствы, богачи и бедняки тут оказались единодушны.
Если прихожане с далеких окраин не могут приехать к нему в Джилли, он сам их
навещает, и пока Мэри Карсон не подарила ему автомобиль, пускался в путь
верхом. За его терпение и доброту все питают к нему приязнь, а иные искренне
полюбили; Мартин Кинг из Бугелы, не скупясь, заново обставил церковный дом,
Доминик О'Рок из Диббен-Диббена оплачивает отличную экономку.
Итак, вознесенная на пьедестал своего возраста и положения, Мэри Карсон без
опаски наслаждается обществом отца Ральфа; приятно состязаться в остроумии с
противником столь же тонкого ума, приятно превзойти его в проницательности —
ведь на самом-то деле никогда нет уверенности, что она и вправду его
превосходит.
— Да, так вот, вы говорили, наместник Папы, наверно, не часто
вспоминает о столь отдаленном приходе, — сказала она, поглубже
усаживаясь в кресле. — А как по-вашему, что могло бы поразить сего
святого мужа настолько, чтобы он сделал Джилли осью своей деятельности?
Отец Ральф невесело усмехнулся.
— Право, не знаю. Что-нибудь необычайное? Внезапное спасение тысячи душ
разом, внезапно открывшийся дар исцелять хромых и слепых... Но время чудес
миновало.
— Ну, бросьте, в этом я сильно сомневаюсь. Просто господь Бог переменил
технику. В наши дни он пускает в ход деньги.
— Вы циничная женщина! Может быть, поэтому вы мне так нравитесь, миссис
Карсон.
— Меня зовут Мэри. Пожалуйста, зовите меня просто Мэри.
И горничная Минни вкатила в комнату чайный столик в ту самую минуту, как отец де Брикассар произнес:
— Благодарю вас, Мэри.
Над горячими лепешками и поджаренным хлебом с анчоусами Мэри Карсон
вздохнула:
— Я хочу, чтобы сегодня вы молились за меня с удвоенным усердием,
дорогой отец Ральф.
— Зовите меня просто Ральф, — сказал он и продолжал не без
лукавства:
— Право, не знаю, можно ли молиться за вас еще усерднее, чем я молюсь
обычно, но — попытаюсь.
— О, вы прелесть! Или это злой намек? Вообще-то я не люблю откровенной
лести, но с вами никогда не знаешь, пожалуй, в этой откровенности кроется
смысл более глубокий. Некая приманка, клок сена перед носом у осла. В
сущности, что вы обо мне думаете, отец де Брикассар? Этого я никогда не
узнаю, у вас никогда не хватит бестактности сказать мне правду, не так ли?
Прелестно, очаровательно... Однако молиться обо мне вы обязаны. Я стара и
грешила много.
— Все мы не становимся моложе, и я тоже грешен. У нее вырвался короткий
смешок, — Дорого бы я дала, чтобы узнать ваши грехи! Да-да, можете
поверить! — она помолчала минуту, потом круто переменила тему:
— Я осталась без старшего овчара.
— Опять?
— За минувший год сменилось пятеро. Все труднее найти порядочного
работника.
— Ну, по слухам, вы не слишком заботливая и щедрая хозяйка.
— Какая дерзость! — ахнула она и засмеялась. — А кто купил
вам новехонький
даймлер
, чтобы избавить вас от поездок верхом?
— Да, но ведь как усердно я молюсь за спасение вашей души!
— Будь у Майкла хоть половина вашего ума и твердости, наверно, я бы его
любила, — вдруг сказала Мэри Карсон. Лицо ее стало злым и
презрительным. — Вы что же думаете, у меня нет никого родных и я должна
оставить свои деньги и свою землю святой церкви, так что ли?
— Понятия не имею, — спокойно отозвался Ральф и налил себе еще
чаю.
— Имейте в виду, у меня есть брат, счастливый папаша множества сыновей.
— Очень рад за вас, — пресерьезно заявил священник.
— Когда я выходила замуж, у меня не было ни гроша. И я знала, что в
Ирландии мне замужеством ничего не поправить: там, чтобы подцепить богатого
мужа, нужно хорошее воспитание, происхождение и связи. И я работала как
каторжная, копила на билет в страну, где состоятельные люди не столь
разборчивы. Когда я приехала сюда, у меня только и было что лицо да фигура
да побольше ума, чем принято ждать от женщины, и этого хватило, чтобы
поймать богатого дурня Майкла Карсона. Он обожал меня до самой своей смерти.
— А что же ваш брат? — подсказал отец Ральф, думая, что она
забыла, с чего начала.
— Брат на одиннадцать лет моложе меня, стало быть, сейчас ему пятьдесят
четыре. Нас осталось в живых только двое. Я его почти не знаю; когда я
уехала из Голуэя, он был еще маленький. Теперь он живет в Новой Зеландии, но
если перебрался туда, чтобы разбогатеть, это ему не удалось. А вот вчера
вечером, когда с фермы пришел скотник и сказал, что Артур Тевиет собрал свои
пожитки и дал тягу, я вдруг подумала о Падрике. Я тут старею, рядом ни души
родной. А ведь у Пэдди опыт, на земле он работать умеет, а своей земли нет и
купить не на что. Вот я и подумала, почему бы не написать ему — пускай
приезжает и сыновей привезет. После моей смерти ему останутся и Дрохеда, и
Мичар Лимитед
, и ведь он единственный ближе мне по крови, чем какие-то там
родичи в Ирландии, седьмая вода на киселе, я их даже и не знаю.
Она улыбнулась.
— Ждать глупо, правда? С таким же успехом он может приехать сюда прямо
теперь, пускай привыкает разводить овец на наших черноземных равнинах, у нас
ведь не Новая Зеландия, все по-другому. И тогда после моей смерти он будет
чувствовать себя вполне спокойно в роли хозяина.
Она опустила голову и исподлобья зорко всматривалась в священника.
— Странно, почему вы не подумали об этом раньше, — сказал он.
— А я думала. Но до недавнего времени мне вовсе не хотелось, чтобы стая
стервятников только и дожидалась, когда я наконец помру. А теперь, похоже,
мой смертный час приближается, и у меня такое чувство... ну, не знаю. Может
быть, приятно, когда вокруг не чужие, а кровная родня.
— А что случилось, вам кажется, вы серьезно больны? — быстро
спросил отец Ральф, и в глазах его была неподдельная тревога.
Мэри Карсон пожала плечами.
— Я совершенно здорова. Но когда уже стукнуло шестьдесят пять, в этом
есть что-то зловещее. Вдруг понимаешь: старость это не что-то такое, что
может с тобой случиться, — оно уже случилось.
— Да, понимаю, вы правы. Вам утешительно будет слышать в доме молодые
голоса.
— Ну нет, жить они здесь не будут, — возразила она. — Пускай
поселятся в доме старшего овчара у реки, подальше от меня. Я вовсе не в
восторге от детей и от детского крика.
— А вам не совестно так обращаться с единственным братом, Мэри, хоть он
и много моложе вас?
— Он унаследует все мое состояние — пускай сперва потрудится, —
отрезала Мэри Карсон.
За неделю до того, как Мэгги исполнилось девять, Фиона Клири родила еще
одного сына, но перед этим, как она считала, ей везло: несколько лет детей
не прибавлялось, только и случились два выкидыша. В девять лет Мэгги стала
уже настоящей помощницей. А Фионе минуло сорок — возраст немалый, носить и
рожать уже не под силу. И мальчик, Хэролд, родился слабеньким; впервые на
памяти семьи в дом зачастил доктор.
И, как водится, пошла беда за бедой. После войны в сельском хозяйстве вместо
расцвета настал упадок. Все трудней становилось найти работу.
Однажды вечером, когда кончили ужинать, старик Энгус Мак-Уэртер доставил в
дом Клири телеграмму, и Пэдди вскрыл ее дрожащими руками: телеграммы добрых
вестей не приносят. Мальчики стеснились вокруг, только Фрэнк взял чашку чая
и вышел из-за стола. Фиа проводила его глазами и обернулась, услышав, как
охнул Пэдди.
— Что случилось? — спросила она. Пэдди смотрел на листок бумаги
такими глазами, словно тот возвещал чью-то смерть.
— Это от Арчибальда, мы ему не нужны. Боб яростно грохнул кулаком по
столу: он давно мечтал пойти с отцом работать помощником стригаля и начать
должен был на ферме Арчибальда.
— Почему он так подло нас подвел, папа? Нам же завтра надо было
приступать!
— Он не пишет почему, Боб. Наверно, какой-нибудь гад нанялся за меньшую
плату и перебежал мне дорогу.
— Ох, Пэдди, — вздохнула Фиа.
В колыбели у очага заплакал маленький Хэл, но Фиа еще и шевельнуться не
успела, а Мэгги уже очутилась около него; вернулся Фрэнк, стал на пороге с
чашкой в руке и не сводил глаз с отца.
— Что ж, видно, придется мне съездить потолковать с Арчибальдом, —
сказал наконец Пэдди. — Теперь уже поздно искать другое место, но
пускай объяснит толком, почему он меня подвел. Будем надеяться, что пока нас
хоть на дойку где-нибудь возьмут, а в июле начнется стрижка у Уиллоуби.
Из груды белья, что лежало для тепла рядом с печкой, Мэгги вытащила пеленку,
аккуратно разостлала на рабочем столе, вынула из плетеной колыбели плачущего
младенца. На голове у него золотился яркий, под стать всем Клири, редкий
пушок; Мэгги проворно и ловко, не хуже матери, перепеленала братишку.
— Мамочка Мэгги, — поддразнил Фрэнк, — Ничего
подобного! — сердито отозвалась она. — Просто я помогаю маме.
— Я знаю, — мягко сказал Фрэнк. — Ты у нас умница, малышка
Мэгги.
Он подергал бант из белой тафты у нее на затылке и свернул его на сторону.
Мэгги вскинула серые глазищи, посмотрела на Фрэнка с обожанием. Над
мотающейся головкой младенца лицо ее казалось почти взрослым. У Фрэнка
защемило сердце — ну почему на нее это свалилось, она сама еще ребенок, ей
бы нянчиться только с куклой, но та теперь забыта, сослана в спальню. Если
бы не Мэгги и не мать, Фрэнк бы давным-давно ушел из дому. Он угрюмо
посмотрел на отца — вот кто виноват, что в семье появилось еще одно живое
существо и все перевернуто вверх дном. Теперь отца не взяли на ферму, где он
всегда стриг овец, и поделом.
Почему-то ни другие мальчики, ни даже Мэгги не вызывали у него таких мыслей,
как Хэл; но на этот раз, когда талия матери начала округляться, Фрэнк был
уже достаточно взрослый, мог бы уже и сам жениться и стать отцом семейства.
Все, кроме малышки Мэгги, чувствовали себя неловко, а мать — особенно.
Мальчики исподтишка ее оглядывали, и она пугливо съеживалась, и пристыженно
отводила глаза, и не могла выдержать взгляд Фрэнка. Ни одна женщина не
должна бы переживать такое, в тысячный раз говорил себе Фрэнк, вспоминая,
какие душераздирающие стоны и вопли доносились из спальни матери в ночь,
когда родился Хэл; Фрэнка, уже взрослого, не отправили тогда к соседям, как
остальных. А теперь отец потерял работу, получил от ворот поворот, так ему и
надо. Порядочный человек уже оставил бы жену в покое.
Мать смотрела через весь длинный стол на Пэдди, при свете недавно
проведенного электричества ее волосы были точно золотая пряжа, правильный
профиль такой красоты — не сказать словами. Как же это случилось, что она,
такая прелестная, такая утонченная, вышла за бродягу, стригаля-сезонника
родом с болот Голуэя? И пропадает она тут понапрасну, как и ее сервиз
тонкого фарфора, и красивые полотняные скатерти, и персидские ковры в
гостиной, никто ничего этого не видит, потому что жены таких, как Пэдди, ее
чуждаются. При ней им неловко, они вдруг замечают, что слишком крикливы,
неотесаны и не знают, как обращаться со столовым прибором, если в нем больше
одной вилки.
Иногда в воскресенье мать одиноко садилась в гостиной за маленький клавесин
у окна и играла, хотя за недосугом, без практики, пальцы ее давно утратили
беглость и она справлялась теперь лишь с самыми простыми пьесками. В такие
часы Фрэнк прятался под окном, среди сирени и лилий, закрывал глаза и
слушал. И тогда ему виделось: мать в длинном пышном платье из нежнейших бледно-
розовых кружев сидит за клавесином в огромной комнате цвета слоновой кости,
озаренная сияньем свеч в великолепных канделябрах. От этого видения ему
хотелось плакать, но теперь он уже никогда не плачет — с того памятного
вечера в сарае, с тех пор, как полиция вернула его домой.
Мэгги опять уложила Хэла в колыбель и отошла к матери. Вот и эта пропадает
понапрасну. Тот же гордый тонкий профиль; и в руках, и в совсем еще детской
фигурке тоже что-то от матери. Когда вырастет, она будет вылитая мать. А кто
тут на ней женится? Тоже какой-нибудь ирландец-стригаль или тупой мужлан с
молочной фермы под Уэхайном? Она достойна лучшей участи, но рождена не для
лучшего. Выхода никакого нет, так все говорят, и с каждым годом все
непоправимей убеждаешься, что это правда.
Внезапно ощутив на себе его взгляд, и Фиа, и Мэгги обернулись, одарили его
несказанно нежной улыбкой — так улыбаются женщины только самым дорогим и
любимым. Фрэнк поставил чашку на стол и вышел за дверь кормить собак. Если
бы он мог заплакать или убить кого-нибудь! Что угодно, лишь бы избавиться от
этой боли!
Через три дня после того, как Пэдди потерял работу у Арчибальда, пришло
письмо от Мэри Карсон. Он прочел его тут же на почте в Уэхайне, как только
получил, и вернулся домой вприпрыжку, точно маленький.
— Мы едем в Австралию! — заорал он и помахал перед ошарашенным
семейством дорогой веленевой бумагой.
Тишина, все глаза прикованы к Пэдди. Во взгляде Фионы испуг, и во взгляде
Мэгги тоже, но глаза мальчиков радостно вспыхнули, а у Фрэнка горят как
уголья.
— Пэдди, но почему она вдруг вспомнила о тебе после стольких
лет? — спросила Фиа, прочитав письмо. — Она ведь не со вчерашнего
дня богата и одинока. И я не припомню, чтобы она хоть раз предложила помочь
нам.
— Похоже, ей стало страшно помереть в одиночестве, — сказал Пэдди,
пытаясь успокоить не только жену, но и себя. — Ты же видишь, что она
пишет:
Я уже не молода, ты и твои сыновья — мои наследники. Я думаю, нам
следует увидеться, пока я жива, и тебе пора научиться управлять своим
наследством. Я намерена сделать тебя старшим овчаром, это будет отличная
практика, и твои старшие сыновья тоже могут работать овчарами. Дрохеда
станет семейным предприятием, можно будет обойтись без посторонних
.
— А она не пишет, пришлет она нам денег на дорогу? — спросила Фиа.
Пэдди выпрямился. Сказал, как отрезал:
— И не подумаю у нее клянчить! Доберемся до Австралии на свои деньги; у
меня кое-что отложено, хватит.
— А по-моему, ей следовало бы оплатить наш переезд, — упрямо
повторила Фиа к общему изумлению и растерянности: не часто ей случалось
перечить мужу. — С какой стати ты все здесь бросишь и поедешь работать
на нее только потому, что она тебе что-то пообещала в письме? Она прежде ни
разу и пальцем не шевельнула, чтобы нам помочь, и я ей не доверяю. Я только
помню: ты всегда говорил, что другой такой скряги свет не видал. В конце
концов, Пэдци, ты ведь ее почти не знаешь; ты гораздо моложе ее, и она
уехала в Австралию, когда ты даже еще в школу не ходил.
— По-моему, сейчас это все уже неважно, а если она скуповата, что ж,
тем больше останется нам в наследство. Нет, Фиа, мы едем в Австралию и за
дорогу заплатим сами.
Фиа больше не спорила. И по лицу ее нельзя было понять, рассердило ли ее, что муж поставил на своем.
— Ура, мы едем в Австралию! — крикнул Боб и ухватил отца за плечи.
Джек, Хьюги и Стюарт прыгали от восторга, а Фрэнк улыбался, заглядевшись на
что-то далеко за стенами этой комнаты, видное лишь ему одному. Только Фионой
и Мэгги овладели сомнения и страх, и они мучительно надеялись, что, может
быть, эта затея еще сорвется, ведь им в Австралии легче не станет — их ждут
те же заботы и хлопоты, только все вокруг будет чужое, непривычное.
— Джиленбоун — это где? — спросил Стюарт. Вытащили старый
географический атлас; хотя семья и жила в постоянной нужде, но на кухне
позади обеденного стола имелось несколько полок с книгами. Мальчики впились
в пожелтевшие от времени листы и наконец отыскали Новый Южный Уэльс.
Привыкшие к малым новозеландским расстояниям, они не догадались свериться с
масштабом, указанным в левом нижнем углу карты. И, само собой, решили, что
Новый Южный Уэльс не больше Северного острова Новой Зеландии. А в левом
верхнем углу карты отыскался и Джиленбоун — пожалуй, не дальше от С
...Закладка в соц.сетях
