Жанр: Любовные романы
Все, что нам дорого
...sp;— У нас нет выбора.
— Извини, — сказала она. — Я-то считала, это оттого, что я,
может быть, действительно была тебе интересна.
Они немного помолчали.
— Я замужем, — мягко сказала она.
Он кивнул, вздохнул, встал.
— Я думаю, тебе лучше уйти.
— Но...
— Пожалуйста. Только без этой чуши насчет
не можем ли мы быть просто
друзьями
, ладно?
— Ладно.
— Пожалуйста. Уходи.
Он обошел диван, прошел по коридору и скрылся. В собственном доме он
передвигался без всякой неуверенности, без сознания риска, отмечавшего
каждый его шаг за ее пределами.
Энн минуту постояла в темной комнате, а потом вышла, с шумом закрыв за собой
дверь, чтобы он знал, что она ушла, что теперь он может выйти.
Существовало одно мимолетное мгновение, каждое утро, когда она только
открывала глаза, и день притворялся новым. Но потом все начиналось снова с
того места, где кончилось. Сначала Тед предполагал, что молчание Энн, ее
замкнутость связаны со смертью Джонатана и Эстеллы. Он думал, что это можно
переждать, что это пройдет. Но все продолжалось, усиливалось, и постепенно
за внешним спокойствием он смог различить, как она осторожно распускает
узлы, освобождаясь от него. Впервые он познал разочарование человека, от
которого отгородились, который не просто стучится в запертую дверь, но даже
не уверен, есть ли за ней хоть кто-нибудь. Она больше не задавала вопросов о
его поздних возвращениях, о его настроении, просто не замечала их. Она
больше не боролась с ним и не пыталась успокаивать его. Тед все больше
пугался, все больше жаждал хоть какой-нибудь реакции, он пытался
задерживаться еще дольше, а когда это не подействовало, не побудило ее
интересоваться, где он, он попытался быть таким, каким она всегда хотела его
видеть, — вездесущим, услужливым, пытливым. Но ни один путь не
возвращал ее ему.
Однажды вечером он рано вернулся с работы и, застав ее за приготовлением
рагу из цыпленка, откупорил пиво и прислонился к холодильнику. Девочки были
наверху, предполагалось, что они заканчивают делать домашние задания, хотя
он слышал звук работающего телевизора.
— Мне казалось, существовало правило: никакого телевизора до ужина.
Энн пожала плечами. Она отошла к раковине сполоснуть фасоль в дуршлаге.
Обернувшись к плите, она увидела, как Тед помешал рагу, потом взял солонку и
подсыпал соли.
— Что ты делаешь?
— Ты вечно недосаливаешь.
— Если бы мне понадобилось досолить, я бы так и сделала.
— Ты, возможно, в последнее время этого не замечаешь, — язвительно
произнес он, — но, кроме тебя, в этом доме есть и другие.
Она смерила его взглядом, потом взяла солонку, отвернула крышку и высыпала
все содержимое в рагу. Он уставился на нее — ярость в ее глазах, в его
глазах — и бросился вон.
Когда она услышала, как его машина рванула от дома, она спокойно приготовила
три сандвича с тунцом, разложила их по тарелкам и, оставив рагу кипеть на
плите, отнесла их наверх, где девочки смотрели повторный показ
Я люблю
Люси
.
— Ужин подан, — объявила она, улыбаясь, усаживаясь на полу между
ними.
— А где папа? — с подозрением спросила Джулия.
— Ему пришлось вернуться на работу. Ну вот. Я купила ваши любимые
картофельные чипсы.
Девочки ели медленно, между делом бросая на мать быстрые взгляды, считая,
что если усиленно всмотреться, они отыщут распорядки и правила, внимание,
которые куда-то подевались с недавних пор. Их отсутствие странным образом
сбивало их с толку, оставляло в растерянности.
Тед вернулся уже после десяти часов. Он присел на угол кровати, где лежала,
закутавшись в одеяла, Энн.
— Прости меня, — тихо сказал он. — Я тебя люблю. Я не
понимаю, что происходит, но я тебя люблю.
Она задумчиво посмотрела на него.
— Помнишь, когда-то давно ты сказал мне, что считаешь, будто любовь
может существовать без всяких ожиданий? Ты сказал, что любишь именно так.
Помнишь? А я еще так рассердилась?
— Возможно, я ошибался.
— Возможно, ты был прав.
— Не делай этого, — попросил он.
— Не делать чего? Не быть такой, как ты?
— В твоих словах такая горечь. Неужели я действительно так сильно тебя
обидел?
— Я жалею о том, что сама сделала или не сделала. Ты не виноват в том,
что я считала, будто ты так сильно мне нужен.
— Разве это так ужасно — нуждаться в ком-то? Ты нужна мне.
Она засмеялась.
— Наконец-то.
С того вечера тишина разорвалась, сменившись шумными ссорами, которых они
раньше не затевали, постоянным противостоянием одной воли другой, потоками
брани по самому ничтожному поводу — забыли заправить машину, бросили
скомканные полотенца, — всегда заканчивавшимися перечислением прошлых
грехов.
Однако бывали мгновения, внезапные озарения, когда обоих потрясала мысль о
возможности потерять друг друга, потерять ИХ, и они сходились с глубоким
отчаянием супругов, стоящих на грани войны.
Джулия и Эйли казались им обоим зрителями во мраке зала, свет так
ослепительно сверкал на их собственной, частной сцене, что они не могли
четко различить лица своих дочерей в темноте, только знали об их присутствии
там, в стороне.
Однажды в четверг поздней осенью школьный консультант-психолог, миссис
Мерфи, позвонила Энн и пригласила их с мужем прийти вечером поговорить о
Джулии.
Тед и Энн сидели на двух маленьких деревянных стульчиках перед столом миссис
Мерфи, загроможденным горшками с алоэ, кактусами и книгами по детской
психологии. У миссис Мерфи были короткие седые волосы, ненакрашенное лицо,
крупное ожерелье из кораллов и серебра и серебряные браслеты на руках. В ее
речи чувствовался легкий акцент Среднего Запада, и, разговаривая, она
наклонялась вперед и вниз, словно за годы бесед с детьми ей приходилось
постоянно нагибать голову.
— Происходит ли дома что-то такое, что могло бы беспокоить
Джулию? — спросила она.
— Нет, — быстро ответил Тед.
— Почему вы спрашиваете? — удивилась Энн.
— С недавних пор у нее возникли определенные трудности. Я полагаю, вы
слышали, что случилось сегодня утром?
— Нет, — призналась Энн, уже чувствуя себя виноватой, нерадивой,
безответственной.
— Понятно. Так вот, Джулия швырнула металлическую коробочку с карточками в голову учительнице.
— Боже правый, — воскликнула Энн.
— Она попала в нее?
— Суть здесь едва ли в ее намерении или в отсутствии такового, —
твердо заявила Теду миссис Мерфи. — Были и другие инциденты. Нападения
на других детей. Ложь при тестировании. Я надеялась, вы сможете помочь нам
выяснить, что могло бы вызвать подобные поступки, рассказать, с какими еще
проблемами она, возможно, сталкивается.
— Проблемами? — переспросил Тед.
— Какие-нибудь происшествия дома.
— Я ведь сказал вам, все нормально.
— Понятно. Ну что же, вы, конечно, понимаете, что, если хоть что-то
похожее повторится, мы вынуждены будем настаивать на постоянном наблюдении
психолога, если она собирается оставаться у нас. Между прочим, я весьма
рекомендую вам задуматься об этом сейчас же. Прежде чем произойдет
обострение.
— Мы подумаем, — пообещал Тед, поднимаясь.
— Надеюсь. — Миссис Мерфи встала и пожала им обоим руки. —
Все, знаете ли, может зайти слишком далеко. Никому не хочется, чтобы здесь
происходило такое.
Энн и Тед отъехали от школы в молчании, словно миссис Мерфи могла подслушать
все, что они бы сказали, и использовать против них.
Только когда школа давно скрылась из вида, Энн тихо заговорила:
— Мы не можем так жить дальше.
— Что ты хочешь сказать?
— Ты прекрасно понимаешь.
Тед разогнался, проскочил на вспыхнувший свет, притормозил.
— Почему бы нам не съездить куда-нибудь, только вдвоем? — Его
голос оживился, по мере того как оформлялась эта мысль, обрастая надеждой.
— Куда?
— Все равно. Куда угодно. Куда ты захочешь. В какие-нибудь теплые края.
Во Флориду.
— А как с девочками?
— Сэнди может пожить с ними. Энн, не сжигай мосты. Пожалуйста. Просто
скажи да. Не ставь на нас крест.
Энн медленно кивнула, и остаток пути они проделали в молчании, а Тед начал
придумывать способы, как, призвав в союзники жаркое тропическое солнце,
снова завоевать ее.
Глава 5
Здание окружного суда Хардисона в стиле возрожденной греческой архитектуры,
сохранившееся с 1840 года, блестело под лучами утреннего солнца. Внутри
шипели и пофыркивали старинные радиаторы. Тед сидел за массивным дубовым
столом вместе со своим адвокатом, Гарри Фиском, и дергал заусеницу на
указательном пальце правой руки, пока оттуда не пошла кровь. Он побрился по
этому случаю и надел темно-синий костюм, купленный два года назад на
похороны Джонатана и Эстеллы. Вытерев кровь о брючину, он поднял голову и
беспокойно огляделся. На дальней стене два ряда потускневших золоченых букв
гласили
На Господа мы уповаем
. Сбоку от надписи бессильно свешивался
американский флаг. Вид у него был какой-то замызганный и потрепанный,
казалось, его следовало постирать и отгладить. По другую сторону прохода за
столом обвинения помощник окружного прокурора Гэри Риэрдон складывал и
перекладывал свои бумаги, еще тщательнее выравнивая по краям длинные желтые
листы. Место судьи пока пустовало.
Люди, никогда прежде не бывавшие в зале суда, теснились на длинных светлых
скамьях — они вызывали воспоминание о церкви, только были светлыми, как
школьные столы, — ерзали в ожидании, притопывали ногами, шарили глазами
по сторонам в предвкушении зрелища, их голоса сливались в ровный гул из
намеков, догадок и планов на обед. В последнем ряду двое пожилых мужчин
склонились друг к другу, почти соприкасаясь седыми волосами, и обсуждали
последнее судебное заседание, на котором присутствовали, и достоинства и
недостатки председательствующего судьи, — постоянные посетители зала
суда, знавшие по имени каждого самого мелкого служащего, бесстрашные критики
правил и процедур, не пропускавшие ни одного дня. Сэнди сидела рядом с
Джоном в первом ряду, отведенном для членов семьи. Он что-то говорил ей — о
присутствующих? о погоде? просто подбадривал? — она не прислушивалась.
Ее взгляд упал на затылок Теда, когда он обернулся к Фиску и сказал что-то,
вызвавшее у обоих короткую вспышку смеха — здесь, сейчас, и она мгновенно
прониклась к нему презрением из-за этого смеха точно так же, как презирала
его за все, что угодно, нет, еще сильнее, так что это — его затылок, смех —
оказалось чем-то вроде шипа, терзавшего ее снова и снова, во сне и наяву,
единственное объяснение или доказательство, которое ей требовалось.
Судебный пристав вышел на середину и окинул полный зал долгим бесстрастным
взором. У него была бритая голова, оттененная бледным полукругом коротких
волос вокруг ушей — бравада лысеющего мужчины, и вислые седые усы. Глаза за
очками-консервами в тонкой оправе хранили хорошо отработанное равнодушие.
Слушайте, слушайте, — провозгласил он громко и отчетливо. —
Верховный суд штата Нью-Йорк, округ Хардисон, открывает заседание. Все,
кто... и будете услышаны. Председательствует достопочтенный судья Луиза
Карразерс
.
Судья Карразерс вошла через боковую дверь, облаченная в черное. У нее были
волосы того коричневатого оттенка, какой бывает у седеющей женщины, не
решившей, краситься ли ей под брюнетку или под блондинку, тонкие черты лица,
едва начавшие грубеть, и голос — хрипловатый и в то же время нежный, как у
девушки. Из обилия черного цвета вздымался блестящий красный воротник
шелковой блузки, и прежде чем сесть, она расправила его. Она налила стакан
воды из черно-желтого пластмассового кувшина на столе, отпила глоток и
потом, взглянув на пристава, кивком подала ему знак начинать.
— Обвинение готово? — спросил тот.
Риэрдон, и так сидевший, словно аршин проглотил, выпрямился еще больше.
— Обвинение готово.
— Защита?
— Защита готова, — немедленно отозвался Фиск.
Взгляд пристава на мгновение задержался на нем, затем он кивнул служащему,
который медленно отворил тяжелую дубовую дверь по левую сторону.
Присяжные — семь мужчин и пять женщин — и два запасных кандидата вошли друг
за другом, полные и худые, в джинсах и костюмах, все они беспокойно
поглядывали на подсудимого, на судью, на публику, новообретенное чувство
ответственности лишь слегка сдерживало их жадное любопытство. Когда они
расселись по своим деревянным стульям, скрестив ноги и руки, все, кроме
одной необычайно рослой женщины в широких серых фланелевых брюках, которая
сидела, раздвинув ноги, судья Карразерс повернулась к ним.
— Добрый день, леди и джентльмены.
Присяжные под впечатлением от ее одеяния и от высоты, на которую ее
возносило судейское кресло, поздоровались робко и нестройно.
Карразерс повернулась в сторону стола обвинения.
— Мистер Риэрдон, пожалуйста, начинайте.
— Благодарю вас, ваша честь.
Риэрдон встал — хрупкого сложения человек с короткими волосами пшеничного
цвета и острыми чертами лица, человек, веривший в порядок, гармонию. За
двадцать один год участия в судебных заседаниях он, абсолютист по натуре,
умом смирился с нюансами и неясностями закона, с неизбежной относительностью
вины и невиновности, хотя душа его до сих пор возмущалась против этого.
Данное дело представлялось ему особенно отвратительным, все указывало на то,
что защита, основанная на семейных обстоятельствах, роковым образом
обернулась против самой себя, — этого он не понимал и не одобрял. Сам
он девятнадцать лет состоял в браке с одной и той же женщиной, и хотя были
разочарования, хронические болезни, бездетность, они в своей жизни исходили
из того, что единственный правильный выбор — доброта. Вежливый, сдержанный,
великодушный, он не пользовался среди коллег репутацией человека с чувством
юмора. И еще он был одним из немногих членов коллегии адвокатов, не
обладавшим политическими амбициями.
Что еще хуже, — сообщил своему
клиенту Фиск, выяснив, с кем они имеют дело, — у него есть нравственные
принципы, единственная вещь, которая опаснее честолюбия
.
Риэрдон медленно подошел к присяжным. Он по очереди обвел их всех чистым и
терпеливым взглядом, потом со скорбью покачал головой.
— Это одно из самых неприятных дел, какие только можно представить. Вы
узнаете, как вечером 22 октября жертва, Энн Уоринг, была зверски убита в
собственном доме в присутствии собственной дочери. — Он
помолчал. — Она была застрелена вот этим человеком, Теодором
Уорингом, — он указал прямо на Теда, и присяжные, последовавшие за ним
взглядом, заметили промелькнувшее в глазах Теда потрясенное выражение,
прежде чем ему удалось снова придать им невозмутимость. — Факты
продемонстрируют, — продолжал Риэрдон, — что мистер Уоринг вошел в
дом с заряженным ружьем и, поссорившись со своей женой, намеренно
прицелился, выстрелил и убил ее. Как ни ужасно это само по себе, это еще не
самое худшее, потому что убийство было совершено при свидетеле, его
собственной дочери. Джулия Уоринг стояла всего в трех шагах от него, когда
увидела, как ее отец вскинул ружье и прицелился. В отчаянной попытке спасти
жизнь матери она бросилась на него, надеясь вырвать ружье, но, к несчастью,
было слишком поздно. Мать застрелили у нее на глазах. Прошу вас, леди и
джентльмены, задуматься и представить себе эту картину.
Он замолчал и прикрыл глаза, наглядно демонстрируя это всем, изобразив на
лице болезненную гримасу, когда вернулся к своей речи.
— Речь идет о роковой потере самообладания, о вспыльчивом характере,
ставшем причиной смертельного исхода. Это дело об умышленном убийстве,
совершенном человеком, которого отвергла женщина. Человеком, которого,
наконец, озарила внезапная невыносимая догадка о том, что ему никогда не
удастся вернуть свою жену, и который не мог вынести мысли, что увидит ее с
кем-то другим. Человеком пьяным. Человеком без совести и раскаяния.
Человеком, который, как вы узнаете, славится своей вспыльчивостью и
несдержанностью. Тед Уоринг убил свою жену, леди и джентльмены. Возможно, он
не собирался делать этого, но тем не менее это было убийство. Наконец, вы
увидите, что улики свидетельствуют только об одном: Тед Уоринг виновен в
том, в чем обвиняется.
Он внезапно умолк, развернулся и, стуча каблуками по гладкому полу, прошел
на свое место и сел.
Стараясь не выдать своего удивления столь кратким предварительным заявлением
Риэрдона, Фиск быстро вскочил, прежде чем тишина позволила этим словам
подействовать на публику. Он тоже имел опечаленный, смиренный вид.
— Есть дела, — начал он, — которые трогают сердца даже самых
закаленных из нас. И это, — он обратился к присяжным, — один из
таких случаев. Никого, никого он не может не тронуть. Погублена жизнь,
разбита семья. Вследствие трагической случайности. Одной действительно
трагической случайности. Случайности, злейшей превратности судьбы. Нет
ничего необычного в том, — он отступил назад и быстро взглянул в
сторону обвинителя, затем снова обратил спокойный взор на присяжных, —
что, когда происходит несчастный случай, начинают действовать поспешно, ища
виновника. Это даже можно понять. Но это не правосудие. Ваша задача, леди и
джентльмены, вершить правосудие, даже при самых запутанных обстоятельствах.
В одно ужасное мгновение вечером 22 октября были разрушены четыре жизни. Да,
четыре. Ибо жизнь Теда Уоринга была разбита точно так же, как и остальные.
Мы собираемся показать, что в тот вечер, возвратившись домой, Тед Уоринг был
далек от ярости и гнева, что у него на уме было лишь одно — воссоединиться
со своей женой. Он любил ее, леди и джентльмены, как только можно любить
того, с кем вместе жил, растил детей и с кем — да, да — пережил испытания.
Некоторые из вас знают такую любовь. Если это так, вам повезло. И вы также
поймете, что больше всего этот несчастный случай оказался несчастьем для
Теда Уоринга.
В прошлом Теда Уоринга не известно ни единого факта применения физического
насилия в каком бы то ни было виде. Единственный свидетель — запутавшаяся
тринадцатилетняя девочка с таким обилием эмоциональных проблем, что даже в
школе ей посоветовали понаблюдаться у психолога. Хорошая, но введенная в
заблуждение девочка, растерянная от того, что родители разъехались, которая
готова сказать и сделать что угодно, чтобы причинить боль отцу. Девочка,
которая, возможно, чувствует себя виноватой в том, что в действительности
именно ее действие нечаянно привело к гибели ее матери. Ибо Джулия Уоринг в
тот вечер внезапно набросилась на своего отца и таким образом вызвала
выстрел из ружья.
Нет, этот случай никому не придется по душе. Но я прошу вас еще раз
тщательно разобраться и отыскать справедливость.
Фиск поклонился присяжным и вернулся за стол, где Тед сидел, горестно
потупившись, как наказывал ему Фиск. Публика задвигалась, раздались шорохи,
утробное урчание, чихание, языки чесались от невысказанных слов, просившихся
на волю.
Судья Карразерс отставила стакан, куда она доливала воду и пила, пока
произносились вступительные речи. Пять дней назад она бросила курить, и хотя
вне зала судебных заседаний она привыкла набивать рот жевательными
резинками, здесь это было бы явно неуместно. Она повернулась к присяжным.
— Леди и джентльмены, прошу прощения, но подошло время, когда я должна
заслушать другое дело. Надеюсь, это не доставит вам неудобств, но наше
заседание откладывается до завтрашнего утра.
Тед поднял глаза. Он встал с плохо скрываемым облегчением и, расправив
плечи, нарочито спокойно двинулся по центральному проходу мимо Сэнди и
Джона, мимо зевак, посторонних бездельников, изнывавших от любопытства, мимо
завсегдатаев зала суда, мимо Питера Горрика, который был занят разговором с
двумя репортерами, явившимися из другого города, и через тяжелые резные
деревянные двери, сосредоточившись только на этом неожиданном подарке —
свободный день, прежде чем процесс возобновится.
Джулия стояла на лестнице у входа в школу, одна среди тесных групп
одноклассников, дожидаясь Эйли. Другие школьники, давно приученные к
созданной ею оболочке одиночества (хотя она бы сказала, что это они создали
ее, со своими кличками, и выдуманным языком, и тайными шуточками, и
сдавленным смехом при ее появлении), тем не менее избегали ее даже больше,
чем обычно, а она совершенно не замечала этого, ни на кого не смотрела.
Раньше она часами стояла дома перед зеркалом в полный рост, отрабатывая
неподвижность, непоколебимость. Лишь через пять минут она пошевелилась,
перенеся вес тела с одной ноги на другую, перевесив ранец с одного плеча на
другое.
Тед, сгорбясь в машине, видел, как она оглянулась на школу, потом посмотрела
на свои большие черные пластмассовые часы. Он быстро открыл дверцу и
заторопился к ней через улицу.
Но не успел он дойти до края тротуара, как другой человек, словно
выскользнув ниоткуда, оказался рядом с ней.
Тед поспешно вернулся в машину, устроился на сиденье пониже и принялся
ждать.
— Привет, Джулия.
Джулия с недоверием подняла глаза.
— Ты меня не помнишь, да?
— Может, и помню.
— Меня зовут Питер, Питер Горрик. Я работаю в
Кроникл
вместе с твоей
тетей, Сэнди. Она знакомила нас, когда ты и твоя сестра приходили к нам в
отдел пару месяцев назад.
— Да.
— Можно я куплю тебе содовой?
Джулия оглянулась вокруг, окружающие школьники уставились на нее и ее
собеседника.
— Я жду сестру. Мне надо отвести ее домой.
— О'кей, тогда вот что. Почему бы нам не прогуляться вокруг квартала, а
когда мы вернемся, она, наверное, уже будет здесь.
— Пожалуй, — неуверенно согласилась Джулия, желая только одного —
уйти прочь от лестницы, от этих глаз.
Питер Горрик улыбнулся. Солнце светило ему прямо в темные очки в тонкой
оправе, и он отвернул голову.
— Прекрасно. — Он пошел, надеясь, что Джулия последует за ним.
— Зачем вы хотели поговорить со мной? — спросила она.
Питер постарался говорить спокойно, непринужденно.
— Я подумал, при том, что тебе приходится переживать, тебе может,
наверное, пригодиться приятель. Твои друзья тебя сильно донимают?
— Мне наплевать.
— Знаешь, Джулия, мне было столько же лет, сколько тебе, когда мои
родители развелись.
— Ну и что?
— Бывает очень тяжело, вот и все.
— Вы жили здесь?
— Нет, я вырос в большом городе.
— Где?
— В Нью-Йорке.
Она кивнула. Если бы он спросил, она могла бы привести ему данные о
численности и национальном составе населения, о размере площади Центрального
парка.
— И вы переехали сюда?
Он засмеялся.
— А чем здесь плохо?
Джулия не ответила, только ускорила шаг.
— Я собираюсь уехать отсюда, как только смогу. Ненавижу жить здесь.
Страстная горячность ее слов заставила Питера на мгновение застыть на месте,
но он быстро пришел в себя и снова пошел, приноровляясь к ее шагу.
— Я тоже жил с матерью после того, как ушел отец.
— Я не хочу говорить о моей матери.
— Ладно, нам незачем говорить ни о чем таком, о чем ты говорить не
хочешь. — Он сунул руку в карман своих защитного цвета брюк и вытащил
пачку жевательной резинки
Даблминт
. Распечатав пластинку, он засунул ее в
рот и протянул пачку Джулии. — Хочешь?
Джулия скользнула взглядом по пачке, серебристые краешки оставшихся пластин поблескивали на солнце.
— Нет.
Питер пожал плечами, отправил пачку обратно в карман. Теперь они уже
обогнули три угла, и Джулия, стремясь вернуться к лестнице, к Эйли, ускорила
шаг.
— Твой отец строитель, верно?
— Угу.
— Держу пари, характер у него крутой, а?
Джулия остановилась, резко повернулась к нему.
— Зачем вы говорите со мной? — Она смотрела на него в упор, прямо
в его красивое, смуглое лицо с точеными тонкими чертами, на его взъероше
...Закладка в соц.сетях
