Жанр: Любовные романы
Деяния любви
... — спросила она, прежде чем он успел
поцеловать ее.
— Умеешь же ты дать понять человеку, насколько он кстати.
— Извини. Видел сегодняшнюю газету?
— Да.
— И это все, что ты можешь сказать, да?
— Куда ты так летишь? — спросил он.
— За продуктами.
Он посмотрел на нее недоверчиво.
— За продуктами?
— Не могу же я вечно держать Джулию и Эйли только на йогурте и
сникерсах
, — язвительно пояснила она.
— А где же девочки?
— Я завезла их в школу, там у них после уроков какое-то мероприятие. Я
подумала, может, им так легче будет войти в колею.
Джон кивнул.
— Можем мы пойти куда-нибудь поговорить?
— О чем? — спросила она.
— Не здесь.
Сэнди пожала плечами.
— Поедем со мной в супермаркет.
— Хорошо. — Джон смотрел, как она садится в машину, потом поспешил
к своей, припаркованной через несколько автомобилей.
Он ехал вслед за ее
хондой
, мчавшейся со скоростью, на десяток миль выше
положенной, к супермаркету
Гранд Юнион
. Однажды, когда она затормозила
перед светофором, он подъехал и встал рядом, услышал музыку, рвавшуюся из ее
радиоприемника, но не смог поймать ее взгляда. Он спрашивал себя, когда
придут слезы, скорбь, печаль; он думал, долго ли еще она сможет цепляться за
вспышки гнева, который не давал проявляться горю. Даже их любовные объятия
превратились в яростную, безрадостную схватку, стаккатто, отгонявшее
призраки, которых он не мог разглядеть.
Они везли переполненную тележку по широким проходам между полками, залитым
неоновым светом. Сэнди рассеянно брала упаковки и банки одну за другой и
бросала в тележку на верх все увеличивающейся груды. Прежде они с Джоном
ходили вместе за покупками только когда собирались устраивать совместный
завтрак или ужин; это было романтическое приключение, игра, где каждая
деталь наполнялась сокровенным смыслом, очарованием и соблазном, этими
первыми признаками близости. Сейчас она схватила первые попавшиеся под руку
коробки со сладкими хлопьями.
— Я думала, не сможешь ли ты в субботу взять Джулию и Эйли с собой в
магазин, — сказала Сэнди, добавляя в тележку еще одну коробку. —
Они могли бы помочь тебе на складе, убрать обувь или еще что-нибудь в этом
роде.
Джон поставил три коробки хлопьев обратно на полку.
— Ты же знаешь, существуют законы об использовании детского труда.
— Ты мог бы назвать их неофициальными консультантами. Черт возьми, да
они наверняка гораздо лучше тебя знают, что именно хотят купить дети.
— Ты уже все рассчитала, да? — Он быстро шел впереди нее.
— Просто подумала, что для них это было бы неплохо, вот и все.
Некоторая последовательность. Кроме того, мне кажется, им это понравится.
Просто потому, что от одной мысли о прогулке у меня мурашки бегут по коже.
Она нахмурилась, когда он обошел полку и на мгновение исчез из вида.
— Что-нибудь не так? — спросила она, догоняя его.
— Ничего.
— Ладно.
Он посмотрел на нее в упор и собрался было что-то сказать, но потом
раздумал.
— Это же всего лишь идея, — заметила она. — Не понимаю, в чем
проблема. Ты хотя бы поразмыслишь об этом?
Он отступил на шаг.
— Я думал, мы с тобой собирались в субботу съездить на тот аукцион в
Хаггернвилле.
Одно из колес тележки развернулось боком, и Сэнди наклонилась поправить его,
задержавшись в этом положении дольше, чем было необходимо. Она медленно
выпрямилась и нарочно пошла впереди него, взяла пятифунтовый пакет риса и с
шумом бухнула в тележку.
— Я не могу вот так взять и оставить девочек на весь день. — Она
склонилась над полкой с замороженными овощами, разглядывая аккуратно
уложенные, красочные коробки.
— Конечно, нет.
— Так о чем ты хотел поговорить со мной.
— Насчет Теда, — осторожно ответил он.
Она обернулась.
— И что же?
— Его выпустили под залог.
— Что? Как это могло случиться?
— Наверное, сочли, что риск здесь невелик.
— Ага, точно такой же, как если залезть в ванну с электроодеялом.
— Он всегда был хорошим отцом. Что бы ни случилось, вряд ли он сбежит и
бросит детей.
— Да если он только попробует приблизиться к ним...
— Я заполнил документы о запрете на свидание. Тебе нужно только сходить
в полицию и подписать их.
— Ты заполнил?
— Да.
Она внимательно смотрела на него; это было дурацкое, тревожное и незнакомое
ощущение, когда есть кто-то, кто заботится о тебе, о твоих делах. Она
покатила тележку в кондитерский отдел и взяла три упаковки печенья.
— По-моему, нам хватит, — сказал Джон, откладывая два пакета
назад.
Четыре года назад в средней школе Хардисона образовалась группа для детей,
родители которых работали, и им больше некуда было деваться. За последний
год Эйли и Джулия изредка ходили туда, если Энн не могла перенести дежурство
в больнице, но эти случайные посещения оставляли их в неведении относительно
быстро менявшихся привязанностей и пристрастий в группе. Эйли с радостной
готовностью, которую, как она до сих пор считала, вполне естественно
разделят другие, немедленно затесалась в самую гущу детской толпы, и теперь
было видно, как она стояла там, тревожно улыбаясь шуткам, которые не совсем
понимала.
Джулия в одиночестве сидела на холодной металлической скамье в углу игровой
площадки и читала путеводитель по Милану. Она брала их в библиотеке, все,
какие там имелись, — путеводители по Восточной Европе, по Майами,
Франции, Австралии, Сан-Франциско, и запоминала маршруты, рестораны,
кварталы, историю. Само по себе путешествие туда-сюда ее не интересовало,
если иметь в виду возвращение с кучей фотографий — путешествие как эпизод.
Она искала ни больше ни меньше как новое местожительство, новый путь, в
который она пустится, как только будет свободна. Она примерялась к каждому
городу, к каждой стране, проверяя, насколько он бы подошел ей, представляя,
на какой бы поселилась улице, какую бы нашла работу (всегда оценивая все с
практической точки зрения, она тщательно изучала местную промышленность),
как могла бы одеваться; она заучивала наизусть, как произносятся основные
выражения. В данный момент она читала статью о полиграфии Милана, известном
своими книгами, столь же богатыми и роскошными, как и искусство, которое они
представляли. Она воображала, как ежедневно едет на работу на мопеде по
извилистым мощеным улочкам в темных очках и с шифоновым шарфом.
Стоило ей почувствовать на себе взгляд одноклассников или услышать
приближающиеся шаги, как она утыкалась лицом в книгу, шумно переворачивала
страницу, и они поспешно отходили прочь. У Джулии и до недавних событий была
репутация несколько опасного человека. В прошлом году она швырнула свою
металлическую коробочку с картотекой прочитанных книг в голову учительнице,
после чего с ней месяцами никто не разговаривал. С тех пор ее буйство
проявлялось словесно, язвительными выпадами по поводу умственных
способностей, причесок, характеров одноклассников, пока, в конце концов, все
не начали обходить ее стороной. А ей только того и было надо. Но, держась от
всех на расстоянии, она скрупулезно изучала популярность — кто ею
пользуется, как ее приобретают и как поддерживают. Она видела все ее выгоды,
и хотя для нее самой уже было поздно, именно этого ей хотелось для Эйли. Ее
вечерние уроки часто сосредоточивались на том, с кем дружить, с кем рядом
сидеть, как правильно закатывать джинсы, как смеяться. Джулия была уверена,
что популярность можно разбить на отдельные элементы и преподавать Эйли, как
алгебру. Она перешла к разделу архитектуры Милана и подчеркнула в нем абзац
о Миланском соборе.
Эйли напряженно улыбалась, дожидаясь, чтобы ее взяли играть в мяч, но тут
рядом с ней возникла Тереза Митчелл, откинув со лба белокурую челку и,
фыркнув, сказала:
— Ну и что же твоя сестрица сделает нам, если мы не примем тебя,
застрелит?
По мере того как ее слова доходили до Эйли, улыбка сползала с ее лица.
— Замолчи.
— А что, ружье все еще у вас дома? А что, твой отец стреляет в тебя,
если ты не сделаешь домашнее задание?
— Брось, Тереза, — робко и неубедительно предостерег Тим Варонски.
— Спорим, тут сейчас летают привидения, — продолжала
Тереза. — У-уууу, у-уууу. — Она неистово замахала руками над
головой Эйли, а остальные дети неуверенно захихикали, понимая, что это
нехорошо, но ведь они слышали разговоры родителей, старших братьев и сестер,
и если и не знали точно, какое именно позорное пятно лежит на ней, тем не
менее чувствовали, что оно есть.
Эйли кинулась на Терезу, схватила собранные в хвост волосы и дернула.
— Замолчи. Я же сказала, замолчи.
Джулия подняла голову и увидела, как толпа сомкнулась, головы склонились к
центру, и среди них — голова Эйли, и она подбежала, хватаясь за чьи-то руки,
отпихивая одного за другим, пока не пробралась к распростертой на земле
сестре и не вытащила ее наружу. Остальные дети недовольно расступились, но
они побаивались Джулию, их пугала ее выдержка, ее одиночество, ее
причастность к действиям с ружьем. Джулия поволокла Эйли прочь.
— Идем, — нарочно громко заявила она, — пошли отсюда. Незачем
тебе играть с этими идиотами.
Они вместе пошли с площадки, а Тереза Митчелл крикнула им вслед
Паф. Пиф-
паф
, и остальные засмеялись.
— Вот, — сказала Джулия по дороге, — посмотри. — Она
передала Эйли путеводитель, раскрытый на странице с репродукцией
Тайной
вечери
Леонардо. — Она находится в церкви Санта Мария делле Грацие.
Написана пятьсот лет назад.
Она заглянула в книгу через плечо Эйли. Руки Иисуса ладонями вверх.
Опущенные ресницы. Ученики, указующие и шепчущиеся по обеим сторонам от
него. Она забрала у Эйли книгу и захлопнула ее. Джулия не очень верила в
Бога, но имела определенные взгляды на добро и зло и разделяла всех, кого
знала, в соответствии с этими представлениями.
— Я возьму тебя туда, — пообещала она, когда они завернули за угол
и школа исчезла из вида. — Вот увидишь.
Они вчетвером сидели за круглым столом на кухне у Сэнди, настороженно
прислушиваясь к звукам, которые производил каждый, глотая, жуя, прихлебывая
— непривычным, вызывающим неловкость. Для них пока еще не существовало
семейного языка, беспорядочного нагромождения слов и жестов, которые
сталкиваются и накладываются друг на друга, языка, на который не обращают
внимания, пока он не исчезнет, и они украдкой поглядывали друг на друга,
отыскивая общий ритм.
Сэнди посмотрела на крепостной вал из фасоли, который Эйли возвела по краям
своей тарелки — ровный, влажный круг.
— Ты мало ешь.
— Мне не хочется.
— Я понимаю, что вся эта стряпня для меня в новинку. Завтра вечером мы
попробуем что-нибудь другое, идет? Что бы тебе хотелось? Суфле из жвачки?
Омлет с драже
Эм энд эм
? Спагетти под шоколадным соусом?
Эйли даже не улыбнулась.
— Мне нездоровится, — тихо сказала она. — По-моему, мне не
стоит завтра ходить в школу.
Сэнди приложила тыльную сторону руки ко лбу Эйли, холодному и гладкому.
— Что-нибудь случилось сегодня?
Эйли добавила к фасолевой стене еще один стручок, потом вдруг неожиданно
вскочила и выбежала из кухни, опрокинув табуретку. На мгновение Сэнди, Джон
и Джулия замерли, глядя на ее опустевшее место. Джулия откусила еще кусок от
своего гамбургера. Сэнди отодвинула тарелку и последовала за Эйли.
— Джулия? — вопросительно сказал Джон, поднимая с пола табуретку.
— Просто она еще ребенок. Почему ее не оставят в покое? Она ничего не
сделала.
— Кто ее обидел?
Джулия взглянула на Джона, на его крепкую шею, выступавшую из ворота
рубашки, слева — след от бритвы, прядь светло-каштановых волос, несмотря на
все его старания, спадавшую ему на правый глаз.
— Никто. Все в порядке. — Она взяла гамбургер и снова откусила,
стараясь не испачкать пальцы кетчупом.
Наверху Сэнди сидела на кровати, зажав Эйли между колен, а та плакала,
теплая плоская грудь содрогалась от рыданий под ее руками.
— Ш-шшш, ничего. — Сэнди гладила ее волосы, которые, словно
распустившись от слез, прядями разметались по ее лицу. — Ничего. Ш-
шшшш.
— Куда они ее унесли? — наконец спросила Эйли осипшим от слез
голосом.
— Кого?
— Мою маму. Я видела, как ее забирали. Куда они ее унесли?
— Ох, моя милая. Ее нет. Извини. Ее просто нет.
— Я знаю, что она умерла, — сердито сказала Эйли. — Я не
дурочка. Но куда они унесли ее?
— Мы ее похоронили, ты это знаешь.
Эйли неловко смахнула слезы с лица тыльной стороной рук.
— Я была на кухне. Джулия знает, что я была на кухне.
— Я знаю, дорогая.
— Сэнди?
— Да?
— А папы тоже нет? Я когда-нибудь увижу его опять?
— Ох, Эйли.
— Увижу?
Сэнди вздохнула.
— По-моему, на сегодняшний день это не самая удачная мысль.
— Мне завтра придется идти в школу?
— Боюсь, что да.
В тот же вечер, когда девочки легли спать, Сэнди и Джон сидели на диване,
положив ноги на журнальный столик, голова Сэнди покоилась в ложбинке между
шеей и плечом Джона.
— Я бы лучше сама пошла в школу вместо них, — сказала она.
— Дети жестоки друг к другу. Так было всегда.
— Хорошая подготовка к взрослой жизни. Джулия что-нибудь рассказала тебе, пока я была наверху?
— Нет. По-моему, она мне еще не доверяет.
— По-моему, она не доверяет никому. — Сэнди помолчала,
поерзала. — Джон, сегодня утром в торговом центре кое-что произошло.
— Что же?
Она подняла на него глаза. Его славное мальчишеское лицо, его упрямая вера в
то, что при отсутствии выдающихся способностей человеку необходимы упорный
труд и настойчивость, чтобы добиться успеха — именно это ей было нужно, во
всяком случае, она задумала испробовать эту преданность и надежность. Однако
в последнее время это ей часто виделось как предостережение против излишнего
сближения. Она отвернулась. Ей страшно хотелось взять сигарету, хотя она уже
давно бросила курить.
— Ничего. Пустяки. — Она откинулась на диван. — Мне кажется,
она меня не слишком любит.
— Разумеется, она тебя любит.
— У детей любовь к взрослым не возникает автоматически, как и у
взрослых друг к другу. Может быть, дело вовсе не в симпатии. Мне кажется,
она ко мне относится не слишком одобрительно. Вчера вечером я как раз об
этом и говорила...
Джон беспокойно постучал ногами по полу.
— Можно для разнообразия поговорить о чем-нибудь другом? — прервал
он ее на полуслове.
Она посмотрела на него, поджав губы.
— И о чем бы ты хотел поговорить?
— О чем угодно. О новостях. О погоде. О нас.
Она выпрямилась и ничего не ответила.
Он положил ей руку на спину и начал уверенно массировать ее.
— Почему бы нам завтра вечером не отправиться поужинать? Вдвоем, —
предложил он.
— А как же девочки?
— Они достаточно большие и могут посидеть одни несколько часов.
— Не знаю, — неуверенно произнесла Сэнди.
— Тогда пригласи няню.
В его голосе прозвучала резкость, заставившая ее остановиться и проглотить
готовое вырваться слово, лучше всего подходившее к ее ощущениям:
подавленная
— детьми, смертью, им самим; подавленная выбором, которого она
никогда не делала, и сомнениями, с которыми не могла справиться.
— Я подумаю об этом. — Она подалась вперед. — Ну вот. Газета
поручила вести дело этому новому парню, приезжему. Питеру Горрику.
— Что тут особенного?
— Просто мне не нравятся подобные типы, больше ничего. Я слишком много
таких повидала. Приезжают сюда, чтобы за год накопить статей за своей
подписью, которые потом можно показать в городе, в любом городе, и навсегда
забыть об этом.
— Ты бы тоже могла так сделать, если бы захотела.
— Может, мне бы и следовало.
— Что же тебя удержало?
— Если бы я знала, что. — Сэнди иногда казалось, что ей не хватило
мужества сделать выбор между бесчисленными возможностями, открытыми перед
ней за пределами Хардисона, которые она так увлеченно подсчитывала в три,
четыре часа утра, или, может быть, просто не хватило честолюбия. Еще
возможно, что именно то, что более всего подталкивало ее к отъезду, в конце
концов, и удержало ее: возможность создать самое себя, освобожденное от
давления места, и положения, и прошлого. — Что мешало тебе переехать в
Олбани или Сиракузы и открыть сеть магазинов
Спортивные товары Норвуда
? Я
не сомневаюсь, что ты мог бы достать средства на это.
— Ничего не мешало. У меня никогда не возникало такого желания. Мне
нравится здесь. Это дом. Это моя родина. — Он мало рассказывал ей о
том, как на раннем этапе решительно боролся с банками, добывая деньги на
открытие собственного магазина, о своем шатком положении в первые несколько
лет, о том, как он гордился тем, что в итоге преуспел. Не в его характере
было жаловаться или хвастаться, и хотя он сознавал, что его сдержанность
иногда приводит к обвинению в самодовольстве, он не видел никакой
необходимости изменяться.
Она иронически хмыкнула.
— Что я больше всего люблю, так это твою терпимость, — сказал он
со смехом.
Она смутно помнила его со школьных времен, на класс старше нее, помнила, что
его мать ходила на каждый баскетбольный матч, в котором он участвовал, что
его отец каждую субботу косил газон, припоминала, что он, может быть, даже
входил в совет учащихся. Но еще она припоминала, что его окутывало какое-то
облако, плотное и непроницаемое, хотя в то время она не знала причины.
Конечно, это облако и привлекло ее.
Он наклонился и нежно погладил ее лицо, внезапно посерьезнев.
— Это никогда не проходит, — тихо сказал он. — Но легче
становится, вот увидишь. Так или иначе, становится легче.
Только пятнадцать лет спустя, когда они снова познакомились, Сэнди узнала,
что старшая сестра Джона умерла от лейкемии, когда ей было десять, а ему —
восемь лет.
— После этого, — сказал он тогда, — любое проявление
усталости или лени с моей стороны словно вызывало подозрение. Они хотели
видеть меня только жизнерадостным, удачливым. Иногда по ночам я видел, как
моя мать сидит у себя в швейной мастерской в окружении безголовых
примерочных манекенов и плачет. Но днем — никогда. Нам не разрешалось
говорить об этом.
— Видел бы ты мою мать, — заметила Сэнди. — Дома она рыдала в
каждой комнате совершенно безо всякой причины.
— Я бы не прочь с ней познакомиться.
— Нет.
— Может, тебе повезло больше, — задумчиво произнес он. — По
крайней мере, в твоей семье безумие проявлялось открыто. А у меня в доме
разрушение происходило исподволь, и это сбивало с толку. Я считал, что,
должно быть, все дело во мне, ведь все вокруг твердили, как хорошо держатся
мои родители.
Месяцы спустя после того, как они стали любовниками, Джон в странно грубой
манере сообщил Сэнди, что в первые годы учебы в колледже перенес легкий
нервный срыв.
Я просто не мог больше быть веселым
, — объяснил он. Но,
проведя две недели в больнице и походив несколько месяцев на консультации,
он решил, что безумие и апатия — не для него. И все же стойкость, ставшая
такой заметной частью его личности, была скорее результатом победы над
собой, чем свойством характера. Или если она и была врожденным качеством, то
утраченным и потом сознательно восстановленным, и именно этот факт так
интересовал Сэнди. Однако всякий раз, когда она пыталась снова вернуться к
этой теме, разобраться и запомнить, ему удавалось уклоняться даже от самых
прямых расспросов.
— Знаешь, — сказал он сейчас, сжимая бедро Сэнди, — по-моему,
тебе было бы удобнее со мной, если бы я терзался и страдал, как будто быть
довольным — признак тупости.
— Я всегда говорила, что тот твой легкий срыв был послан тебе небом во
спасение.
— Спасение от чего?
— От полной апатии.
— Почему ты считаешь, что оставаться здесь — неправильно, что ты должна как-то оправдывать это?
— Да ведь пулицеровские премии не раздают за освещение деятельности
городского совета Хардисона, штат Нью-Йорк.
— В жизни есть кое-что помимо пулицеровских премий.
— Пожалуйста, только не толкуй мне о том, что
сидеть дома и стряпать —
совершенно обоснованное решение
. Я знаю, что оно совершенно обоснованное.
Только не для меня.
— Я не подозревал, что у тебя были только два этих варианта.
Она колебалась.
— Я раньше представляла себе, как займу место ответственного секретаря,
когда Рей уйдет на пенсию.
— Раньше?
— Я не уверена, что мне хочется руководить газетой, если это означает
печатать материалы вроде той фотографии на первой полосе.
— Ты бы решила иначе?
— Не знаю, — тихо произнесла она. — Я много думала об этом и
просто не знаю. Вот что так беспокоит.
— Ну, если это имеет значение, я думаю, что из тебя бы вышел
замечательный ответственный секретарь.
— Спасибо.
Он помолчал.
— И с девочками ты тоже отлично справляешься.
— Пожалуйста, не будь со мной так любезен. Это действует мне на нервы.
— Я знаю. Может быть, когда тебе не нужно будет искать объяснение по
поводу того, что ты осталась в Хардисоне, то и меня объяснять тебе не
потребуется.
Она с любопытством взглянула на него, как всегда, когда он удивлял ее
остротой суждений, которой она не разглядела за внешней невозмутимостью и
его настойчивым стремлением хорошенько выспаться ночью.
— Хочешь, я скажу тебе одну глупость? Я с трудом удерживаюсь, чтобы не
набрать телефонный номер Энн и не попросить у нее совета.
— Сэнди, тебе нужно просто любить их. И у тебя это получается очень
хорошо.
— Да, но ты знаешь, что гораздо легче любить на расстоянии.
Он улыбнулся и притянул ее к себе.
— Мне об этом не известно.
Джулия и Эйли лежали рядышком в двуспальной кровати, касаясь друг друга
коленями. В доме на Сикамор-стрит у них были разные спальни; важность
разделения — один из немногих вопросов, в которых Энн проявляла настоящую
непреклонность, хотя и не без некоторого привкуса печали, когда думала о той
комнате, где жили они с Сэнди, об их дыхании, их запахах, смешанных,
неразделимых. Эйли дышала чаще, чем Джулия, почти в два раза чаще,
разглядывая зловещее переплетение теней на стене.
— Джулия?
— Что?
— Ты не спишь?
— Нет.
— Как ты думаешь, мама на небе?
— Не знаю.
— А я знаю. Я думаю, она там.
В течение всего минувшего года Эйли все больше попадала под власть
навязчивой одержимости точно знать, где находятся родители в каждую минуту.
Она заставляла приходящих нянь звонить в больницу, чтобы убедиться, что мама
там, а потом звонить снова, чтобы выяснить, на каком она этаже, и снова —
подтвердить, что она не ушла в другое место. Она выучила наизусть номер
телефона в новой квартире Теда, название улицы, этаж.
— Джулия?
— Что?
— Она нас видит? Как ты думаешь, она знает, где мы?
Они находились в гостиной, вчетвером, втроем, в мыслях Джулии они были в
гостиной снова и снова, всегда в гостиной, свет скользил по ружью и
пропадал.
— Я не знаю, где она, Эйли. — Джулия повернулась лицом к стене,
чтобы Эйли не заметила слез, выступивших у нее в уголках глаз, теперь они
иногда выступали и во сне, так что она сомневалась, снилось ли ей, будто она
плачет, или действительно плакала по ночам, когда никто не видел.
Урок Джулии в тот вечер: память зыбкая и изменчивая штука, запоминай,
запоминай, ты видела то, что видела я, запоминай тверже, запоми
...Закладка в соц.сетях
