Жанр: Любовные романы
Деяния любви
... машины за
угол, наступив на прямоугольный участок затвердевшей земли, где летом
пламенели четыре разных сорта лилий. Между шторами в окне была небольшая
щель, и она привстала на цыпочки, прижимаясь лицом к холодному стеклу.
Ей были частично видны верхушка спинки дивана, закругленный угол стойки от
перил и острый выступ мелового контура на полу. Он показался ей похожим на
очертания западного побережья Африки.
Сэнди отъехала от дома, пока девочки разбирали сумку, которую она положила
между ними на заднее сиденье, роясь в вещах из дома.
— Ты забыла мой учебник по истории, — решительно заявила Джулия.
— Извини.
— Что мне придется говорить мистеру Уилеру завтра, когда я приду в
школу?
— Мне плевать на то, что ты скажешь мистеру Уилеру, — огрызнулась
Сэнди. — Скажи ему, что его слопала кошка. Скажи, что его слопал
компьютер. Скажи про любое существо, которое в наше время что-то ест, что
это оно его слопало. — Затормозив на красный свет на перекрестке Сикамор-
стрит и Хэггерти-роуд, она полуобернулась назад. — Извини. Завтра я
вернусь и возьму его.
— Ладно, — коротко отозвалась Джулия.
Сэнди стискивала руль сильнее и сильнее, пока на руках не выступили
побелевшие костяшки. Она молча уставилась на стоявшую впереди машину. На
бампере была наклейка с надписью:
Измениться или умереть
.
— Я стараюсь изо всех сил, — тихо сказала она сама себе, девочкам.
Джулия ничего не ответила, только стиснула кулаки так, что ее острые ногти
глубоко впились в ладони, оставляя на коже следы в виде красных полумесяцев.
В тот же день, попозже, оставив Эйли у соседей, Сэнди и Джулия поехали в
город и припарковали машину позади супермаркета
Гранд Юнион
, в нескольких
кварталах от полицейского участка. Они быстро прошли по Мейн-стрит, мимо
сводчатого входа в старое каменное здание библиотеки, которую сто лет назад
преподнесла городу семья Бейлоров (в Хардисоне до сих пор жили Бейлоры —
сдержанные, приятные люди, которым Сэнди не доверяла из принципа), мимо
магазина скобяных товаров с красной тачкой перед входом, мимо нескольких
окон с объявлениями
Сдается
, заклеенными номерами телефонов, жертвами
торгового центра. Они не поднимали голов, уже поднаторев в бесполезном
искусстве хранить анонимность.
— Зачем нам снова идти туда? Я уже рассказывала им, что случилось.
— Знаю, детка, но полиция должна работать тщательно. Они хотят еще раз
все проверить.
После перебранки в машине они разговаривали друг с другом с подчеркнутой
вежливостью, к которой часто прибегают для поддержания отношений, когда нет
ни намека на подлинное раскаяние.
— Ясно.
— Я понимаю, это тяжело. Я бы все что угодно отдала, только чтобы тебе
не пришлось проходить через это. Джулия?
— Да?
— Ты действительно уверена? Он сделал это намеренно?
— Да.
— Хорошо. Тебе нужно просто говорить правду. Я все время буду рядом.
Сэнди с усилием отворила массивную стеклянную дверь полицейского участка,
где провела бесчисленные часы начинающим репортером, слушая хриплые голоса
на связи, дожидаясь, когда что-нибудь произойдет, появится что-то
позначительней пьяных водителей и мелких краж, которыми неизменно занималась
полиция Хардисона. Ей была знакома атмосфера участка, холодный мрамор,
вчерашний кофе, ожидание. Она отвела Джулию в заднюю комнату, где их
дожидался сержант Джефферсон, которому это задание — лакомый кусок —
досталось после довольно невежливой перепалки с напарником и двумя
начальниками.
— Привет, Джулия.
— Привет.
— Спасибо, что снова пришла. Это не займет много времени. Мисс Ледер,
если вы подождете, мы с Джулией пройдем в мой кабинет.
Сэнди ободряюще улыбнулась Джулии.
— Я буду вот здесь, чтобы тебе было меня видно.
Сержант Джефферсон провел Джулию в кабинет со стеклянными стенами и закрыл
дверь.
— Хочешь кока-колы?
— Нет, спасибо. — Она присела на край коричневого стула с сиденьем
из винила, разодранное и заклеенное изолентой.
— Как поживаешь, Джулия? Все в порядке?
— Да.
— Хорошо. Извини, что приходится снова заставлять тебя пройти через все
это, но меня кое-что смущает, и я надеялся, что ты поможешь мне разобраться.
— Прекрасно. — Джулию сердила покровительственная нотка, которую
она различила в его голосе.
— Хорошо. Итак, прошлый раз ты рассказала мне про то, как вы провели с
отцом выходные. Вот что я хочу узнать, когда вы возвращались домой, не
показалось ли тебе, что отец был как-то особенно зол или расстроен?
— Он был очень зол.
— Но он говорил вам что-нибудь насчет вашей мамы?
— Я не помню.
— А помнишь, из-за чего они поссорились, когда вы приехали домой?
— Она не хотела снова жить с ним. Он хотел, но она сказала нет.
— А что на это сказал он?
— Он сказал, что ей придется об этом пожалеть.
— Джулия, я хочу, чтобы ты хорошенько подумала. Как далеко от отца
стояла ты? Вот так? — Он отступил шага на три. — Или так? —
Он сделал шаг вперед.
— Примерно так.
— Значит, тебе и секунды хватило бы, чтобы броситься на отца. Должно
быть, ты его напугала. Поэтому ружье и могло выстрелить. Это была бы не твоя
вина. Никто не был бы виноват. Это произошло именно так, Джулия?
— Нет, — твердо ответила она. — Я вам говорила. Я бросилась
на него после того, как ружье выстрелило. После. Я клянусь.
— Ты видела, как твой отец целился в твою маму?
— Да.
Сержант Джефферсон пристально смотрел на нее.
— Ты совершенно уверена? Ты видела, как твой отец умышленно целился в
твою мать? — Он различал в ее прерывающемся голосе первые признаки
подступающих слез и сделал пометку у себя в блокноте. Это было одно из тех
обстоятельств, на которые им с недавних пор полагалось обращать внимание:
настроение, поведение. Вместе с остальными полицейскими Хардисона Джефферсон
присоединился к силам трех соседних округов, чтобы пройти семинар по
психотерапии, вокруг которой политики подняли столько шуму, и после обеда
они сидели в аудиториях, где люди, никогда не служившие в полиции, читали им
лекции о ролевой игре и правах жертвы. И все-таки Джефферсон впервые
расследовал убийство, и ему хотелось подстраховаться. — Ты уверена?
— Да. Он целился ей в голову.
Джефферсон обошел вокруг стола и присел возле Джулии.
— Извини. Я должен был спросить.
— Я попыталась остановить его, но было слишком поздно. Я вообще не
хотела ехать на охоту. Я вовсе не хотела брать это дурацкое старое
ружье. — Слезы наполнили ее глаза, но не пролились.
— Хорошо, Джулия. На сегодня все.
Она заморгала и кивнула.
Он отвел ее обратно туда, где дожидалась Сэнди.
— Что с ним будет? — спросила Джулия по дороге.
— С твоим отцом?
— Да.
— Не знаю. Это должен решить суд.
Сэнди шагнула им навстречу.
— Все в порядке?
— Да.
— Она просто молодчина, — сказал Джефферсон, похлопывая Джулию по
плечу.
— Я знаю. Джулия, подождешь минутку? Мне надо переговорить с сержантом
Джефферсоном.
Джулия смотрела, как взрослые отошли от нее на несколько шагов и встали так
близко друг к другу, что ей ничего не было слышно, даже когда она потихоньку
придвинулась к ним.
— Вы официальный опекун детей?
— Да.
— Вам не позавидуешь.
— Можно ли мне увидеться с мистером Уорингом?
— Я так понимаю, по личному делу, а не как представителю прессы?
— Да.
— Не вижу препятствий. Я предупрежу их, что вы придете.
Тед Уоринг сидел за деревянным столом в камере предварительного заключения,
уставившись на единственную длинную трещину в стене цвета зеленого горошка,
сквозь которую был виден еще один слой светло-зеленой краски, а под ним —
еще один. Единственное, чего ему по-настоящему не хватало, был свет.
Здесь не было стеклянных перегородок, к которым жадно прижимают ладони
посетители, разговаривая по телефону по обе стороны, дверей на
фотоэлементах, которые бесшумно открываются и неизменно захлопываются. Он
предполагал, что все это появится в другом месте, позднее. Если ему не
повезет. Или если он сваляет дурака. Как бы то ни было, пока его никуда не
переводили.
На его небритое, усталое лицо одна за другой накладывались тени, серые на
сером, затуманивая глубоко посаженные глаза и ввалившиеся щеки. Охранник,
стоявший позади него у стены, сложив руки на объемистом животе, видел, как
Тед снова и снова проводил трясущимися пальцами по голове, по растрепанным
густым темным волосам. Здесь у людей расшатывались нервы.
— Я хотела увидеться с тобой сама, — сказала Сэнди, — чтобы
ты знал, что тебе просто так не отделаться.
— Я любил ее, Сэнди.
— Я не желаю это слушать.
— Как девочки?
— А ты как думаешь? Они подавлены.
— Приведешь их повидаться со мной? Пожалуйста.
— Ты рехнулся.
— Мне нужно поговорить с Джулией. Позволь мне увидеться с ней, —
настаивал он.
— Надеешься, тебе удастся запугать ее, чтобы она солгала в твою пользу?
— Это был несчастный случай. Неужели ты не можешь понять этого? Неужели
никто не может понять? За какое же чудовище ты меня принимаешь?!
— Не забывай, я тебя знаю.
— Это палка о двух концах, а? — выдохнул он раздраженно. —
Слушай, мне плевать, что считаешь ты. Правда такова: Джулия набросилась на
меня. Не знаю, о чем она думала, но она набросилась на меня. И ружье каким-
то образом выстрелило. Должно быть, она сдвинула предохранитель, не знаю. Я
знаю только, что все случилось именно так.
— Вранье.
— Дай мне поговорить с Джулией. Она испугана и смущена, вот и все.
Сэнди разглядывала его с недоверием.
— Почему ты так поступаешь со мной? — сердито спросил он.
— Я? Я никак не поступаю. Все это ты устроил сам. — Она
наклонилась к нему. — Она была моей сестрой, Тед. Моей сестрой.
— Сэнди!
— Да?
— Передай девочкам, что я их люблю, ладно? Просто скажи, что я их
люблю.
Она глянула на него безо всякого выражения, отвернулась и вышла.
— Не трудитесь вставать. К вам еще один посетитель, — сообщил ему
охранник. — Вы какая-то знаменитость, да?
Вошел Гарри Фиск. Он был с портфелем из мягкой коричневой кожи, в костюме,
который, как он надеялся, выглядел более дорогим, чем был на самом деле (он
украдкой почитывал журналы мод для мужчин, разглядывал картинки, а потом
прятал их среди бумаг, словно порнографию), со слегка распущенным галстуком
— вскоре после окончания юридического факультета он решил, что такой стиль
лучше всего демонстрировал, какой он трудолюбивый, деловой парень. Впервые
он встретился с Тедом четыре дня назад, после того как Тед позвонил
единственному знакомому адвокату, Стюарту Клейну, занимавшемуся его
разводом.
Это мне не по силам, — сказал Клейн, — совершенно не по
силам, Тед
, и назвал ему имя Фиска и телефонный номер. Фиск, по общему
мнению, подавал надежды. Было известно, что он занимался разными грязными
делишками государственных чиновников в Олбани, донимавшими их женщинами,
финансовыми махинациями, в которые они не хотели впутывать семейных
адвокатов. Он был лучшим из так называемых ходатаев по темным делам, какого
можно было заполучить в Хардисоне, штат Нью-Йорк. К счастью для Теда, Фиск
счел, что это дело, которое будет вынесено на первые полосы газет, станет
хорошей ступенькой в карьере. Их первая встреча свелась к простому обмену
информацией, они присматривались друг к другу, пытаясь по шаткому карточному
домику из фактов и теорий, выложенных на стол, разгадать, как играет другой.
Не успел Фиск войти, как Тед разразился громкой речью.
— Зачем мне было убивать ее? Вот о чем вы должны заставить их
задуматься. Я хотел вернуть ее. Я любил ее. Я все еще ее любил. Черт, да мы
всего за два дня до этого занимались любовью.
Фиск спокойно достал свой желтый блокнот, уселся и только тогда посмотрел на
Теда.
— Вас кто-нибудь видел?
— Видел ли кто-нибудь, как мы занимались любовью? Вы что,
ненормальный? — Тед выпрямил скрещенные ноги. — Нас видели в тот
вечер вместе на школьном спектакле.
— Понятно.
— Эйли играла индейца.
Фиск, у которого детей не было, безучастно кивнул.
— Я говорил Джулии, — прибавил Тед.
— Вы говорили Джулии, что занимались любовью с Энн?
— Я говорил ей, что люблю Энн.
— Когда именно вы говорили Джулии об этом?
— Накануне вечером. Когда в воскресенье мы вернулись домой, мы
собирались все вместе пойти поужинать. По-семейному. — Он опять
уставился на трещину в стене, на слои светло-зеленой краски. — Не
понимаю, что случилось. Просто все вышло не так.
— Прежде всего, как несомненно известно даже человеку, читающему газеты
лишь время от времени, любовь, еще меньше — секс, едва ли являются
убедительным доказательством защиты в деле об убийстве. Напротив, не знаю
даже, что хуже. — Фиск невозмутимо разглядывал его. — В общем, все
сводится к вашему свидетельству против свидетельства Джулии. И не стоит
объяснять вам, кому поверит большинство присяжных, выбирая между чистым
личиком ребенка, оставшегося без матери, и... вами. Многие судачат о вашей
вспыльчивости. Ваши соседи просто умирают от желания поведать полиции,
насколько часто вы с женой ссорились из-за этого.
— Если бы каждую семейную пару в Америке арестовывали за ссоры, в этой
стране оказалось бы чертовски много пустых домов.
— Вы здесь находитесь не за ссору с женой, друг мой. Вы здесь сидите за
убийство. Уровень алкоголя у вас в крови превышал 300 единиц. По всему ружью
остались отпечатки ваших пальцев.
— Разумеется, мои отпечатки были на ружье повсюду. Я же держал его,
когда оно выстрелило, бог мой. Но оно бы не выстрелило, если бы Джулия не
прыгнула на меня.
— Нам придется смягчать впечатление от показаний Джулии. Как вы
думаете, почему она лжет?
— Она во всем винит меня. В том, что мы разошлись. Во всем.
— Этого мне недостаточно, Тед. Вспомните что-нибудь реальное,
существенное. Что-нибудь, на чем я могу сыграть. Были у нее какие-нибудь
трудности? Что-то такое, что мы можем использовать?
Тед с неприязнью посмотрел на своего адвоката.
— Это же мой ребенок.
— Я знаю, что ваш. И еще я знаю, что вы сидите в тюрьме в ожидании
приличного срока. А уж отбывать его вам не придется в этом уютном флигеле.
Тед еще минуту неотрывно глядел на него. Когда он наконец заговорил, его
голос звучал холодно и резко.
— Она ходила к школьному психиатру. У нее был тяжелый год. Она
смышленая, не поймите меня превратно, но много предметов завалила. Обычно
такого не случалось. Что-то произошло, не знаю что. Она ссорится с другими
детьми, не слушается учителей. Может быть, она немного не в себе? Как знать,
возможно, это так.
— Хорошо, — улыбаясь, произнес Фиск. — Вот это действительно
существенно.
— Только вытащите меня отсюда. Я ничего не могу предпринять, пока торчу
здесь.
— Слушание об освобождении под залог назначено на завтра.
Тед провел рукой по волосам и кивнул.
Редакция
Кроникл
располагалась в приземистом бетонном здании с плоской
крышей в двух милях от города, на Дирфилд-роуд. Сотрудники, многие из
которых до сих пор негодовали по поводу шестилетней давности переезда из
белого викторианского особняка в центре города, именовали его Бункером, и он
действительно выглядел так, словно был предназначен, чтобы выдерживать
природные и искусственные катаклизмы. Этот переезд был частью плана
развития, когда независимая корпорация выкупила газету у семейства,
владевшего ею на протяжении трех поколений. В то время жители из пригородов
Олбани переезжали в глубь территории округа, реклама подскочила в цене, и
прибыль, казалось, была обеспечена. Однако за последние несколько лет, после
того как закрылось два завода и снизились цены на недвижимость, надежды
несколько потускнели. Однако
Кроникл
оставалась основным источником
информации для большей части округа, где, как и в других северных частях
штата, окруженных горами, люди не были склонны доверять прессе, выходившей
за его пределами.
Сэнди припарковала машину на стоянке позади Бункера и быстро прошла через
главную приемную, где Элла за своей конторкой следила за ее приближением с
предвкушением, какое способна возбуждать неожиданная известность, чем бы она
ни вызывалась. Она облизнула губы и подалась вперед, ожидая, когда Сэнди,
как обычно по утрам, поздоровается с ней, пусть мельком, чтобы ей можно
было, хотя бы определенным движением бровей, показать ей, что она
сочувствует, что она все понимает, и таким образом заявить права на
крошечный кусочек истории лично для себя. Но Сэнди прошла мимо, не поднимая
глаз, и Элла, оставшись наедине со своим невостребованным участием, ответила
на телефонный звонок отрывистым
Слушаю
вместо обычного
Доброе утро
.
Сэнди, сжимая сложенный номер газеты, проскочила основное редакционное
помещение, где столы размещались параллельными рядами, а над ними безмолвно
мерцал телевизор, настроенный на Си-эн-эн, и ворвалась в кабинет в конце
дома. Не говоря ни слова, она швырнула газету на стол Рея Стинсона, сбив
проволочную фигурку рыбака, бросающего леску.
— Будь добр, сообщи мне, чья это работа.
Прежде чем взглянуть на нее, ответственный секретарь поправил фигурку.
— Успокойся, Сэнди.
— С каких это пор мы превратились в
Нэшнл инкуайрер
?
Рей терпеливо смотрел на нее. Это был рыжеватый долговязый человек с немного
косящими глазами за очками в черепаховой оправе, он разговаривал с запинкой,
делая паузы перед словами, как заика, научившийся огромным усилием воли
контролировать свою речь.
— Мне жаль твою сестру, но это крупное событие. Одно из самых крупных,
какие знал наш округ, насколько я могу припомнить.
— Это не крупное событие. Крупное событие — это то, что влияет на жизнь
людей. Изменение в попечительском совете школы. Законы об абортах. Отношение
губернатора к смертному приговору. А это — обыкновенные сплетни.
— Разве не ты учила меня феминистскому принципу
Частное — вопрос
политики
?
— Ты хоть на минуту задумался о девочках? — раздраженно продолжала
Сэнди. — Задумался? Ты подумал о том, что им завтра идти в школу? Что
им придется встречаться с друзьями? Ты подумал об этом, прежде чем ляпать
все это на первую полосу?
Взяв статуэтку большим и указательным пальцами, он подвинул ее на миллиметр,
так что она оказалась точь-в-точь на том месте, откуда Сэнди сбила ее.
— Это не мое дело.
Сэнди недоверчиво взглянула на него.
— Не твое дело? Потрясающе, просто потрясающе.
— И в твои обязанности журналиста это никогда не входило. — Он
выдержал ее взгляд. Именно это полное отсутствие сентиментальности,
насколько он мог заметить, и помогло ей стать таким ценным работником.
Несмотря на то, что она выросла здесь, она никогда не обнаруживала обычных
реакций на любые изменения в Хардисоне — структурные, политические,
социальные, но, казалось, смотрела на каждое дополнение или изъятие, на
каждую перемену одинаково ясным взором, что он находил одновременно и
полезным и раздражающим. — Единственное, что мы можем сделать, —
писать об этом честно, — добавил он.
— И это ты называешь
честно
? Что за брехня —
трагическая
случайность
?
— Одно из возможных объяснений, вот и все. Уоринг имеет такое же право
на справедливое разбирательство, как и всякий другой. А это подразумевает,
что оно и в прессе должно быть справедливым, как и в зале суда.
— Ты собираешься и дальше поручить это Питеру Горрику?
— Да.
— Давно ли он закончил факультет журналистики, месяца три?
— Четыре.
— Он даже не местный.
— Точно.
— Сколько времени он провел на судебных слушаниях? А сколько
расследований?
— Сэнди, я хочу, чтобы ты была от этого в стороне. Конфликт интересов.
Между прочим, почему бы тебе не взять отпуск на пару недель. Ты заслуживаешь
отдыха.
— Зачем? Мое присутствие здесь мешает тебе?
— Просто тебе сейчас туго приходится. Я слышал, ты взяла к себе детей.
Назови это декретным отпуском, если угодно.
— Я всегда считала, что матери должны работать.
— Прекрасно. Тогда закончи серию статей о переработке отходов.
Городской совет снова собирается в четверг. Сходи туда.
— Они собираются уже восемь месяцев, и до сих пор не могут
договориться, в какого цвета ящики следует складывать пластик.
— Это твоя работа. Не нравится — уходи.
— Нравится, нравится, — Сэнди пошла к выходу. — Обожаю ее,
доволен? Просто до смерти люблю.
На обратном пути она оставила дверь распахнутой, так как знала, что ему это
будет неприятно, и снова прошла через отдел новостей, избегая встречаться
глазами с коллегами, украдкой поглядывавшими на нее из-за столов. Наклонив
вперед голову, она при самом выходе из комнаты с изумлением обнаружила, что
его прочно загородил Питер Горрик. Чуть старше двадцати лет, в твидовом
костюме из шотландской шерсти, с красивым и свежим лицом, он с первого дня в
редакции напустил на себя этакий беззаботный и небрежный вид, лишь изредка
его выдавало то, что когда он волновался или расстраивался, то быстро
дотрагивался языком до щербинки на переднем зубе. Иногда, отвлекаясь от
компьютера, Сэнди замечала, как он наблюдал за ней, сосредоточенно
прищурившись, сложив перед собой руки с длинными тонкими пальцами, прикусив
розовый влажный кончик языка.
— Сэнди? У тебя найдется минутка? Я подумал, может, мы сумеем пробежать
кое-какой материал насчет, ну ты знаешь...
Она сердито глянула на него и, пробормотав
Я занята
, ловко обошла его
ноги, а шестеро остальных сотрудников, сидевших в комнате, отвели глаза.
Он сделал шаг вслед за ней.
— Это займет всего минуту.
Она обернулась к нему.
— Воображаешь себя важной шишкой, да? — спросила она.
— Что-что?
— А, черт, отхватил интересный материальчик, верно?
— Я просто взялся за то, что мне поручили.
— Подумать только.
— В чем дело, Сэнди? Не мог же Рей поручить это тебе.
— Да просто терпеть не могу лощеных мальчиков из
Лиги плюща
, вроде
тебя, которые приезжают сюда ради того, чтобы накропать несколько заметок, а
расхлебывать все дерьмо достается кому-то другому. Гастролер, вот ты кто.
Хотя Горрик и был уязвлен, он сохранял внешнюю невозмутимость. На самом-то
деле он не попал ни в один из колледжей
Лиги плюща
, куда подавал
заявление, и ему пришлось поступить в маленький бостонский колледж, который
специализировался на
средствах коммуникации
и кишел актерами и теле-диск-
жокеями. Четыре года он старался обособиться от них и мечтал о временах,
когда он сможет догнать и превзойти тех, кому повезло больше.
— Я репортер, такой же, как ты, — ответил он.
— Ты ничего не знаешь обо мне, — сказала она и быстро вышла.
Горрик смотрел ей вслед с задумчивым видом, рассчитанным на окружающих.
Только усевшись на свое место, он позволил себе расслабиться и сменить
выражение лица. За те четыре месяца, что он состоял в штате
Кроникл
, он
пытался наладить отношения с Сэнди — расспрашивал ее об истории города, о
его жителях, приносил ей кофе, хвалил ее работу, но она, хотя была с ним
неизменно вежлива, решительно пресекала всякие попытки дальнейшего
сближения. Ему оставалось внимательно изучать ее материалы, отмеченные
острой наблюдательностью, которой он решил подражать.
Едва выйдя из редакции, Сэнди увидела Джона, который направлялся к ней через
автостоянку.
— Что ты здесь делаешь?
...Закладка в соц.сетях
