Жанр: Любовные романы
Все, что нам дорого
...ву и увидела, что Рэй Стинсон наблюдает за ней сквозь
открытую дверь. Поймав ее взгляд, он поманил ее к себе.
— Как себя чувствуешь? — спросил он, когда она устроилась в кресле
перед его столом.
— Прекрасно. А в чем дело? У тебя есть какие-то причины считать, что я
неважно себя чувствую?
— У меня есть причины считать, что любой в твоем положении мог бы
чувствовать себя более чем неважно.
— В моем положении?
— Я позвал тебя не для того, чтобы обмениваться колкостями, Сэнди.
— Зачем же ты меня позвал?
— Потому что волнуюсь за тебя.
— Не стоит.
Рэй улыбнулся.
— Тебя это беспокоит, да? Что кто-то может волноваться о тебе?
— Меня это ничуть не беспокоит. Просто для этого нет никаких причин.
— Ладно. Моя ошибка. В таком случае, как продвигается материал по
поводу переработки отходов? Я считал, что получу его еще неделю назад.
— Скоро получишь. Дело оказалось более запутанным, чем я сперва
предполагала.
Стинсон кивнул и откинулся назад.
— Так. Как вы ладите с Горриком?
— Что это должно означать?
— Только то, что я сказал. Как вы ладите между собой?
— У нас нет никаких причин ладить или не ладить. Мы, как параллельные
линии, не пересекаемся, понятно?
Он снова улыбнулся.
— Никогда ведь не уступишь ни на йоту. Ну что ж, я считаю, это может
прийтись кстати. Слушай, — сказал он, посерьезнев, — я просто
хочу, чтобы ты знала, что я понимаю, как все это тяжело, репортажи о суде в
газете, твоя семья. Я не извиняюсь, но знаю, что ситуация далеко не
идеальна.
— Не думаю, что это идеальная ситуация для будущего газеты, —
сердито буркнула Сэнди.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ты задумывался, какое направление принимает
Кроникл
с этим
материалом?
— С этим материалом?
— Личностный характер информации, сенсационность. Мы раньше не были
газетой такого типа.
Рэй ответил не сразу.
— Между прочим, я задумывался об этом. И считаю, что мы балансируем на
грани, но в данный момент нам здорово удается сохранять равновесие. Сэнди,
мы обязаны давать отчеты об этом процессе. Это же событие.
— Вы делаете из этого событие.
— Нет, я так не считаю. По-моему, нам удалось, насколько возможно,
придерживаться фактов и не терять объективности. Я отверг несколько линий
более персонального характера, в которые мы могли бы углубиться.
— Какие именно?
— Неважно.
— Горрик, — выпалила Сэнди. — Могу представить, что бы ему
хотелось напечатать.
Рэй наклонился вперед. Ему действительно пришлось временами осаживать
Горрика, но его честолюбие оборачивалось на пользу газете, его материалы
отличались живостью и остротой наблюдений, и с тех пор, как газета начала
освещать процесс, спрос на нее в киосках значительно вырос.
— Как я сказал, если бы ты почувствовала себя здесь неловко, я бы отнесся к этому с пониманием.
— Ты предлагаешь мне снова взять отпуск?
— Только если ты захочешь.
— Я не хочу. Вот так, — в первый раз за все время, что он знал ее,
в ее голосе проскользнуло что-то похожее на страх. — Вот так,
Рэй, — повторила она.
— Ну тогда ладно.
Она глубоко вздохнула и откинулась в кресле.
— Что это? Ты с недавних пор занялся чтением учебников о мужской
чувствительности?
Он рассмеялся.
— Сделай мне одно одолжение, — сказал он, внезапно снова становясь
серьезным.
— Если только мне при этом не придется пожимать руки незнакомым людям и
делиться с ними своими истинными чувствами.
— Ты доводишь отдел проверки до белого каления. Ты же всегда так
аккуратно обращалась с цитатами и датами.
— Я и сейчас так же аккуратна.
— Нет, — сказал он, — не так. Будь повнимательнее.
Она кивнула. Она все еще заливалась краской при малейшем критическом
замечании в отношении ее работы, высказывалось ли оно лично или писалось
синим карандашом.
— Это все?
— Да.
Она встала и направилась к двери.
— Когда ты будешь руководить газетой, можешь пересмотреть ее
направление, как ты изволила любезно выразиться, — сказал ей вслед Рэй.
Она с любопытством посмотрела на него, но он уже вернулся к макету на столе.
В половине пятого Джулия зашла забрать Эйли с факультатива по рисованию,
которые бывали два раза в неделю. Они учились делать коллажи, и Эйли несла
большой лист картона, украшенный разнообразными кусочками плотной цветной
бумаги.
— Что это такое? — спросила Джулия.
Эйли быстро переложила коллаж в другую руку, подальше от Джулии.
— Ничего.
— Я хочу посмотреть.
Эйли неохотно отдала ей лист, и Джулия остановилась, держа его прямо перед
собой. Голубой овал, видимо, обозначал озеро. Возле него сидели четыре
фигурки — семья. Волосы матери были сделаны из коричневых вьющихся ленточек,
свисавших с картона на руки Джулии.
— Это пикник, на который мы ездили. Мама, папа и мы. Помнишь? Летом, на
озере? — сказала Эйли.
— Не помню, — ответила Джулия. Она сунула Эйли работу, и они опять
направились к дому. Пройдя всего квартал, они услышали за собой чей-то
голос.
— Джулия! — воскликнул Питер Горрик, нагнав их. — Привет. Как
поживаешь?
— Прекрасно, — она не остановилась, продолжала идти, глядя прямо
перед собой, едва заметно склонив пылающее лицо.
Он пристроился к ним и зашагал с ними в ногу.
— Ты не собираешься познакомить меня со своей сестрой?
— Это Эйли, — буркнула Джулия.
Питер улыбнулся и протянул руку.
— Питер Горрик. Я друг твоей сестры. Она мне много про тебя
рассказывала.
Эйли с опаской взглянула на него, подала ему руку, теплую и маленькую по
сравнению с его рукой, и быстро ее отдернула.
— Разрешите угостить вас газировкой, барышни?
Эйли посмотрела на Джулию, а та быстро ответила:
— Нет. Нам надо домой. Пошли, Эйли. Мы и так уже опаздываем.
— Ну тогда завтра?
— Не знаю. У нас много дел.
Горрик смотрел, как Джулия обняла Эйли и поспешно повела ее прочь, невнятно
попрощавшись. Придется ему сделать еще попытку, подобраться сбоку, по
диагонали, окольным путем.
— Кто это был? — спросила Эйли, когда они завернули за угол перед
домом Сэнди.
— Никто. Разве ты не помнишь, что говорила мама? Нельзя говорить с
незнакомыми людьми.
— Но ты с ним говорила.
— Не обращай внимания, Эйли. Ты должна больше слушаться меня.
Она вынула из ранца ключ и отперла входную дверь. Сэнди, представив себе
неприятную картину, как они входят в пустой, темный дом, стала оставлять в
прихожей свет для них, и Джулия, недавно проходившая на уроках правила
экономии электроэнергии, выключила его. Когда она оглянулась, Эйли уже
поднималась по лестнице наверх.
В ту ночь, пока Эйли спала, Джулия осторожно вытащила картонку с коллажем
из-под кровати, куда ее припрятала Эйли. При слабом свете она прикоснулась
кончиками пальцев к лицам четырех фигурок, задержалась на женщине, вертя и
вертя ее коричневые вьющиеся ленточные волосы. Она помнила душистый аромат
кокосового лосьона для загара, которым мама намазала им в тот день руки и
спины; помнила, как плескалась вокруг ног вода, неожиданно холодная в начале
лета; помнила, как один раз, зайдя по пояс в озеро, оглянулась назад и
увидела, как мать и отец, стоя возле их полосатого одеяла, разложенного на
берегу, на минутку отвернувшись от берега, обнялись и поцеловались, их лица
издалека слились в одно, прежде чем Джулия, счастливая, нырнула в воду.
Но это было давно.
Когда она еще вообще ни о чем не знала.
Она вытащила одну прядь из ленточных волос матери и положила коллаж обратно.
А потом на цыпочках прошла к своему потайному ящику и засунула блестящий
коричневый завиток в бумажный пакет вместе с трусиками Сэнди, запиской
матери и номерами телефонов Питера Горрика.
Хотя Джулия горячо настаивала на том, что они уже достаточно взрослые и
могут оставаться дома одни — МЫ ВСЕГДА РАНЬШЕ ОСТАВАЛИСЬ, — Сэнди
наняла на вечер приходящую няню, пожилую женщину с туго завитыми седыми
волосами, в небесно-голубом кардигане, свободно болтавшемся на ее хрупких
плечах.
— Так что все это значит? — спросила Сэнди, когда в половине восьмого Джон заехал за ней.
— Я же сказал, просто я подумал, что нам нужна передышка.
Она смотрела на улыбку, полную нежности, от которой по его коже у глаз и рта
разбегались морщинки. Эта улыбка была ненужным даром, незаслуженным, и она
не хотела поддаваться ей.
— Я заказал столик в
Колоннаде
, — сообщил он, когда она села в
его машину.
Сэнди простонала:
— Боже, что за избитая фраза. А какого-нибудь дурацкого букетика ты мне
не принес?
Он засмеялся.
— Поиздевайся, раз без этого не можешь. Если серьезно, я слыхал, у них
появился новый шеф-повар. Еда непременно должна быть очень хороша. Скажи мне
правду. Ты там когда-нибудь бывала?
— А как же. Джонатан и Эстелла водили нас ужинать каждую пятницу.
Он смотрел на нее.
— Ну ладно, не водили.
— Так тебе это принципиально не нравится?
— Разумеется. А что, причина недостаточно веская?
— Ты безнадежна, Сэнди.
— Скажем так, я больше настроена сходить в пиццерию.
Сэнди все еще недовольно хмурилась, когда они вошли в хрустально-красный зал
ресторана и их проводили к застеленному алой скатертью столику в углу.
— Ты думаешь, Энн и достойный доктор в тот вечер сидели именно здесь? — сухо спросила она.
— О, Господи, извини. — Джон, видимо, был поражен. — Мне следовало подумать об этом.
— Ничего. Все в порядке.
Они заказали спиртное и, сидя в ожидании коктейлей, поглядывали на других
посетителей в костюмах и шелках.
— Меня для чего-то умасливают? — спросила Сэнди.
Джон улыбнулся.
— Вообще-то да.
— Что, откармливаешь меня для заклания?
— Я бы не рассматривал это как заклание.
— Тогда что же?
Они прервали разговор, поскольку им принесли напитки и меню. Когда официант
ушел, Джон наклонился вперед через стол и взял ее руки в свои.
— Сэнди, есть кое-что... — он замолчал, опустил глаза, потом снова
посмотрел ей в глаза. — Я думаю, нам нужно пожениться.
Сэнди откинулась на спинку стула, на ее губах играла слабая улыбка.
— Только не это снова.
— На этот раз я говорю серьезно.
— А раньше шутил?
— Конечно, нет.
— Как я и говорила, ведешь меня на заклание, — заметила она,
пригубив мартини, который, похоже, был единственным напитком, который здесь
было принято заказывать.
— Я серьезно. Нам необходимо это обсудить.
— Разве мы уже не обсуждали?
— Нет. Мы шутили насчет этого, ходили вокруг да около, но по-настоящему
не говорили об этом. — Он перевел дух. — Я люблю тебя. И, по-
моему, ты меня любишь. — Он запнулся. — Так?
— Да, — тихо ответила она.
— Ну?
— Я просто не понимаю, почему А плюс Б непременно должно равняться В.
— Что ты имеешь в виду?
— Мы счастливы сейчас, — сказала она. — Господи, терпеть не
могу это слово, — пробормотала она себе под нос, —
счастливы
. — Повернулась к нему. — Почему мы должны все менять?
— Я не чувствую себя счастливым.
— Нет?
— Нет, — произнес он так просто, что она похолодела.
— Я этого не представляла.
— Мне нужно что-то большее, Сэнди. Я словно нахожусь в подвешенном
состоянии.
— Боже мой, Джон, но почему именно сейчас? Я хочу сказать, разве и так
не достаточно забот? Как ты можешь рассчитывать, что я даже задумаюсь над
этим в такой момент? Это нечестно.
— Мне казалось, то, что мы переживаем все это вместе, заставит тебя
понять, как важно, чтобы рядом был кто-то. — На самом деле он боялся,
что она извлечет для себя как раз противоположный урок, потому что с
недавних пор ему не давало покоя ощущение, будто он теряет ее. —
Спутник, — добавил он.
Сэнди не отвечала.
— Сэнди, скажи мне, какие у тебя возражения против брака?
— Против брака как института?
— Так вот в чем дело, — ухватился он за ее слова. — Ты
настаиваешь на том, чтобы относиться к нему исключительно как к институту.
Разве ты не можешь видеть просто нас, тебя и меня?
— Все не так просто. Это действительно институт, социальный и
юридический. По крайней мере, хоть это признай.
— Ничего не хочу признавать.
— Я не хочу принадлежать никому, понятно? — сказала она. — Не
хочу, чтобы кто-то указывал мне, как жить, и сама никому не хочу указывать.
— По мне полная независимость, пожалуй, слишком одинокий путь, чтобы
следовать им по жизни.
— Разве? — переспросила она.
— Да. Кроме того, я вовсе не рассчитываю, что ты совершенно
переменишься, если мы поженимся.
— В самом деле?
— Да.
— Почему для тебя это так важно, Джон?
Он ответил не сразу.
— Может быть, я полная противоположность тебе. Я сейчас испытываю
скованность. Ты накладываешь всякие ограничения на то, что мне полагается
чувствовать, на то, что я могу или не могу планировать в будущем. Ты
заставляешь меня ограничивать самого себя. Я буду чувствовать себя с тобой
по-настоящему свободно, только если мы полностью повяжем себя
обязательствами. Возможно, тогда мы оба сможем дать себе волю.
— Дадим себе волю и что?
— И посмотрим, что получится. Считай это актом доверия.
Она теребила лежавшую на коленях большую льняную салфетку.
— Я не могу продолжать так до бесконечности, — произнес он.
— Ты предъявляешь мне ультиматум?
— Нет, конечно, нет, — произнес он, потом прибавил: — Не знаю.
— Как насчет Джулии и Эйли?
— А что они?
— Как они вписываются в твои планы?
— Не знаю, — признался он. — Тебе не кажется, что надо решить
вопрос о нас, прежде чем вообще думать об этом.
— Не так все просто.
Он глубоко вздохнул и перегнулся через стол.
— Послушай, я понимаю, что ты не подарок. Мы просто примем все как
есть, хорошо?
— Даже если это означает оставить девочек при себе?
— Да.
Она смотрела на него пристально и долго, чтобы убедиться, что он обдумал это
всерьез, потом попросила:
— Дай мне немного подумать, хорошо?
Он встретился с ней взглядом и долго не отводил глаз, потом неторопливо
кивнул.
Она с облегчением перевела дух и, обмякнув, откинулась на спинку
кресла. — Теперь мы можем заказывать?
Он вздохнул.
— Конечно. Я слышал, здесь стоит попробовать палтуса.
— Откуда это ты узнал?
— Из твоей газеты, — сказал он, улыбаясь. — Некоторые из нас
все еще читают ее.
— Я, пожалуй, закажу утку, — сказала она.
Остаток ужина они говорили о еде и о сделках с недвижимостью у друзей, о
кинофильмах, по которым они не сошлись во мнениях, так увлекшись
разговорами, словно это было их первое свидание. Сэнди пила больше, чем
обычно, и к тому времени, как они залезли в машину Джона, чтобы ехать домой,
у нее в голове все перемешалось и затуманилось, и она больше не могла
говорить. Она щелкала металлической крышкой пепельницы, оттягивая и отпуская
ее, снова и снова.
— Перестань, — попросил он.
Они не произнесли ни слова, пока он не вырулил на подъездную дорожку к ее
дому.
— Как ты можешь быть так уверен во мне, — тихо спросила она, когда
машина остановилась, — в том, что хочешь быть со мной?
— Просто уверен, вот и все.
— Ты даже не знаешь меня. По-настоящему не знаешь.
— По-моему, знаю. Кроме того, насколько вообще один человек может действительно знать другого?
Она не ответила.
От передних фар на стену дома падали расплывчатые круги света.
Она нагнулась и поцеловала его на прощанье. О том, чтобы ему войти в дом
вместе с ней, не было и речи.
Няню Сэнди застала на кухне за бокалом вина, что та и не подумала скрывать.
— Сколько я вам должна? — спросила она.
— Не расплатитесь.
Тем не менее Сэнди заплатила ей почасовую ставку, о которой они
договаривались, и проводила. Она медленно поднялась по лестнице и пошла в
свою комнату, не заглянув к девочкам, и забралась в постель, не раздеваясь.
Ее туфли со стуком упали на пол, когда она подогнула ноги, свернувшись
калачиком.
Она никогда не знала первой любви, никогда не испытывала тех приступов
душевного подъема и сердечных мук, что могут возникать только в особом
возрасте или на особом уровне неопытности — ведь закон о сроках давности
несомненно действует, и после определенного возраста, после определенного
количества романов это уже невозможно. Возможно, такая любовь — та,
напоминала она себе, которой она тогда не хотела, — требует степени
невинности, какой она никогда не обладала.
Только в последнее время случались минуты, когда она ощущала печаль утраты
этой любви, которой у нее никогда не было, жажду той сладкой боли вместо
одних цифр.
Она плотнее прижала подушку к лицу.
Впервые Джон сказал, что любит ее, когда они встречались уже три месяца. В
тот вечер они сходили в кино и поужинали, и пока они сидели друг против
друга в
Токио Инн
, он все время смотрел на нее с такой странной улыбкой,
что она в конце концов отлучилась в туалет, чтобы проверить, не застрял ли у
нее между зубами кусочек суси или какой-нибудь водоросли. Позднее, после
того, как они занимались любовью, обнимая ее, он и сказал:
Я люблю тебя
.
Слова прозвучали с коротким смешком облегчения и удовольствия.
Ее тело напряглось, сначала она ничего не ответила. Наконец спросила:
— Как ты думаешь, мне стоит в тебя влюбиться?
— Что?
— Я имею в виду, каковы шансы, что это сработает? Если бы ты был на моем месте, ты бы влюбился?
Он засмеялся.
— Разве это было бы так ужасно?
Она снова опустила голову ему на плечо.
Только услышав, как его дыхание начало замедляться и тяжелеть, она
прошептала:
Я тебя тоже люблю
, и он, засыпая, сжал ее в объятиях.
Сквозь тяжелый, навеянный красным вином сон, она нашарила телефонную трубку.
— Ну? — спросил он.
— Как ты смеешь звонить мне так поздно? — пробормотала она. —
Ты разбудишь девочек.
— Ты говорила с ней? Говорила с Эйли?
— Я работаю над этим, Тед. Мне нужно время.
— Время — единственное, чего у меня нет, — сказал он. — Не
води меня за нос, Сэнди.
— Ты и сам это можешь сделать.
— Что?
— Ничего. Говорю тебе, я этим занимаюсь.
— Перезвони мне. Не тяни.
Телефонная трубка смолкла.
— Защита вызывает Теодора Уоринга.
Тед сел на свидетельское место и был приведен к присяге. Когда он клялся
говорить правду, собственный голос отдавался у него в ушах далеким
металлическим эхом, как может случаться при недосыпании или сильном
потрясении, когда дыхание, звук и значение слов заглушает постоянный ток
адреналина.
— Для протокола, — начал Фиск, — назовите, пожалуйста, ваше
полное имя.
— Теодор Лайонел Уоринг.
— Мистер Уоринг, в каких родственных отношениях вы состояли с погибшей,
Энн Уоринг?
— Она была моей женой.
— Сколько лет вы были женаты?
— Шестнадцать лет.
— И на момент ее смерти вы жили раздельно?
— Да.
— Мистер Уоринг, я бы хотел получить некоторое представление о ваших
взаимоотношениях с женой. Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились.
— Мы познакомились в школе.
— Вы поженились очень рано, не так ли?
— Да. Ей было двадцать лет, мне — двадцать один год.
— Не могли бы вы описать нам ваши отношения с ней на раннем этапе?
— Это вообще единственное, что когда-либо имело смысл. — Он
посмотрел мимо Фиска на ряды невзрачных лиц, наполнявших зал, потом вниз на
свои сложенные углом пальцы, его веки чуть дрогнули. Слышно было, как две
женщины из состава присяжных сочувственно цокали языками. — Я это
говорю не для красного словца, — тихо продолжал он, — а имею в
виду совершенно буквально, без всякого преувеличения. Пока я не встретил
Энн, ничто для меня не имело ни малейшего смысла, и мне кажется, она
чувствовала то же самое по отношению ко мне. Я это знаю. Может быть, именно
это и имеют в виду, когда говорят о поисках своей утраченной половины. А все
остальное — взлеты и падения, дурацкие мелочи, даже ссоры, — все это на
самом деле ерунда. Во всяком случае, так было, когда мы познакомились.
Именно так и было всегда. Мы не могли дождаться, пока поженимся. Конечно, мы
были молоды, но, — он улыбнулся, несмотря на предупреждения Фиска не
делать этого, поскольку Фиск считал, что улыбки Теда слишком смахивают на
ухмылки, — мы, видите ли, оба были людьми не того склада, чтобы ходить
на вечеринки или гулянки. — Тед заметил неодобрительный взгляд Фиска и
согнал улыбку с лица. — Просто мы... — Его голос смолк. —
Ничто с тех пор не имело особого смысла, — прошептал он.
В зале стояла полная тишина. Даже судья Карразерс обнаружила, что сама
выжидательно подалась вперед. Один из стариков на заднем ряду громко
прочистил горло.
— Наверняка эти первые годы были очень трудными. Не так много
супружеских пар, вступающих в брак в столь раннем возрасте, справляются с
этим. И все же вам удалось остаться вместе?
— Да.
— Вам с женой случалось спорить?
— Разумеется. Невозможно, чтобы два человека жили вместе и не спорили,
верно? Я никогда не верил тем, кто утверждает, будто у них нет никаких
разногласий. Или они лгут, или у них мозги не работают.
— Понятно. — Фиск оставил эту тему. — За все годы, что вы
были женаты, не сомневаюсь, что вы переживали и тяжелые времена?
— Да.
— Вы хоть раз били свою жену, мистер Уоринг?
— Никогда.
— Даже когда ссорились с ней?
— Я никогда бы не сделал ничего подобного.
— Мистер Уоринг, к моменту ее смерти вы все еще любили жену?
— Да. Очень, — в его голосе прозвучали виноватые нотки. — Как
можно рассчитывать, что любовь исчезнет лишь потому, что какой-то клочок
бумаги утверждает, будто так положено с определенного числа?
— Вы хотели воссоединиться с ней?
— Да. Больше всего на свете. И мы бы это сделали. Я в этом уверен.
— Мистер Уоринг, за четыре дня до того, как вы повезли дочерей в горы,
виделись ли вы с миссис Уоринг?
— Да.
— Можете рассказать, при каких обстоятельствах?
— Мы встретились на школьном спектакле Эйли.
— Эйли — это ваша младшая дочь?
— Да.
— И что произошло в тот вечер?
— Вы смотрите на ребенка, которого произвели вместе, смотрите друг на
друга... — Он помолчал. — Мы отправились домой вместе.
— В дом на Сикамор-стрит, 374?
— Да.
— Что произошло потом, мистер Уоринг?
— Мы занимались любовью.
— Вы принуждали жену, мистер Уоринг?
— Нет. Господи, конечно, нет. Между нами все еще существовала та
удивительная связь, вы должны это понять. Она никогда не исчезала. Мы все
еще любили друг друга. Это была самая естественная вещь на свете. А то, что
мы разъехались, — ужасная ошибка. Нам нужно было всего лишь признать
это. И мы были готовы это сделать.
— Оба?
— Да.
— Вы могли бы назвать тот вечер романтическим?
&mdas
...Закладка в соц.сетях
