Жанр: Любовные романы
Сумочка
...ем как выйти из комнаты, показываю ему средний палец.
Я начала худеть. Сигареты. Они заменяют мне завтрак, а зачастую и обед.
Мальборо
, три соленых кренделя с тмином. Я давно уже забыла, что такое
здоровая пища. У меня начали желтеть кожа на кончиках пальцев и глазные
белки. На мне стали болтаться все мои юбки, и я постоянно вынуждена их
поправлять. Это вошло в привычку. Мне нравится моя новая фигура. Она будто
делает меня более твердой и в какой— то степени более чистой. Иссохшей.
Освободившейся от всякой мягкости: грудей, ягодиц — этих излишних прикрас. А
по сути, зачем они мне? Я возвращаюсь к своей основе, изначальной
архитектуре моего тела. Остальное — лишь внутреннее убранство.
— Ха!
Я вздрагиваю:
— Вы напугали меня!
Погруженная в свои мысли, я не заметила, как он подошел. На нем тот же
черный костюм, что и в прошлый раз. Волосы кажутся мне немного светлее. Он
улыбается:
— Ничего себе! Да вы прямо истаяли!
Он дотрагивается до своего живота. С определенным изяществом. Это,
несомненно, сценическая привычка. Я инстинктивно слегка касаюсь рукой бедра,
поправляя застежку юбки с запахом.
— Извините, но мы уже закрылись.
Удивленно смотрит на меня.
— Галерея, — объясняю я, — сегодня не работает... I'm
closed...
Он усмехается:
— Но дверь не была заперта.
— Это ничего не значит...
Вдруг он берет меня за руки и смотрит прямо в глаза:
— Что— то случилось?
Я расплакалась. Это сильнее меня. Он обнимает меня за плечи и прижимает к
себе, чтобы я перестала дрожать. Как старший брат. Потом выводит меня на
улицу.
— Пойдемте выпьем по чашечке кофе.
Не в состоянии сопротивляться или возражать, иду за ним до угла. И здесь,
под платанами с запахами скошенной травы, собачьих испражнений и пыли я
рассказываю ему свою историю.
После кофе, круассанов и анисового ликера с орешками заказываем салаты и
полбутылочки розэ. Ральф — это его имя, — смеясь, наполняет мой бокал.
— Much a do about nothing!
— Вы считаете?
Почувствовав нотку раздражения в моем голосе, он кладет руку мне на
предплечье. Тысячи мелких морщинок прорезывают его лицо, когда он улыбается.
— УЕSS! Прежде всего, у вас нет никаких доказательств.
— А чек?
— Но это не значит, что он ее... ну, уоu know...
Я прекрасно понимаю!
— Let me tell you something, Клео. Я бы запросто мог преподнести
подарок женщине, с которой работаю. За оказанную услугу...
— Что вы имеете в виду?
— Девушке, которая предложила мне петь в
Дон Жуане
, например. Или
даже моей преподавательнице по вокалу.
— Но вы сказали бы об этом! Не стали бы скрывать!
— Он и не скрывал. Хотя ваш муж должен был предвидеть, что вы
заметите. — Прогоняет воробья, севшего на стол. — Но... сказать...
это другое. Все мужчины знают, как женщины реагируют на подобные вещи. So...
О'кей. Один ноль в его пользу. Как бы я отреагировала, заявись однажды
вечером Марк и скажи с невинным видом:
Дорогая, я обедал с такой— то в Пон
де ля Тур
и подарил ей такую же сумочку, как у тебя. Она была в восторге!
?
Представляю, в каком восторге была бы я. Мы, наверное, обошлись бы парочкой
разбитых тарелок. В конце концов, сервиз, подаренный нам на свадьбу, остался
цел только благодаря молчанию Марка.
— And also... Даже если бы это оказалось правдой, если он все же
переспал с ней...
Я поперхнулась салатным листом. Кашляю, делаю глоток воды, вытираю губы... и
глаза.
— Она оказала вам услугу!
Это уже слишком. Насупившись, стучу вилкой по столу. Хочется уйти, но он так
мил. И потом, он разбудил во мне любопытство. Интересно, что он скажет
дальше.
Оказала услугу
, никак не меньше!
— Именно. Муж вернулся домой довольный, и хорошем настроении.
Неудовлетворенный, он был бы а grinch... ворчливым, противным. Отыгрывался
бы на вас.
— Верно! С брюзжащим мужиком в доме ох как несладко приходится! Шел бы
он ко всем чертям, лишь бы потом был в хорошем настроении!
— Ваша взяла, Клео. You had the last laugh
Итак, за мной осталось последнее слово. Но какой ценой? Довольный своей
остротой, Ральф подмигивает мне. Решительно, мужчины устроены по другому.
— Now, Клео... Вы продадите мне Бехлера?
— О чем вы?
— Ваших ангелочков.
Пытаюсь сообразить.
Во— первых, я привязалась к этой картине. Сейчас я не в
том настроении, чтобы ее лишиться. В наше время ангелы на улице не валяются.
И потом... Если я сейчас ему продам, он больше не придет в галерею
.
— Нет, Ральф. Я оставляю картину у себя. Не хочу продавать ангелочков,
так и знайте.
— Даже мне?
— Даже вам.
Задумался. Пожимает плечами. Смотрит на часы...
— Too bad... O! Shit! Я опаздываю на репетицию.
Встает, кидает на стол несколько купюр, быстро целует меня в щеку.
— So long, Клео!
Прощальный жест рукой, и он исчезает за деревьями. Еще один, оставляющий
пустоту там, где ступает его нога! Я допиваю и заказываю еще один бокал
охлажденного розэ. Пропустила
сезонную распродажу
. Это стоит обмыть!
Марк с недавнего времени стал возвращаться поздно. В ответ на мои упреки он
долго смотрит на меня с безнадежным видом. А потом, ничего не говоря,
усаживается за компьютер.
— Ужин готов!
— Что— то нет настроения. Видишь, я занят!
Подкравшись к нему сзади, убеждаюсь, что он тайком закрывает окошко бриджа
Гото
.
— Все готово. Можешь ты сделать усилие и сесть за стол?
Нехотя встает.
— Что на ужин?
— Спагетти вонголе...
— Опять? Но мы уже ели спагетти на прошлой неделе!
— Да. Но это были спагетти болонез... — Пытаюсь улыбнуться. —
Хочешь бокал вина?
Кривит рот и с вызовом бросает мне:
— Нет, спасибо. Я не употребляю алкоголь.
И специально делает такое ударение на слове
алкоголь
, что у меня
складывается четкое впечатление, что он считает меня выпивохой.
— Ну так что с оперой? Ты решила пойти или нет?
В этот вечер, кажется, он меня выведет из себя!
— Нет.
— Что значит
нет
?
— Нет. Ноу. Не пойду. Мне кажется, неуместно было даже думать об этом.
Подношу бокал к губам, проливаю несколько капель. Вынуждена придерживать
руку, чтобы она не дрожала. Марк вытирает губы и аккуратно складывает
салфетку. Молча смотрит мне в глаза.
— Не знаю, что с тобой, Клеопатра, но ты и правда сама не своя. Или я
чего— то не замечал раньше, или я не понимаю... Мне не нравится то, что я
вижу.
Тем временем у меня снова ком подступает к горлу. Марк встает из— за стола.
— А по поводу
Дон Жуана
... — Он тщательно проговаривает каждую
букву. — По поводу
Дон Жуана
... Не утруждай себя. Я легко найду того,
кому это доставит удовольствие!
После этих слов отправляется спать. Немного подождав, пока он заснет, я иду
следом.
— Здравствуй, девочка моя!
Майя.
— Я на машине, у галереи... Ты сегодня работаешь?
Который час? Лежа, поворачиваюсь к тумбочке Марка, где стоит будильник.
Полдень! Нехотя скатываюсь на пол: пора вставать...
— Клео, где ты там?!
Майя громко отчитывает меня. Держу телефон на расстоянии, ожидая, когда она
закончит, и отвечаю:
— Сейчас приду...
— Что ты копаешься, птенчик мой? Разве у тебя отпуск?
— Вроде нет.
На кухонном столе обнаруживаю туманную записку Марка:
Приду поздно. К ужину
не жди. Кстати, макароны мне осточертели
. А было время, когда он добавлял
целую
, или
сердечко
, или же
я тебя люблю
.
— Ну, пошевеливайся! Не уеду, пока не увижу, как ты открываешь лавочку.
Прямо на белье, в котором я спала, напяливаю вчерашние брюки и рубашку, и
вот я уже в дороге: спешу в галерею. Набираю номер мобильника Майи:
— Через пять минут буду. Встретимся в кафе?
— Даже не думай! Открываешь и начинаешь вкалывать! Только что один тип
пытался разглядеть картины через стекло. Это же несерьезно!
Я вижу Майю в конце улицы, она ходит взад и вперед. На ней длинное оранжевое
платье.
— Вместо того чтобы болтать, повернись и посмотри вперед — я здесь!
Еще не увидев меня, убирает мобильник. Насупилась.
— Могла бы помыть голову!
Беру прядь волос, подношу к носу: действительно...
— Ты совсем распустилась, Клео!
— А ты похожа на тибетского монаха.
Она опешила. С открытым ртом смотрит на меня, не понимая.
— На монаха?
— Да. Такие лысые, жужжащие как шмели. У них еще оранжевые одежды.
— Я не лысая. И не жужжу. И у меня не... А! Точно, у меня оранжевое
платье. Однако на этом сходство заканчивается.
Одну за одной включаю лампы над картинами, извлекая из тени цветы, мороженое
и ангелов. Рассеянно прохожу мимо. В это утро картины не разговаривают со
мной, лишь большая роза, кажется, пустила шипы в мое сердце.
— Ну вот, готово! — Широким жестом, с гордостью показываю на
холсты. — Все проснулись. Пойдем возьмем по аперитивчику?
— С ума сошла? Знаешь, который час? Готова поспорить, что ты ничего
сегодня не ела.
Зажигаю сигарету, наслаждаюсь большой затяжкой, прежде чем выпустить дым. У
меня начинается приступ кашля, когда я нагибаюсь, чтобы схватить стаканы и
бутылку виски. Майя заставляет меня сесть. Хочет, чтобы я выпила воды, но у
меня горит горло, и тут поможет лишь алкоголь. Заметив, что я собираюсь
сделать глоток, она подбегает и пытается вырвать у меня из рук стакан.
— Да перестань ты пить, черт возьми! От тебя несет алкоголем, ты вся
грязная, а волосы... о них и говорить нечего! Не лучше ли тебе взяться за
ум? Ты похожа на урну, полную мусора!
Открывает пудреницу перед моим носом и заставляет меня туда посмотреть.
Зеленоватый цвет лица. Под глазами мешки и красноватые синяки, ресницы
склеены белым налетом, — возможно, это соль от высохших слез. Волосы по
обе стороны лица как уши мокрого сеттера. Я ужасна! Могу представить, какой
мерзкий запах я источаю! Майя ошиблась. Я не урна с мусором. Я канализация.
Хочу заплакать, но глаза остаются сухими. Хочется закричать... но,
оказывается, я потеряла голос. Надо вернуться домой. Скрыться от света.
Спрятаться.
Марк вечером опять уходит. Вернисаж или выпуск книги — я забыла. Он больше
не берет меня с собой, поскольку у меня непрезентабельный вид. И еще потому,
что я пью. Следовательно, говорю глупости. Не могу контролировать свою речь.
Я абсолютно не забочусь о своем внешнем виде. Я опустившийся человек. Курю.
От меня воняет. Он больше не любит меня. Майя без конца ругает. Они правы. Я
догадываюсь... знаю: мне нужно что— то делать, но я так устала...
Должно быть, я заснула. Слышу, как закрывается входная дверь. Съеживаюсь в
кровати, прячу ноги под одеяло: пусть не видит, что я в обуви. Когда он
входит в комнату, у меня такое чувство, словно я опять стала маленькой
девочкой, которую застали перед банкой варенья, с вымазанными пальцами. Удар
в самое сердце, я вздрагиваю, когда он включает свет и видит меня,
растянувшейся на кровати и одетой с ног до головы. На ночном столике пустая
бутылка. В его светло— карих глазах читаю презрение. И отвращение.
— Видела бы ты себя!
Зачем видеть, я чувствую. И мне плевать. Зевая, протягиваю руку к
выключателю, чтобы вернуть ночную тьму. Марк берет меня за пальцы:
— Жаль, что ты сейчас не можешь на себя полюбоваться! Думаешь, мне
приятно возвращаться домой и видеть такую...
Он очень раздражен. Я продолжаю:
— ...дрянь.
— Что?
— Я сказала
дрянь
. Ты ведь считаешь меня дрянью и ведешь себя со мной
как с дрянью...
Его голос становится намного громче.
— Я никогда...
— Как же! Ты всегда считал меня низшим существом. Всегда воспринимал
галерею как развлечение дамы, предпочитающей валять дурака, а не работать
по— настоящему. Ты... никогда не уважал ни меня, ни то, чем я занимаюсь. Это
круто — жениться на девчонке, продающей картины за пятьдесят тысяч долларов!
Единственная причина, по которой ты мной заинтересовался. Но едва кто— то
начинал меня слишком расхваливать, ты сразу спешил сообщить, что не вращайся
мой отец в этой среде, мне бы никогда не удалось заполучить художников,
выставляющихся в моей галерее!
Вот оно — самое сокровенное, то, что я зареклась когда— либо ему говорить.
Все теперь совершается против моей воли. Восстановив дыхание, продолжаю с
новой силой:
— Потом эти девицы...
— Я никогда...
— ...ничтожные... продавщицы, которых ты приглашал в дорогие рестораны,
чтобы произвести впечатление...
— Я никогда не... Это были вовсе не продавщицы!
— Смотри, ты даже не отрицаешь! А теперь еще эта СУМОЧКА!
С яростью бросаю в него подушкой, огромная глыба из стопроцентного утиного
пера углом попадает Марку под левый глаз и заставляет его пошатнуться.
— Это все по твоей вине!
Закрыв лицо руками, он продолжает сквозь пальцы за мной наблюдать.
— Из— за тебя и твоих похождений я стала таким... отребьем! Ты никогда
не страдал, тебе не понять, каково это!
Сфинкс. Изучает меня. Долго.
— А теперь не можешь смотреть на то, что сам со мной сделал.
Долгая тишина.
Он оглядывает меня. Высокий рост — его преимущество. Но слепая ярость — моя
сила.
Ни на секунду не спускаю с него глаз. Скоро они начинают щипать.
Стена. Дубовая. Чувствую, что мы движемся в никуда. Вернее, в разные
стороны. Хочу дотронуться до него. Удаляется. Он не отрывает от меня глаз.
Слеза. Ничего. Он ничего не заметил. Еще одна. Отворачивается.
Я падаю на кровать в безудержных рыданиях.
Марк исчезает в дверном проеме. Через несколько минут возвращается с двумя
большими сумками.
— Клео, я ухожу. Не могу видеть тебя такой. Я уже забыл, какой ты была
раньше. И не знаю, какие воспоминания о тебе сохраню. — Подходит к
кровати, берет меня за запястье, осторожно, двумя пальцами. Медленно
отодвигает прядь, падающую мне на глаза. — Ты больна, Клео. Нужно
лечиться. — Очень нежно наклоняется ко мне и слегка касается лба
губами. — Я позвонил Майе. Она едет. Она позаботится о тебе.
Будто нехотя, Марк направляется к двери. Мой муж, мое второе
я
, мужчина,
которого я люблю. В этот момент я осознаю, что он уходит из моей жизни.
Реально. По— настоящему.
Композиция № 2
В смертельной битве не сдавайся.
Я много плакала. Мой нос стал красным, как у печального клоуна Ван Донгена,
которому не удается соблазнить танцовщицу. Ненужные слезы
неудовлетворенности, бессилия, злости. К счастью, Марка не было, и он это не
видел. Оставаясь на опасной грани, мое положение в будущем могло лишь
ухудшиться. А потом я сказала себе:
Ты же так просто не сдашься из— за
этого глупого происшествия? Муж дарит тебе подарок, точно такой же, как и
некой... о— со— бе, и не должна ли ты воспринимать это как смешную
нелепость? Да, и тысячу раз да. Потому что ты любишь Марка. Он — твое второе
я
, твой двойник, твое все. И речи быть не может о том, чтобы отдать
территорию противнику. Невозможно представить Марка в компании с другой —
это сведет тебя с ума. Куда больше сама мысль о том, что они могли бы делать
вместе, об их зарождающейся симпатии, чем собственно о сексе. Задница — это
пошло, все твари способны предаваться плотским утехам. Но боль причиняет
все, что их окружает. А также средства для их достижения
.
Под огнями галогеновых ламп, которые зажжены на полную катушку, как для
вернисажей, я вновь обретаю власть над своим пространством. Глубоко дышу, до
головокружения, заставляющего меня сесть на край диванчика. Чувствую, как
воздух циркулирует внутри моего тела, зрительно представляю, как кровь
обогащается кислородом, насыщает сердце и поднимается к мозгу. И почти
клиническая констатация того факта, что я действительно реальная, живая,
несмотря ни на что, дает мне новую энергию. В сущности, жизнь неплохо
устроена: каковы бы ни были облака, где— то всегда есть ветерок, чтобы их
разогнать.
— Но что же будешь делать? — немногим позже спрашивает меня Майя
за вкусным салатом. Положив ладони на стол, пытаюсь объяснить:
— Я все обдумала: поговорю с ним, скажу, что я знаю, испытываю страшную
боль, и что...
Пощипывание в глазах. Только бы побороть слезы, они не входят в мои планы. Майя берет меня за руку.
— Не сдерживайся, поплачь хорошенько. Никто на нас не смотрит.
Достаю из сумочки бумажные платочки, сморкаюсь и ценой сверхчеловеческих
усилий улыбаюсь.
— Нет. С меланхолией покончено. Теперь, чтобы его удержать, я должна
управлять ситуацией... как взрослая девочка.
Восхищение в глазах моей подруги убеждает меня в правильности моего решения.
— Но... зачем вновь поднимать эту тему сейчас? Если ты решила забыть...
— Нет. Я примирюсь с этим, но не забуду. Никогда. Теперь — это часть
нашей истории.
— О'кей. Но сей факт дела не меняет. Решила примириться, как ты
говоришь? Тогда зачем опять обсуждать? Привыкни жить с этим... И не
возвращайся к этой истории. — Она изучает меню на черной вывеске перед
нами. — Хочешь десерт?
— Шоколадное пирожное. Понимаешь, нужно, чтобы все вышло. Марк должен
узнать. Мне необходимо, чтобы он знал, это — единственный шанс его
остановить. Если я буду молчать, он подумает, что я ничего не замечала,
потому что глупа или слишком равнодушна... Две отличные причины, чтобы
продолжить.
Словно по волшебству, в ее пальцах появляется сигарета. Я думала, что она
бросила курить.
— Откуда ты ее взяла?
— Что?
— Сигарету. У тебя ведь нет пачки?
— Из рукава. С тех пор как я бросила курить, я действительно больше не
таскаю пачек, но всегда припрятываю парочку сигарет для подходящего случая.
Сейчас я ее удивлю!
— И это еще не все. Я хочу знать, что она за женщина.
Майя подпрыгивает на стуле, обжегшись пеплом.
— Что? Совсем с катушек слетела, моя козочка? Ты не только по полной
переживаешь домашнюю мегадраму, но вдобавок дополняешь ее сеансом
самобичевания... сравнивая свой зад с задом какой— то потаскушки!
— Вот именно! И ты можешь помочь мне идентифицировать ее! У нее имеется
кошка — я обнаружила шерсть на куртках Марка. Белую, как у персов.
Сидящая передо мной Майя начинает смеяться:
— Ха! Час от часу не легче! Конечно, из всех ветеринаров Парижа она
выберет именно меня! Обязательно!
Она права. Я заблуждаюсь.
— Послушай, Клео. Вернись на землю, поговори с Марком, если считаешь
нужным, но... забудь про остальное! Это попахивает дешевой театральщиной.
Когда мы расстаемся у дверей ресторана, Майя держит меня в объятиях немного
дольше обычного.
Ее сандаловый запах, прикосновение рыжих кудрей обволакивают меня
успокаивающей теплотой.
— Ну, давай, цыпленок мой! Удачи! Не знаю, смогла бы я быть такой
сильной и держаться, как ты. И купи себе пару дюжин тарелок в Икее, мало
ли...
Смотрю на нее, не понимая.
— ...вдруг тебе захочется что— нибудь разбить.
Какие лучше купить — синие или желтые? Или с золотой каемочкой? Плоские,
глубокие? Плоские, несомненно, полетят лучше. В течение десяти минут
исследую отдел посуды в магазине, не придя к окончательному решению. Каким
тарелкам уготована участь разбиться о прекрасную физиономию моего мужа—
изменника? А главное: смогу ли я запустить ими в него? Я не агрессивна. Но
сама идея меня привлекает. Скажу больше — забавляет! Устроить настоящую
супружескую битву со всеми ее атрибутами, дабы донести до него с юмором и
грохотом информацию, которую сложно обсуждать спокойно. Да, но это может
причинить боль. Может, взять картонные? Нет, они слишком мягкие, и потом —
все эти цветочки... Со своей сумочкой Марк явно хватил через край. В конце
концов решаю взять сервиз жьенского фаянса. Довольно нелепый, даже
уцененный, но... если уж драться, так драться!
— Для подарка? — спрашивает продавщица, упаковывая товар.
Сцена
дарения
заставляет меня улыбнуться.
— Нет, это для дома.
Выйдя из магазина, захожу в аптеку купить успокоительное.
Я выбрала место битвы. Галерея. Стратеги солидарны со мной в том, что лучше
вести войну на своей территории. Выбрала одежду. Джинсы, белая рубашка
Марка, из— под которой виден мой кружевной сиреневый бюстгальтер. Так я
напомню ему о пути, который мы проделали вместе: мол, я имею право носить
его шмотки, а он может смотреть на мою грудь. Некоторые сочтут это
манипуляцией. Но данное мнение неверно: тут скорее подойдет определение
психологическое оружие
. Посыл подсознательной информации.
Ты принадлежишь
мне...
А для придания смелости, чтобы в любой момент напоминать себе, что
этот маскарад имеет смысл, я поставила сумочку на виду, на пьедестал, в
центр комнаты. Я даже название ей дала:
Разбить пару
. Клео Л. Тессанжэ.
Лето 2001 года.
Лишь в одном пункте я не могу прийти к окончательному решению: должна ли я
сразу раскрыть карты, или сначала позволить Марку попасться на крючок? Есть
искушение немного его пощекотать, понаблюдать, как он краснеет, пытается
сообразить и, конечно, так явно врет, что это само по себе уже будет
признанием... Смешно. Подло. Опасно.
— Послушай, это моя рубашка!
Я не заметила, как он вернулся. Он стоит за моей спиной, его руки обвиваются
вокруг моих плеч, губы касаются моей шеи. Покрываюсь мурашками, когда он
шепчет:
— Как дела, детка?
— Хорошо.
Улыбаюсь. Отодвигаю рукой конверт с чеком, лежащий под кипой каталогов. Марк
целует меня. Окидывает взглядом зал.
— Ты теперь выставляешь предметы?
— Что?
— Груда тарелок там, в углу, — это инсталляция?
Тарелки! Я совсем про них забыла. Распакованные, сложенные в кучу,
заброшенные. Действительно выглядят как инсталляция, я могла бы назвать их:
Семейная сцена 1
. Конечно, была бы еще
Семейная сцена 2
— груда
разбитого фаянса. И
Семейная сцена 3
— раздавленный флакончик с
успокоительным.
— Это? Я еще не знаю, пока только этюд. — Затем, сделав глубокий
вдох: — Что ты думаешь о сумочке?
— Совсем как твоя!
Нагибается посмотреть этикетку.
— Ты сделала орфографическую ошибку.
Хмурю брови.
— В названии. Ты ошиблась: написала
п
в слове
тара
... вместо
т
. И
потом, что за глупое название. Оно ничего не значит!
— А ты подумай...
Неподвижная, стараюсь уловить его реакцию. Поворачивает голову.
— Я не понимаю...
Еще один не обремененный чувством вины...
— Хорошенько подумай, Марк. Только ты можешь увидеть в этом смысл...
Такой забавный. Чешет голову, вертится вокруг
экспоната
как волчок, потом
наконец падает на диван, смеясь:
— Я не могу догадаться, Клео! Я сдаюсь! Иди, сядь рядом... —
Хлопает по дивану. — И расскажи. Идея представлять предметы в другом
свете, конечно, хороша, но... название, действительно...
— Это — ТВОЯ идея!
Понеслось!
— ТЕБЕ пришла в голову идея подарить этой... этой... этой шлюхе такую
же сумочку!
Он подпрыгнул от удивления. Подался назад. Встал. Повернулся. Откашлялся.
Руки двинулись вокруг головы, словно одурманенные наркотиком стрекозы. Я
дышу. Животом. Чтобы не заплакать. Жду.
— Отвечай, Марк...
Мой голос остается спокойным. Слишком спокойным. На удивление. Но это именно
то, что нужно. Только бы остаться на высоте. Быть спокойной. Внешне. Внутри
бушует буря — хорошо, что я выпила прозак. Положить пальцы на колени.
Контролировать голос.
— Ну что?
Размышляет. Трудно. Зажмуривает глаза, на лбу появляются морщинки. Очень
трудно. Не перестает ходить туда— сюда.
— Какая сумочка?
Ну это уж слишком!
— Что за наглость!
Разъяренная, встаю. У него еще хватает хамства мне врать! Одним прыжком
оказываюсь у письменного стола, потом опять рядом с ним, с конвертом в руке.
— А это что?
— М— м... Это конверт.
— Естественно, конверт! А в нем...
У него на лбу выступает пот. Интересно, догадывается ли он?
— Чек. На две сумочки: серую, мою, и
...Закладка в соц.сетях
