Жанр: Любовные романы
Все, что нам дорого
...sh; Мне, пожалуйста,
Джек Дэниэлз
, — крикнул он бармену, который
продолжал свое занятие — вносил в меню известную марку спиртного. —
Сделайте двойной.
Пока ему наливали порцию, его пальцы непрерывно двигались, он почти не
обратил внимания на то, что женщина встала со своего места и подошла к нему.
— Еще порцию? — спросила она, когда он залпом осушил бокал и вытер
рот тыльной стороной руки.
— В другой раз, золотко. Сейчас меня ждут жена и двое детей.
— Так уж и все сразу.
Мужчины, заржав, откинулись назад, и Тед развернулся к ним с перекошенным
лицом. Они оборвали смех и снова уставились на экран. Тед еще минуту смотрел
в их сторону, а затем заторопился к выходу.
— Так-то лучше, — воскликнул он, залезая в машину и заводя
двигатель. Он включил радио, и они поехали, а в это время Вилли Нельсон
запел одну из своих медленных и заунывных песен — только его срывающийся
голос да гитара.
— Ну и как, ты собираешься снова встретиться с ним? — спросила
Сэнди.
— С кем?
— Что, у тебя есть и другие? С доктором как-его-там?
— Нил. Нил Фредриксон. Не знаю. Он хочет, чтобы я поехала с ним в
Олбани в следующий уик-энд, но...
— Но что?
— Сэнди, Тед хочет, чтобы мы снова сошлись.
— Чтоб мне провалиться. Ты же не думаешь об этом всерьез, правда?
— Не знаю. Возможно.
— Тебе только-только удалось избавиться от него.
— Я знакома с Тедом целую вечность. Все в моей жизни — и хорошее, и
плохое — так или иначе связано с ним. Конечно, в последние годы мы жили так,
словно катались на
русских горках
.
— Ушам своим не верю!
Русские горки
— это забава, Энн. А здесь я
ничего забавного не вижу. А как же все, о чем ты мне говорила всего
несколько месяцев назад, о том, как ты устала от ссор? Или как он никогда не
слушает тебя? Черт побери, а как же все те ночи, когда ты даже не знала, где
он? Как ты можешь просто забыть обо всем этом?
— Я не забываю. Но ты всегда все видишь в таких резких тонах, Сэнди,
черное и белое, добро и зло, а брак — не всегда чистая штука.
— Кто же заставлял тебя копаться в грязи?
— Мы разговаривали. Мне кажется, он изменился. Мы оба изменились. Может
быть, научились не ждать слишком много друг от друга.
— Ты уверена, что сделала правильные выводы?
Энн посмотрела на Сэнди, непоколебимую, твердую. Ей никогда не понять, что
за дом Энн обрела, тот дом, который она потеряла, никогда не понять, как
контуры любви могут размываться, расползаться, и больше невозможно
различить, где она начинается и кончается.
— Не похоже, чтобы он просто болтал. Он любит детей. И он им все еще
нужен. Они тяжело переносят все это, особенно Джулия. Он говорит, что любит
меня.
— Ты слишком доверчива.
— Ты слишком цинична.
Знакомые слова, такие старые, что они едва прислушивались к ним.
— Ты просто не понимаешь, что значит иметь такое прошлое, —
добавила Энн. Она улыбнулась. — Слушай, я ведь только сказала, что
думаю об этом. В конце концов, тут есть еще проблема с грейпфрутом.
— Проблема с грейпфрутом?
Энн рассмеялась.
— Тед каждый вечер съедал грейпфрут целиком. Просто разрезал его, как
апельсин, и — не знаю уж, что именно он делал, только это было сплошное
чавканье и причмокивание. — Она замолчала и продемонстрировала, громко
пустив слюни. — Меня просто выворачивало. Дошло до того, что я думала
об этом грейпфруте весь вечер, прямо содрогалась при мысли о нем, а потом,
когда видела, что это начинается, мне приходилось выходить из комнаты. Тед и
его проклятые грейпфруты. Я воображала себе, как он давится одним из них и
умирает. Или как я забиваю его до потери сознания целой сумкой грейпфрутов.
Я до сих пор не уверена, могу ли вынести это. И вот пока я не решила
проблему грейпфрута, мое семейное положение не определено.
Они смеялись, когда услышали, как подъехала машина, дверь открылась и
захлопнулась, и Тед, Джулия и Эйли вошли в дом. Энн поспешила из кухни им
навстречу, обняла Джулию и Эйли, впитывая приметы внешнего мира, приставшие
к ним, дым, пропитавший их волосы, прилипшую сосновую хвою и следы грязи, а
в это время Сэнди и Тед, опиравшийся на ружье, которое он поставил на пол
прикладом вниз, с подозрением разглядывали друг друга.
— Я понимаю, что вам всем безумно хотелось бы, чтобы я осталась и
поучаствовала в этом умилительном воссоединении, — сказала
Сэнди, — но мне пора спасать моего трудолюбивого друга, пока он не
окостенел за подсчетами в своем магазине. Энн, хочешь завтра пообедать?
Она все еще трогала их волосы, лица.
— Конечно, — рассеянно ответила она. — Я позвоню тебе на
работу.
— Договорились. Пока, девочки.
Джулия и Эйли выпрямились.
— Пока, — улыбаясь, ответила Эйли.
Сэнди ушла, не обменявшись с Тедом ни единым словом.
— Что она здесь делала? — спросил Тед.
— Она моя сестра. Ну и как прошел уик-энд, девочки?
— Мы видели олениху, — заторопилась Эйли, — но не стали
стрелять в нее. Вчера вечером я съела два хот-дога.
— Два? Это потрясающе. А ты, Джулия? Ты хорошо отдохнула?
— Этой ворчунье понравилось больше, чем она хочет признать.
Энн повернулась к Теду, приглядываясь, изучая его глаза, его голос,
принюхиваясь. Она скрестила руки на груди. Тед шевельнулся, взял ружье за
ствол и чуть сдвинул его вперед для большей устойчивости.
— Кстати, — продолжал он, раздраженный тем, что она все время
принюхивается, — я собираюсь оставить ружье здесь на хранение.
— Черт возьми, Тед, ты же знаешь, я не хочу иметь в своем доме эту
штуку.
— Расслабься.
Она нахмурилась, и, заметив это, заметив этот мяч, показавшийся на
горизонте, он отступил.
— Я говорил тебе, ты слишком много тревожишься.
— Ты вернулся в ударе.
Он не отреагировал.
— Мы скучали без тебя, правда, девочки?
Она повернулась к Джулии и Эйли.
— Что ж, я рада, что вам было весело.
— Может быть, в следующий раз ты поедешь с нами. — Тед посмотрел
на Энн и решил не развивать эту тему. — Как ты провела выходные?
— Прекрасно.
— Что делала?
— Работала, ты забыл?
— Разумеется. Кто-нибудь умер у тебя?
— Видишь ли, некоторые люди считают, что я занимаюсь важным делом. Кое-
кто даже по-настоящему уважает меня за это.
— Я уважаю тебя.
— Замечательно.
— Разве я когда-нибудь был против твоего возвращения на работу?
Она вдруг ощутила страшную усталость.
— Давай оставим это, Тед. — Все же та ночь ничего не значила,
просто осколок прошлого.
Тед увидел опустошенность и безнадежность в ее взгляде, своих самых
непримиримых врагов, с которыми невозможно договориться, в страхе и отчаянии
он обшаривал взглядом комнату, пока не наткнулся на розы.
— Красивые цветы. Откуда они у тебя?
— Купила.
— Ты купила себе розы?
— Что тут такого?
— Ничего. Просто не могу припомнить, чтобы раньше ты сама себе покупала
розы, вот и все.
— Ты все время твердишь, что каждый может измениться. Разве это не
относится ко мне?
Тед пожал плечами, его губы искривились язвительной ухмылкой, вызывая в ней
раздражение.
— Если уж тебе необходимо знать, — колко добавила она, — мне
подарил их мужчина.
— Кто?
— Нил Фредриксон.
— Кто этот чертов Нил Фредриксон?
— Заведующий нейрохирургией.
— Браво. Долго ли это продолжается?
— Я совсем не уверена, что это твое дело. — Она проверяла его,
проверяла себя, только начиная проявлять неповиновение, еще не зная, на что
способна и к чему это приведет, и поэтому с непривычки зашла дальше, чем
собиралась.
Эйли стояла возле тахты, еще не сняв куртки, смотрела на них, слушала. Они
больше не замечали, что она здесь, больше не замечали никого, кроме самих
себя, даже не обратили внимания, когда она прошла прямо мимо них, под самым
носом у них, прочь от них, испугавшись их, устав от них, удалилась от них на
кухню, открыла холодильник и застыла в холодном белом свете совершенно
неподвижно.
Джулия отметила для себя, как Эйли вышла, но осталась на месте, хотя она
тоже понимала, что больше не существует в этом их мире. Руки Энн все так же
напряженно скрещены на груди, а Теда заносило все больше, он размахивал
руками, стиснув в правой девятифунтовый винчестер, словно былинку.
— Черт возми! — орал Тед. — Вот именно, это мое дело.
— Я теперь свободна, помнишь? — каждое слово слетало быстрее,
быстрее, легче, чем предыдущее, кольцо из слов, все новые, резкие,
опьяняющие. — Разве ты не этого добивался?
— Ты прекрасно знаешь, чего я добивался, вовсе не этого.
— Я могу делать все, что захочу, — напомнила Энн.
— Вот как? Прежде всего, я не думаю, что твои похождения пойдут на
пользу нашим дочерям.
— Похождения? Я ужинаю с приятным человеком впервые с тех пор, как ты
ушел, и это называется похождениями?
Тед кивнул.
— Ты поступаешь так, просто чтобы заставить меня ревновать. Ладно. Это
я могу принять.
— О Боже, да почему все непременно должно иметь отношение к тебе?
Неужели ничего из того, что я делаю, не может быть только моим?
— Кто у тебя еще есть? — потребовал он.
— Не валяй дурака. Никого. Никого нет. — Она запнулась, понизила
голос. — Может, перестанем? В чем дело? Мы же собирались больше этим не
заниматься, помнишь? Ты только послушай нас. — Она тряхнула головой.
— Я задал тебе вопрос, — настаивал он, уже не слыша ее. Она видела
его таким прежде бессчетное количество раз, когда, что бы она ни говорила,
ничто не могло подействовать. — Кто у тебя еще есть?
— Тед, пожалуйста. Прекрати. Перестань.
Но он не мог остановиться.
— Вот, значит, как? Значит, все сводится к этому? К твоей свободе. Так,
да? Так, Энн?
— Что ты хочешь услышать от меня?
— Какая разница, чего я хочу? Тебе же явно наплевать, чего я хочу.
— Тед, перестань. Ты ничего не понимаешь.
— Я только начинаю понимать. Да, наконец-то я начинаю кое-что понимать.
Я хочу, чтобы ты мне сказала. Скажи мне, Энн. В этом дело?
— Да. Получил? — теперь и она кричала. — Да. Ты это хотел
услышать? Да. Я жду не дождусь, когда придут эти документы. Я не могу
дождаться, чтобы подписать их. Боже мой, я просто не могу дождаться.
Он неистово взмахнул руками, продираясь сквозь ее слова, на мгновение сталь ружья блеснула на свету.
— Господи, какой же я идиот. Проклятый идиот. Хочешь знать, что я за
дурак? А, Энн? Я тебя спрашиваю. Хочешь знать, какой я неслыханный дурак? Я
тебе скажу. Я вообразил, что у нас есть шанс. Я все выходные только о нас и
думал. Что за чертов идиот. Я-то и правда думал, что та ночь кое-что значит
для тебя.
— Тед.
Его сверкающий взгляд был жестким.
— Идиот. Я тебе верил, Энн. Я верил тебе, когда ты сказала, что тоже
подумаешь о нас. А сама шлялась с каким-то чертовым врачом.
— Когда ты так заводишься, то никогда не слышишь меня. Пожалуйста,
можешь успокоиться и выслушать?
— Что тут выслушивать? Ты уже сказала мне все, что нужно. Ты меня
обманула, Энн.
Она вспыхнула.
— Я тебя обманула? Ты что думал, я собиралась сидеть здесь, как какая-
нибудь девятнадцатилетняя дурочка, ожидая, когда тебе заблагорассудится
вернуться? На это ушло какое-то время, но даже мне, в конце концов, пришлось
повзрослеть.
Эйли достала бутылку апельсинового сока из-за пакета с молоком и аккуратно
налила себе стакан. Она держала его обеими руками, пила, широко раскрыв
глаза, медленными глотками, голоса родителей наполняли кухню, скапливались в
воздухе, проникая в нее, пока она пила сок, слушая их, теперь только эти
голоса, уже не ее родители, лишь голоса...
— С сегодняшнего дня я буду встречаться с кем хочу, когда хочу. И ты
прекрасно можешь пригласить меня на свидание, когда захочешь поговорить. А
еще лучше, пригласи моего адвоката. Как ты смеешь так являться сюда? Кстати,
я собираюсь первым делом завтра утром связаться со своим адвокатом и
заставить его пересмотреть твое право посещения.
— Ты думаешь, я собираюсь стоять в сторонке и позволять тебе таскаться
с половиной города?
На стенки стакана налипла мякоть. Эйли собрала ее указательным пальцем,
отправила в рот и слизнула, ни на что не глядя.
— У тебя нет выбора.
— Это мой дом.
— Был твой, Тед, был. Как только я переговорю с адвокатом, вызову слесаря, чтобы сменил замок.
— И всякий раз на улице я буду натыкаться на очередного типа, которого
ты подцепишь? Если ты воображаешь, что я позволю такое, то тебе придется об
этом пожалеть. Никогда! Слышишь? Никогда!
Джулия пронзительно вскрикнула:
— Перестань! Нет!
По дому прокатился звук выстрела.
Эйли кинулась на порог гостиной и увидела Джулию и Теда, застывших, тесно
сплетенных в объятиях, руки, ноги, ружье, затерянное где-то внутри.
Медленно, медленно начали они разъединяться, освобождая руки, шеи. Они
одновременно обернулись к подножию лестницы, где лежала Энн, головой на
нижней ступеньке, над левым глазом — глубокое багровое отверстие.
Тед высвободился и бросился к ней.
— О Боже мой! О Боже! Боже! — Его рука стала мокрой от крови,
когда он прижал ладонь к ране, пытаясь остановить ее. — Энн? — Тед
с ужасом смотрел на кровь, которая просачивалась сквозь его пальцы на
ковер. — Вызови
Скорую
! — рявкнул он Джулии, все еще застывшей,
неподвижной. — Скорее! Господи. Вызови
Скорую
! — заорал он. Ему
удалось уложить ее голову к себе на колени, убирая волосы от багрового
пятна. — Энн? Энн? — Джулия и Эйли смотрели, оцепенев, пока Тед не
крикнул в последний раз: — Да вызовите же эту проклятую
Скорую
!
Санитары накрыли ее одеялом, прежде чем привязать к носилкам. Полиция
приехала как раз в тот момент, когда они вкатили носилки в машину
Скорой
.
— Так, что здесь произошло? — спросил первый офицер, вынимая из
кармана блокнот, сосредоточенно листая его, щелкая ручкой — профессиональные
обязанности, защищавшие его от кошмара, который он увидел, приподняв
простыню.
— Моя жена. — Тед умоляюще смотрел в глаза офицера, ожидая
понимания, помощи, слов, которые никогда не прозвучат: С НЕЙ БУДЕТ ВСЕ В
ПОРЯДКЕ.
— Это он сделал, — Джулия шагнула вперед, дрожа, с остекленевшими
глазами. — Он застрелил ее.
Ошеломленный Тед повернулся к ней лицом.
— Джулия?! Скажи им, что случилось. — Каждое слово медленное,
отчетливое. — Это был несчастный случай. Скажи им. Ведь ты набросилась
на меня?! Если бы ты так не вцепилась в меня, ружье ни за что бы не
выстрелило. Это был несчастный случай.
Джулия оглянулась на офицера, его ручка застыла наготове над блокнотом.
— Он застрелил ее! — выкрикнула она высоким пронзительным голосом,
быстро поднявшимся до рыдания. — Он застрелил мою маму.
Ручка нажала на бумагу, оставив черный росчерк, а офицер внимательно смотрел
на Джулию. Наконец он повернулся к отцу.
— Вам придется пойти со мной.
— Это безумие, — голос Теда срывался от отчаяния, офицер приобнял
его и решительно повел к выходу, пока его напарник, стоявший в дверях,
поднимал ружье, обернув его двумя носовыми платками. — Не знаю, почему
она так говорит. Скажи им, Джулия, просто скажи им правду. Скажи, что
произошло на самом деле. Это был несчастный случай.
Но Джулия продолжала молчать долго после того, как услышала, что полицейская
машина с завывающей сиреной отъехала и скрылась, молчала, когда Эйли начала
непрерывно всхлипывать и подвывать, молчала, когда приехала Сэнди, мертвенно-
бледная, потрясенная, и наткнулась на оставшегося полицейского, все еще
стоявшего посреди комнаты.
Глава 2
Девочки обычно старались угадать настроение матери по изменениям цвета ее
волос, угадать, будет ли она слоняться по дому, мурлыча отрывки из песенок
своей молодости: Синатры, Бейзи, особенно Ната Кинга Коула, улыбаясь самой
себе, хватая того, кто оказывался поблизости, чтобы станцевать ту-степ, что
обычно заканчивалось градом поцелуев влажным открытым ртом, или на целые дни
затворится в спальне, слабым печальным голосом призывая к себе Энн, а иногда
Сэнди, чтобы они выслушали какую-нибудь историю, мудрый совет или пересказ
сна, который потом унесут в свою комнату, чтобы разобраться. Эстелла (она
настаивала, чтобы они звали ее по имени, словно любой вариант слова
мама
был слишком обременителен, чреват ожиданиями и упреками), Эстелла, лежа в
постели, словно окутывала дом пеленой, комнаты темнели, звуки приглушались;
унылые, действующие на нервы дни, мрачные и несчастливые. Все это они
пытались предугадать по цвету ее волос, иногда оранжевому, словно самый
яркий закат, а иногда блестящему, багряно-лиловому, как перезрелый баклажан.
Обычно же он останавливался на чем-то среднем: цвете пожарной машины,
проезжающей в сумерках.
Их отец, Джонатан, не такой непостоянный с виду, тоже заслуживал
пристального внимания. Черноволосый, черноглазый, с густой черной бородой,
он был совершенно не похож на других, чисто выбритых отцов Хардисона,
которые каждым своим шагом стремились подчеркнуть свои достоинства. Джонатан
Ледер обучал их детей музыке, давал частные уроки игры на гитаре и
фортепьяно, чему матери все еще придавали значение. Это было почти что
искусство, и они соглашались проявить снисхождение к его бороде, к его
насмешливым глазам. И все же они не хотели пускать своих детей к нему в дом,
поэтому он сидел у них в кабинетах и в устланных плюшевыми коврами комнатах
для игр со своим складным металлическим пюпитром и портфелем, набитым
нотами. Обучая игре на гитаре, он обычно разделял урок пополам, сначала
классика, потом — народная музыка. Но если у ребенка был особенно ужасный
голос (потом он без всякого юмора воспроизводил его за обедом), он делал
упор на классическую музыку.
Это направление обещает вам больше
всего
, — говорил он им, и они никогда толком не понимали, считать ли
это похвалой или нет. Его не заботило, занимаются они или нет. Ему было все
равно, этот ли ребенок, тот ли, один инструмент или другой. Он обладал
обескураживающей привычкой забывать имена учеников, даже тех, с кем
занимался годами, и хотя он пытался скрыть это от их матерей, это лишь
усугубляло смутную неловкость, которую они чувствовали при нем. Когда он
проводил урок, они оставляли дверь открытой.
Он имел обыкновение сочинять в голове целые симфонии. Но каким-то образом
при попытке воплотить их в музыке они в процессе рождения всегда
перепутывались, до неузнаваемости исковеркивались. Но всегда сохранялась
надежда, что однажды симфония вдруг появится на свет целиком, без огрехов.
Во всяком случае, именно в это верила Эстелла с непоколебимой убежденностью,
которую нисколько не умерили годы разочарований.
Ваш отец — гений
, —
говорила она девочкам, и они верили ей, по крайней мере, недолго. Позже они
стали сомневаться, верила ли в это сама Эстелла так твердо, как заявляла,
или говорила это просто потому, что именно так должна говорить жена.
Несмотря на это, дом был пропитан ожиданиями, предвкушениями, и даже долгое
время спустя, после того, как Энн поняла, что симфонии никогда не
осуществятся, сохранялись хрупкие надежды на какое-то чудо: а вдруг, а что
если... Но Сэнди всегда строго отчитывала ее, когда она заговаривала об
этом, и советовала ей хранить такие мысли при себе.
Девочки никогда никого не приглашали к себе домой. Несмотря на постоянные
усилия Энн (Сэнди однажды в минуту раздражения и упрямства уехала) навести в
доме хоть какой-то порядок, она всегда терпела поражение. Единственной
реальной переменой был накапливающийся хлам, все больше и больше хлама.
Гостиную заполняли стопки книг, доходившие до пояса, ноты, старые журналы,
рваные картонные коробки, набитые обрывками ткани, поцарапанные пластинки,
заржавевшие инструменты, разбитые лампы с перепачканными бумажными
абажурами, спадавшими, словно береты с головы. Им приходилось в прямом
смысле слова пробираться по комнате, обходя эти груды. Иногда по ночам,
когда Джонатан и Эстелла спали, Энн набивала мешки для мусора и украдкой
вытаскивала на помойку, но чаще всего Джонатан утром находил их там и
приносил обратно. Нужно было сохранять все; для всего можно было найти
место.
Кухня была завалена отрывными талонами, нераспечатанными рекламными
буклетами, грязные тарелки громоздились на кухонном столе и в холодильнике.
Каждое утро Энн мыла тарелки, но каким-то образом к ее возвращению из школы
эти стопки накапливались снова. Она даже не была уверена в том, что родители
замечали, как она наводит чистоту.
Не помогай им, — убеждала ее
Сэнди. — Ты их только балуешь
. Но, несмотря на такое пренебрежение,
Энн время от времени замечала, как Сэнди складывала полотенца, подбирала
смятые бумажки, хотя та бросала сердитые взгляды и притворялась, что понятия
не имеет о том, чем занимается, если ее заставали врасплох. Но, по-видимому,
ни тот, ни другой подход не имел для Джонатана и Эстеллы ни малейшего
различия; они никогда ничего не замечали по-настоящему, кроме друг друга.
В пятницу, в день окончания неполной средней школы, Сэнди встала рано,
вымыла волосы и накрутила их на пустые баночки из-под сока, чтобы расправить
кудри, и накрасила губы приторно пахнувшей помадой матово-кофейного цвета —
первой в ее жизни. В четырнадцать лет она была готова к возможному
разочарованию, к тому, что Джонатан и Эстелла, пообещав, не придут куда-то в
определенное время. Но на этот раз они были так взволнованы, говорили так
убедительно.
Мы ни за что на свете не пропустим это, сладкая моя
, —
говорила Эстелла прошедшим вечером. Сэнди неуверенно кивнула.
Когда Сэнди ушла, Энн приготовила кофе, ожидая, пока появится Эстелла. Но в
спальне было темно, оттуда не доносилось ни звука. Энн налила чашку и
тихонько вошла туда. Эстелла в цветастом платье, нейлоновых чулках и туфлях-
лодочках лежала на кровати без простыни среди стопок газет за прошлую неделю
и засыхавших остатков еды. Глаза ее были закрыты, она тяжело дышала. Энн
стояла над ней и смотрела на ее лицо, серое и помятое от сна, без привычной
косметики. На мгновение она представила себе, как приставляет к нему молоток
и зубило и оббивает со всех сторон. Словно скульптор у мраморной глыбы,
долбя и долбя, пока не покажется на свет таящаяся внутри форма и красота,
Энн отбила бы, кусочек за кусочком, страхи и безумные убеждения, и печали,
причины которых она никогда толком не понимала, и — что бы она нашла?
Она присела на кровать и выпила кофе сама. Один раз Эстелла приподняла
голову, приоткрыла опухшие глаза и тихо проговорила:
Это не потому, что я
не хочу двигаться, просто маленькие ангелы сидят на моих ногах, и они
кажутся такими тяжелыми
. Ее голова упала обратно на подушку.
Глупо, да?
Она чуть сжала руку Энн.
Но ты не беспокойся. Все пройдет. Даже ангелы
устают сидеть так неподвижно и долго на одном месте. Скоро они отправятся
искать кого-нибудь еще
.
Они так и не пошли — ни один из них — на выпускной вечер Сэнди.
В тот вечер Сэнди вернулась домой поздно — помада на губах смазана,
серебряный мальчишеский браслет болтается на запястье — и нарочно сразу
прошла в маленькую спальню, которую делила с Энн. Она отстегнула браслет,
звено за звеном упавший на стол, и скинула туфли.
— Извини, — тихо сказала Энн.
Сэнди сняла платье, лифчик.
— Я старалась.
Сэнди обернулась к ней.
— Почему ты не сделаешь всем нам одолжение и не перестанешь стараться?
Просто брось стараться, и все.
— Она не виновата. Она хотела пойти, я знаю, что хотела. Она неважно
себя чувствовала.
— Ты что,
...Закладка в соц.сетях
