Жанр: Любовные романы
Сумочка
...изнание Стефани, ее искреннюю любовь к моему мужу, сумочку
и маленьких лягушат, я не могу ее ненавидеть. Больше того, я начинаю ее
ценить. Мы видимся каждый день, иногда по нескольку раз. Подолгу работаем, а
потом обедаем вместе. Иногда завтракаем. Чаевничаем, забегаем попить
кофейку, едим миндальное печенье или круассаны. Однажды вечером, когда Марка
не было дома, мы ужинали у нас. Подготовка выставки продвигается. Каждая
улика
, будь то коллаж, композиция или инсталляция, фотографируется,
увеличивается и распечатывается в формате метр на метр, в серебристом цвете.
Реальность и ее тень. Ложная правда и правдивая иллюзия. Я добавила к своему
списку еще мусорную корзину, которую я назвала
Лягушки
. Все это уже
оформляется в нечто осязаемое. Нечто интересное.
Стефани все больше погружается в работу. С тех пор как она открыла мне
теневую сторону своей жизни, она часто задает один и тот же вопрос:
— Думаешь, я должна его оставить?
— Да.
— Но я люблю его!
— Ты же прекрасно знаешь, что это ни к чему не приведет...
— Ну что, цыпочка моя? Ты как сквозь землю провалилась! — Майя
застает меня возле галереи, когда я уже собираюсь закрываться. За моей
спиной Стефани делает набросок. — От тебя никаких новостей! Кто это?
Поднеся палец к губам, заставляю ее замолчать. Отвожу глаза в сторону, чтобы
вразумить Майю и предотвратить оплошность, что дается мне нелегко.
— О!
Майя открывает оранжевый рот, правда, не сравнимый по размерам со ртом
Стефани, которая только что зажгла сигарету. Я словно присутствую на
конкурсе золотых рыбок.
— Познакомься с моим агентом, Стефани Фостер. Стефани, это моя подруга
Майя...
Пожимают друг другу руки. И хором:
— Очень приятно, Клео мне о вас много рассказывала!
Чистая правда в отношении Майи, но уж никак не Стефани. Я никогда не
рассказывала ей о моей лучшей подруге.
— Клео говорила, что вы любите кошек?
Майя играет с огнем. Я сверлю ее взглядом.
— Клео считает, что у всех должна быть кошка — это избавляет от
стресса. Милое урчание под кончиками пальцев успокаивает нервы.
Стефани не понимает. Однако вступает в разговор:
— У меня тоже есть кошка... Белый перс.
— И от нее везде остается шерсть, не так ли?
Перестань, ты перебарщиваешь! Я не должна была говорить ей об одежде Марка.
И обо всем остальном тоже. Она не способна держать язык за зубами.
— Спрашиваю, потому что я ветеринар, специализируюсь на психоанализе
для животных... Шерсть, которая лезет, — это признак... отсутствия
уверенности в себе. Кошкам тоже необходимо самоутверждаться. Какой знак
вашей кошки?
— Я же сказала — перс.
— Нет, ее знак зодиака. В каком месяце она родилась?
Ну Майя дает! Мне трудно удержаться от смеха.
— В марте.
Широкий жест руки, и Майя, стоящая посреди улицы, выдает:
— Так вот в чем дело. Ваша кошка — Рыба. Что может быть хуже!
Стефани поглядывает на меня, пытаясь определить, не розыгрыш ли все это.
— Поскольку вы разбираетесь, что делать в таких случаях?
— Как и во всех остальных! Ей надо давать прозак! Это самец или самка?
— Бывший самец.
Понимая, к чему это может привести — я слишком хорошо знаю мою Майю, —
я целую ее в щеки и веду Стефани к машине.
— Слушай, Майя, нам нужно спешить. Я тебе позвоню...
— Хорошо, курочка моя! Чао, передавай привет...
— Пока, Майя!
Она чуть не проболталась! Хорошо, что шум мотора заглушил ее голос.
— Подумать только! Твоя подруга такая восторженная!
— Психологи этим отличаются.
— Она, кажется, собиралась выписать моей кошке виагру, не так ли?
Смеясь, подтверждаю:
— Точно, собиралась.
Стефани открывает окно, чтобы выбросить окурок. Потом, очевидно, по забавной
ассоциации с темой недавнего разговора, она, в который раз уже, задает свой
любимый вопрос:
— Как ты считаешь, я должна его оставить?
Оставить
! Неподходящее слово для непродолжительной любовной интрижки!
— Должна.
— Но я его люблю...
— Это ничего не меняет.
Бросаю рассеянный взгляд на мобильный телефон, вибрирующий на передней
панели. Сообщение от Майи:
Не стоит волноваться, курочка моя, эта дамочка —
уродина и к тому же с полным отсутствием чувства юмора! Целую, М.
. Как
будто все так просто! Я посмеиваюсь над наивностью моей подруги и даю себе
обещание пообедать с ней на неделе, чтобы обсудить эту тему.
В галерее я провожу все больше и больше времени. Я даже оборудовала там
мастерскую, чтобы работать над экспонатами прямо на месте. Иногда,
погрузившись в работу, я забываю о времени. И о Марке, который начинает что—
то подозревать. Может, он даже роется в моих вещах в поисках доказательств,
которых, конечно же, не существует. Каждый раз, когда я возвращаюсь домой, у
меня появляется чувство, что в моих вещах кто— то рылся: они были сложены в
другом порядке. Я раньше никогда не придавала этому значения, так как я
настолько неорганизованна, что мне в любом случае не вспомнить, куда я
положила ту или иную вещь. Однако много раз у меня возникало впечатление,
что порядок все же был нарушен. Или наоборот, был слишком идеальным. Именно.
Уж чересчур все хорошо прибрано. А это отличительная черта моего мужа.
— Кто он?
Марк застает меня врасплох, когда я обдумываю мой
триптих
из тарелок:
Оriginal Pile
,
Семейная сцена— 1
и
Семейная сцена— 2
. Недовольный.
Размахивает моим ежедневником, который я не могла найти уже несколько дней.
— Ну, Клеопатра, отвечай: кто этот
С
, постоянно фигурирующий в твоем
дневнике?
Так, значит, это он! Он украл мой дневник!
— Сильван, Серж, Себастьен?
— Марк!
— Станислас?
— Послушай, Марк!
— Сильвер? Самсон?
— Хватит!
Пытаюсь вырвать у него из рук дневник, заставить его замолчать, но он упрямо
продолжает:
— Сильвестр? Или Стивен? Твой американец, которому ты продала Бехлера,
верно?
— Перестань, Марк!
Берет меня за руки и смотрит мне в глаза. Гнев не может скрыть его
страданий.
— Саддам? Сатана?
— Стефани.
Злость сменяется удивлением. Это имя, должно быть, о чем— то ему говорит. Я
же чувствую головокружение.
— Женщина! Только этого не хватает!
Да, женщина. Мне необходимо несколько секунд на раздумье. Он подозревает, что... Нет! Не может быть!
— Ты изменяешь мне с женщиной!
Марк падает на диван, удрученный, а я заливаюсь хохотом. Вот уж не ожидала,
что у моего мужа такое богатое воображение! Раздраженный, он резко
выпрямляется:
— Ты находишь это смешным?
— Да. Ужасно смешно. Стефани, она... — Я вытираю глаза. Нужно
восстановить дыхание. Напряжение слишком велико. — Она мой агент.
Мертвенно— бледный, Марк кричит:
— Издеваешься!
— Это правда. Стефани к тому же агент Сержа.
Марк пятится. Еще больше бледнеет. Пошатывается. Он вынужден опереться о
стол, чтобы не рухнуть.
— Боже!
— Да. Вот так!
Долгое время мы смотрим друг на друга, как два кота перед схваткой. Суженные
зрачки. Дрожащие губы. Напряженные тела. Внутри. Внешне все неподвижно.
Выжидаем. Наконец Марк вырывается из нашего магнитного поля.
— Держись от нее подальше, она шлюха.
Должно быть, Стефани его бросила. Хотя вряд ли: она бы мне сказала. Или все
случилось недавно? Если только она не догадалась и не оставила его после
нашего разговора, поняв, что у нее нет никаких шансов... Или же она
действительно стала моей подругой.
— Почему
шлюха
?
— Без комментариев. Пошли, детка, мы едем домой.
В который уже раз крышка захлопывается, скрывая под собой все тайны моего
мужа.
По дороге мы останавливаемся на площади Вогезов, заходим в маленькое бистро,
где мы обычно сидели со Стефани. По вечерам там зажигают на столах свечи.
Лаванду срезали. Садясь за стол, я сомневаюсь: стоит ли обедать здесь с
Марком? Его гнев еще не совсем остыл. К счастью, официанты другие. И потом,
какая разница? Мне не в чем себя упрекнуть.
Марк, кажется, отошел. Держа меня за руку, интересуется:
— Расскажи о своей выставке.
Вкрадчивый голос. Глаза блестят.
— Это сложно объяснить, тебе вряд ли понравится.
— Почему?
— Все началось с сумочки.
Замечаю, как он начинает ерзать на стуле. Почесывает шею. Конечно, ему не по
себе. Потом пожимает плечами, словно пытаясь отогнать неприятные мысли. Я
предлагаю ему выход:
— Не стоит об этом говорить?
— Нет. Продолжай...
Забавный момент: Марк вдруг узнает, что он сыграл роль моей музы, сам того
не зная, не желая и делая все, чтобы остаться в тени. Когда я закончила свой
рассказ, он просто сказал:
— Ты можешь меня поблагодарить.
Не понимая, серьезно он говорит или нет, я все же решаю поставить все точки
над I. Как можно более спокойным голосом прошу:
— Никогда не повторяй такого, Марк. В этот раз мы выкарабкались только
потому, что я нашла отвлекающее средство, выход своим чувствам,
альтернативный путь для врачевания моих ран. Но больше этот способ не
сработает. Удивительно, что хоть однажды это помогло. Понимаешь?
Он соглашается. Я подозреваю, что ему не хочется продолжать разговор. Рука
Марка скользит вверх по моей, по плечу, шее, он прижимает меня к себе,
касается губами моего рта.
Позже, когда мы под руку направляемся к дому, он шепчет мне на ухо:
— Только один вопрос, детка. Почему все— таки ты выбрала ее своим
агентом?
В моей памяти опять возникает образ Стефани. Ее глаза, широкий рот,
отсутствие шеи. Я останавливаюсь и смотрю на Марка:
— Почему ее? Я и себе не перестаю задавать этот вопрос.
Дома мы с Марком разыгрываем второй акт оперы
Дон Жуан
. Не зажигая света,
мы занимаемся любовью прямо на диване. Хотя наши тела в полном согласии, а
жесты нежны и ласковы, все же над нами витает огромная тень в виде буквы
С
.
Моя последняя мысль перед тем, как заснуть:
Я должна постараться избавиться
от подозрительности, если хочу, чтобы наша жизнь вновь вошла в нормальное
русло
.
Две коробки. Первая — выставка. Мусорная корзина для моих обид на Марка.
Всем своим подозрениям, догадкам и бредовым идеям я придаю художественную,
то есть вымышленную, форму, дабы очистить мою личную жизнь от всякого
злопамятства. В этой коробке вперемешку лежат все мои улики, как
действительные, так и ложные. Стефани — мой агент и в какой— то степени
подруга. Ее неудачная история с женатым мужчиной, которому я теперь запрещаю
себе придавать черты Марка. Даже если и так, все равно это не
мой
Марк.
Совсем другой мужчина. Значит, это больше не имеет значения. Тут не
равнодушие, нет. Самовнушение.
Другая коробка — дом. Наше супружество. История, которую мы вместе пишем,
где один является частью другого. Она герметично закрыта для любых внешних
вторжений. Это якорь. Основа. Это мы.
Коробки стоят рядом, но не соприкасаются.
Увидев меня в фойе театра
Опера
, Марк издает легкое подобие свиста. Я
поражена, ведь он не делал этого со времен моего замужества. Открываю
сумочку, хватаю первое, что попадает под руку — расческу, — и поправляю
прическу. Целуя меня в шею, муж шепчет:
— Ты сегодня прекрасно выглядишь! — Берет у меня из рук расческу и
протягивает бокал шампанского: — За
Дон Жуана
!
— И за Бехлера!
Мы чокаемся. Марк очень красив в своем темном костюме. Раздается звонок, и
мы идем на наши места, держась за руки.
Начиная с увертюры, Марк принимается постукивать пальцем в такт музыке. Я
беру его за запястье, чтобы это прекратилось, но все мои усилия тщетны — он
начинает покачивать головой. Довольно скоро задний ряд начинает проявлять
беспокойство: раздаются недовольные вздохи, а кое— кто даже стучит
программками по креслу. Лично я не выношу людей, которые стучат по креслу
программками. Так что, когда умирает Командор, я целую Марка в губы, чтобы
он не запел, под укоризненным взглядом Анны, которая обнаружила, видите ли,
что ее
папашу
убили. Тем временем там, ни сцене, неплохо забавляется мой
друг Дон Жуан, разящий взглядом, словом и мечом, неисправимый и закоренелый
соблазнитель, который вот уже двадцать второй спектакль одерживает триумф
над Ремонди. Воистину великое искусство.
После спектакля мы спокойно возвращаемся домой пешком, все еще в восторге от
услышанного. Проходя мимо галереи, Марк гладит мою шею, спускается к
груди...
— Ты мне ее покажешь?
Зараженная его юношеским поведением, я начинаю хохотать.
— Прямо здесь, посреди улицы? Ты с ума сошел...
И все— таки начинаю расстегивать верх платья. Тоже сошла с ума.
— Что ты делаешь?!
— Ну, я тебе ее показываю!
Умирая со смеху, Марк сжимает меня в объятиях.
— Да нет же! Не грудь! Ты замерзнешь! Твою экспозицию! Я хотел, чтобы
ты показала мне твою выставку, детка!
Зарываясь носом в его запах опавшей листвы, волосы, шею, рубашку, я качаю
головой:
— Не сейчас, Марк. Увидишь, когда я закончу работу. — Добавляю
более тихо: — Это мой внутренний мир. Скрытый от чужого глаза.
— Покажи мне его, этот мир, пожалуйста...
Я чуть не согласилась. Он сегодня такой... обворожительный. Чувственный,
забавный.
Подлинный
Марк. Но я думаю о двух коробках. Нет. Целую его
уголки губ, нос, веки. Нет. Все, что мне нужно подарить ему сегодня
вечером, — это немного любви.
— Что— то случилось, Стеф?
Ничего не поделаешь, с утра работа никак не идет. Стефани ходит кругами, она
невнимательна и не может сконцентрироваться. Не знаю, что с ней, но она
совершенно лишена своей обычной хватки.
— Все в порядке?
Она кладет фотографию, которую собиралась повесить, чтобы
рассмотреть ее с
дистанции
, как она говорит, то есть с позиции посетителя выставки. Это дает
нам возможность оценить качество экспоната, способность вызывать эмоции. И
понять, готов ли он окончательно.
— Нет, Клео. Не все в порядке. Это еще мягко сказано.
В ее круглом глазу появляется слеза, он становится похожим на лупу. Я
чувствую — ей нужно высказаться, так что, как всегда, жду от нее слов. Она
научила меня терпению.
— Я больше с ним не вижусь.
— По его или по твоей инициативе?
Чересчур быстро спросила.
— По моей... вернее... мы оба так решили. Ты оказалась права, Клео.
Наши отношения в том виде, в каком они существовали, могли привести только в
тупик. Я ему это сказала... И еще что люблю его и не могу больше
довольствоваться крохами с барского стола. Я даже не поставила перед ним
выбор, нет... И он сказал мне... просто сказал...
Громко сморкается. Ни единой слезинки не пролилось, ее глаза словно
покрылись прозрачной пленкой. Вспомнив то мое состояние полного отчаяния,
когда я узнала об измене Марка, я не могла не восхититься силой ее
характера. Если, конечно, она не из тех непробиваемых девиц, которых ничто
не трогает, пока однажды из— за какого— нибудь пустяка они не впадут в
черную меланхолию.
— Представь, он сам предложил:
Может, нам стоит прекратить
встречаться?
Я подумала, что он хотел разлучиться со мной лишь на какое— то
время... Поразмыслить, решить свои проблемы. Но мы и без этого редко
виделись.
Сложно хранить молчание. Не выдать слов, которые так и рвутся наружу.
— ...Он повторил снова, что мы должны прекратить встречаться, не
видеться больше, не звонить друг другу... Никогда.
Ты слишком эмоционально
реагируешь на все, Стефани...
С такими словами он и ушел. Вернулся
домой. — Она с яростью расплющила кулаком рекламный спичечный коробок,
лежавший на письменном столе. — Даже не поцеловал меня на прощание!
Слишком резкие, ее последние слова, вызвавшие в моей памяти минуты, о
которых я старалась не вспоминать, ранили меня. А потом я поддалась
накатившей на меня волне облегчения и помимо воли улыбнулась. Стефани
напряглась в кресле, заметив раздраженно:
— Ты находишь это смешным?
Не смешным, нет. Воодушевляющим. У меня такое чувство, будто я окунулась в
эвкалиптовую ванну.
— Нет, вовсе нет. Но я рада за тебя.
Голова падает ей на грудь, она обхватывает ее руками и энергично трясет.
Смотрю на нее, ошеломленная, и не знаю, должна ли я ее остановить, или,
наоборот, дать ей освободиться от мучительной боли.
— Oh my Good! Oh my Good!
Я не мешаю ей. Лунатиков лучше не будить. В течение нескольких минут она
продолжает метаться, издавая пронзительные крики. Наконец кризис сходит на
нет. Постепенно Стефани обретает нормальный человеческий облик,
выпрямляется, встает с кресла. Волосы растрепаны.
— Знаешь что? Он просто испугался. Надо же, ты говоришь мужчине, что
любишь его, а он смывается! Какая глупость.
— Ты говоришь ЖЕНАТОМУ мужчине, что любишь его, и он уходит. Это
нормально.
И высоконравственно. И замечательно.
— Знаешь, мужчины не терпят проблем. Чувствуя их приближение, они как
по волшебству... исчезают. — Рукой имитирую движение волшебной палочки.
— Тогда лучше выбирать замужних женщин — риск, что они привяжутся,
отпадает.
— Слишком сложно. Представляешь, если сразу двоих уличат... в фальшивых
записях, сделанных в ежедневниках? Прибавь сюда пару— тройку детей, ведь это
характерно для семейных пар... На излишества не остается времени. Нет, на
мой взгляд, есть лишь один выход: женатые мужчины должны оставаться в семье!
— Ну уж нет! А как же быть незамужним женщинам в возрасте, где найти
мужика? В нашей возрастной категории они уже все заняты. Или гомики. Мы
перезрели для юнцов, но все же не настолько, чтобы кадрить альфонсов.
Сраженная неоспоримостью ее наблюдения, я обдумываю, что же ей противопоставить в защиту моногамии.
— Займитесь разведенными. Вместо того чтобы внедряться в чужие браки!
— Какая разница? Вопрос времени — женатый любовник — это будущий
разведенный. Просто берешь заранее, и все. Ну ладно, давай работать дальше.
Можем не успеть к вернисажу.
Уверенным движением она вешает фотографию мусорной корзины под названием
Лягушки
. Отходит на несколько шагов и восторженно цокает языком:
— Подумать только, неплохо! Совсем неплохо. Что бы ты ни говорила, твои
фотографии отнюдь не бездарны... — Отходит еще. Приближается и
пристально рассматривает. Снова удаляется. — Нет... Все хорошо сделано!
Оттенок неуверенности, отсутствие обрамления. Именно в этом весь
шарм. — Обнимает меня и кружит по комнате. — Браво, моя дорогая!
Фотографии как живые. Настоящие. Словно... — Задыхаясь, облокачивается
о стол. — Ты сама пережила эту историю.
— Как ты думаешь, Клео, он все еще любит жену?
— Несомненно, раз он вернулся к ней.
Все на местах. Фотографии и коллажи на стенах — грубо сделанные, без рамок.
Инсталляции по углам, три композиции посередине, под стеклянным корпусом.
Увидев впервые готовую экспозицию, я испытываю шок. Подобный тому, что
испытала, когда нашла проклятый чек. Мое произведение вызывает чувство
отчаяния, почти до неприличия. Четко угадывается присутствие невидимки —
другой, которая отравляет атмосферу. У меня впечатление, что я выставила
напоказ не только свою интимную жизнь, но и нашу общую с Марком. Ее бредовые
идеи, ее призраки. Мне не по себе, но Стефани утверждает, что именно в этом
и выразился мой
талант
, вызывая у посетителей состояние неловкости. Бросая
им в лицо это проявление самых низменных человеческих чувств, я обретаю если
не их симпатию, то хотя бы участие. Не знаю... У меня смутное ощущение, что
я слишком далеко зашла, придала чрезмерно большое значение банальному до
слез происшествию. Но даже если и есть желание от всего отказаться, теперь —
поздно.
К тому же я чувствую себя на удивление хорошо. Свободно. Словно негативная
энергия, которая текла по моим венам, наконец нейтрализовалась. Растворилась
в проявителе пленки. Вон! Out!.
Остается вопрос: какова будет реакция Марка? А вдруг отрицательная? Я много
раз спрашивала себя об этом и пришла к выводу: он слишком проницателен,
чтобы меня осудить, Марк должен понять, что мне необходимо было найти способ
излить свои чувства. И он предпочтет, как любой нормальный мужчина, увидеть
проявление этих чувств на стенах галереи, чем ощутить их на своей шкуре.
Недаром Марк всегда боялся слов — они требуют объяснений. На сей раз ответы
я придумала сама. Они все здесь. У каждой проблемы свое решение. И покончим
с этим.
Умница.
Никаких цветов. Только шампанское. Вместо печенья, пирожных и тарталеток
отменный
фуа гра
из печени ландских уток на гренках. Немного соли и
молотого перца. И все. Без излишеств.
Перед входом в галерею Виржини, сотрудница Марка, встречает гостей. Она всех
знает. Я держусь в тени, чтобы иметь возможность наблюдать за их реакцией. А
также... По правде сказать, я немного побаиваюсь неизбежной встречи Марка и
Стефани. Марк— то знает. Она не в курсе.
— Клео, иди сюда! Я хочу познакомить тебя с Джоном. У него галерея в
Дубае, и он бы хотел выставить твою...
— Позже, Стеф. Поговорим об этом позже. Для меня все так ново,
непривычно...
Стефани берет меня под руку и отводит в угол. Шепчет:
— Ты что, с ума сошла? Этот тип предлагает тебе выставку, а ты
отказываешься?
— Я ни от чего не отказываюсь. Просто сейчас нет настроения это
обсуждать, вот и все. — Тем не менее, вдохновленная неожиданным
предложением, я напоминаю Стефани, зачем она здесь. — Ты с ним все и
обсуди, ведь вообще— то это твоя работа!
Я смываюсь, не оставив ей времени на ответ, чтобы поздороваться с Дон Жуаном
и его свитой.
— Клео! Браво! I'm fascinated! — Заключает меня в горячие объятия и
звучно чмокает в щеки. — It's great, Клео. Just great!
Через его плечо я замечаю Марка, который входит в галерею, отыскивает меня
глазами и тут... натыкается на Стефани. Оба пятятся. Я быстро избавляюсь от
объятий моего друга, дабы избежать подозрений, и иду к своему мужу.
Стефани подчеркнуто разворачивается и растворяется в толпе с приклеенным к
ее спине, словно первоапрельская бумажная рыбка, взглядом Марка.
— Ну ладно, хватит. Она не Синди Кроуфорд. И ты не в первый раз ее
видишь.
Марк рассеянно целует меня.
— Вот именно, я смотреть на нее не могу...
Либо он запретил себе на нее смотреть, либо не любит. Что из двух? Но
сегодняшним вечером я не собираюсь об этом думать. Узнаем нечто другое. Беру
Марка за руку и веду показывать ему выставку.
— Что ты об этом думаешь?
Вопрос мне дается тяжело. Но его мнение мне просто необходимо. Скорее не
мнение, а оценка. Она мне куда важнее, чем все остальное. Хорошо бы Марку
понравилась моя работа!
— Так что же?
Чувствую себя уязвимой. Он не торопясь рассматривает каждый экспонат,
вчитывается в названия. Морщится. Задумчиво смотрит на меня, почесывая
подбородок. Тянет время. Садист!
— Вполне...
Я впиваюсь взглядом в его губы и скрещиваю пальцы за спиной — только бы ему
понравилось! И пусть он скажет мне об этом.
— Вполне качественно. Стиль определить трудно, но... для первой
выставки, пожалуй, хорошо. — Чуть улыбается и смотрит на меня с такой
серьезностью, какой раньше я в нем не замечала. Он словно открывает меня
заново, посредством этих образов знакомится с другой Клео. Прижимает меня к
себе, чуть дрожа. Смущен. — Нет, это прекрасно, детка моя! Невероятно!
Я тобой горжусь!
Вот и все, что требовалось. Слезы радости текут по моему лицу. Прикасаясь
губами к моим волосам, Марк добавляет с волнением:
— Я снова влюбляюсь. — И пока я плачу от радости, он, словно это
необходимо, добавляет: — В тебя.
Весь вечер Стефани старалась держаться подальше от Марка. Упорство, с
которым они друг друга избегают, особенно она, бросает вызов закону
всемирного тяготения. Два однополярных заряда отталкиваются. К одиннадцати,
когда последние гости уже собирались уходить, ко мне подошла Виржини:
— Там Рыбина, хочет поговорить с тобой.
— Она не может подойти сюда?
Виржини косится на Марка:
— Не хочет видеть его...
Я следую за ней, пробираясь сквозь с
...Закладка в соц.сетях
