Жанр: Любовные романы
Сердце на двоих
...ронул, озадачил и взбесил ее, наконец,
он ее провоцировал. И вот теперь он уходил от нее, совершенно беззаботный, и
она переживала странное, неразумное чувство потери. Минуту назад она
полагала, что будет рада увидеть его спину, но вот сейчас радости не
возникало. Вздохнув, она последовала за Долорес вверх по лестнице.
Комнатка ее оказалась маленькой, беспорядочно меблированной, но стерильно
чистой. Харчевня не претендовала ни на какие большие удобства, однако в
конце коридора имелся душ. Корделия вымылась, мысленно благодаря хозяев. Не
зная, как долго продлится поездка, она захватила с собой лишь ночную
сумочку, джинсы и теплую рубашку на случай, если погода испортится, поэтому
она к ужину снова надела платье, которое выглядело достаточно свежим. Ее
длинные распущенные волосы чуть завились от влаги, поэтому она взбила их и
дала им свободу.
Потом она стояла у окна, наблюдая краски заходящего солнца над горами.
Бесспорно, здесь было красиво. Но это была жестокая, дикая красота, которая
не привлекала ее. Ее родной ландшафт в Херфордшире мягок, лесист, тон ему
дают маленькие черные и белые деревушки, утопающие в яблоневых садах, сонные
деревья и почтенные мосты, склонившиеся над рекой Уай. Сможет ли она
нарисовать этот дикий пейзаж, даже если захочет? Если местность влияет на
людей, то Гиль Монтеро и его дикие горы должны быть похожи!
Собираясь идти на ужин, Корделия обнаружила, что в ее сумочке нет длинного
конверта, значит, он остался на столе Гиля.
Случайно ли он забыл отдать его или ловко это подстроил? Она не верила, что
такой человек мог сделать что-нибудь ненамеренно. Конечно, он был какой-то
странный. Вероятно, ее пребывание здесь можно квалифицировать как провал.
Поэтому ей все равно придется возвращаться в дом к нему. Гилю, лорду
Морнингтону. В этом она была убеждена.
Перед тем как спуститься к ужину, Корделия позвонила Брюсу в Кастро
Урдиалес. Это оказалось не так просто. Телефон был в углу шумного бара, где,
казалось, все говорили одновременно и по телевидению транслировали следующий
футбольный матч. Ей пришлось набирать номер несколько раз, прежде чем она
попала в комнату Брюса.
— Мне кажется, я чувствую себя несколько лучше, — ответил он на ее
вопрос, — хоть и провел почти весь день в постели. Сеньора Рамирес
бегает туда-сюда по лестнице, носит мне то горячее, то холодное питье, то
прибегает посмотреть, как я выгляжу — Вероятно, она заблуждается
относительно англичан, — съязвила Корделия. Она не думала, что он
наслаждается своей временной инвалидностью и заботами Мерче о нем. Но до
этого Мерче заботилась о Гиле Монтеро, и хотя Брюс не из тех, кто легко
разбирается в людских отношениях, на сей раз он, кажется, угадал ее замыслы.
— Я не очень понимаю, о чем вы говорили. Но я надеялся, что ты
вернешься сегодня вечером. Что задержало тебя так надолго?
— Дорога ужасная, Брюс, — извинялась она, — я не могла
рисковать собой и твоей машиной, ведя ее в темноте, поэтому я сняла
маленькую комнату в местной гостинице. К тому же я потерпела неудачу с нашим
аристократом поневоле. Он не желает носить эту фамилию и предпочитает
называть себя Гилем Монтеро. Говорит, что не имеет интереса к наследству
Морнингтонов и не намерен утверждать его за собой. Он просто не хочет ничего
об этом знать.
Брюс никак не мог этому поверить.
— Что за чушь: никто не отворачивается от такого количества денег,
упорствовал он. — Он хоть понимает, что это делает его независимым,
одним из самых богатых среди английских аристократов? Я не прошу тебя все
это ему объяснять: ты не сможешь изложить все точно. Я должен говорить с ним
лично.
— Ты можешь пытаться и так и эдак, — Корделия огрызнулась на Брюса
оттого, что чувствовала свой провал. — Но зря потратишь силы, это я
могу тебе обещать. Он совершенно ничего не понимает и ничего не хочет
делать.
Она говорила громко, была уверена в том, что ни один человек в комнате ее не
поймет. Правда, она заметила чей-то пристальный взгляд, но приписала это
тому, что была единственной женщиной в комнате, полной мужчин. Не глядя
вокруг, она вышла из бара и прошла в столовую.
Долорес встретила ее в дверях улыбкой. Столовая была небольшая, и все
отдельные столики были заняты. Хозяйка, однако, знала, куда посадить
Корделию, и подвела ее прямо к столику у окна, за которым уже кто-то пил
аперитив.
К вечерней трапезе он надел всего лишь чистую джинсовую пару и белую
рубашку, но когда он встал, чтобы подвинуть ей стул, Корделия отметила, что
Гиля Монтеро не заботит, какое впечатление он производит на окружающих.
— Я не считаю, что вы должны ужинать в одиночестве, — сказал он,
глядя на нее сверху вниз взглядом, от которого она покраснела так, что лицо
начало покалывать, и добавил:
— Могу я сказать, что ваши волосы украшают вас гораздо больше, когда
они распущены. Так мягче и женственней. И вы более... привлекательны.
Корделия подумала, что хорошо бы запустить в эту надменную голову стоящей на
столе деревянной хлебницей и жаль, что делать этого не стоит. Что, черт
возьми, он о себе думает, и почему так уверен в том, что ее интересует его
мнение?
— Вряд ли выглядеть привлекательно в Испании — хорошая мысль, —
надменно произнесла она. — Я распустила свои волосы просто потому, что
они мокрые.
— Вы здесь в безопасности, — отпарировал он, — я могу вас
уверить, что вам нечего бояться в маленькой деревеньке, где каждый друг
друга знает. Но самостоятельная женщина в этих краях не пользуется высоким
статусом. Вы должны быть чьей-то женой, матерью, дочерью... или любовницей,
чтобы быть привычным элементом здешнего мирка.
— Какая очаровательная древность, — язвительно сказала Корделия,
но он пожал плечами, не задетый ее сарказмом.
— Может быть, но современные обычаи процветают везде, куда ни глянь, а
хочется чего-то более прочного.
— А вы
прочны
, мистер Монтеро? — невинно спросила она и была
вознаграждена долгим задумчивым испытующим взглядом.
— Если вы имеете в виду ту заботу, которая действительно нужна
женщинам, то я предпочитаю тех, кто имеет свою жизнь и свои собственные
интересы, сказал он. — Теоретически это позволяет делать для них
меньше, чем для тех, кто полностью принадлежит тебе, на практике, впрочем,
порой бывает наоборот.
— Как сеньора Рамирес, — не подумав, ляпнула Корделия, и ей тут же
захотелось прикусить свой язык, когда кремнево-темные глаза стали
вопросительно шарить по ее лицу. — Ведь... ведь она женщина, имеющая
собственное дело, — поспешно добавила она, но он не дал себя провести.
— Что же Мерче рассказала вам обо мне? — в голосе его звучала
насмешка, и Корделия поддалась предательской слабости.
— Ничего особенного, — быстро сказала она, и затем, решив, что для
нее не важно, что он о ней думает, безрассудно взялась баламутить
воду. — Она считает, что вы относитесь к типу мужчин, которых девушкам
следует избегать.
Он весело рассмеялся.
— О, милая бедная Мерче! В самом деле, она и я помогали друг другу
забить брешь в нашей жизни, но ничего более. Я... плыл по течению, а она
потеряла мужа за год до этого. К несчастью, она пыталась найти ему замену,
но для женщины с ее опытом я вряд ли мог сгодиться. То, что она вам сказала,
совершенно правильно, но дело в том, что я не интересуюсь девушками с
правилами.
— А они вами, вероятно? — мягко парировала Корделия. Самодовольная
же бестия, сказала она себе.
— Да, да. Но скажите мне, мисс Харрис, — он усмехнулся и взял
меню, — я надеюсь, вы девушка с правилами?
Колкий ответ вертелся у нее на губах, но она должна была его сдерживать,
пока Долорес находилась у их столика, ожидая заказа.
— Я рекомендую мерлузу, — сказал он с приводящим Корделию в ярость
спокойствием.
Меню было простое, но все блюда вкусные. Они взяли чашку салата из помидоров
в масле, затем рыбу, огромные мясные стейки в пряном соусе с жареной
картошкой, хлеб домашней выпечки и вино.
— Я полагаю, вы едите здесь достаточно часто, — сказала Корделия,
стараясь вернуть разговор в безопасное русло.
— Для меня это накладно. Я не могу позволить себе часто обедать вне
дома, — Гиль констатировал этот факт без всякой жалости к себе.
Корделия позволила себе победно улыбнуться.
— Но теперь вы зоветесь лордом Морнингтоном, — напомнила
она. — Вам принадлежат счета в банках, дом, земля. И, насколько я
понимаю, вам доступно очень многое.
Он выразительно отложил нож и вилку.
— Мисс Харрис, — сказал он с подчеркнутой вежливостью, — мы с
вами странные люди, проводим час или больше в компании друг друга,
обмениваясь колкостями. Я, по-вашему, корректен?
— Пожалуй, да, — осторожно согласилась она.
Он живо кивнул:
— В таком случае, мы можем провести этот вечер, дружески обсуждая какой
угодно из существующих под солнцем предметов — экологию, мировую политику,
что-нибудь совершенно пустяковое — все что угодно, кроме состояния
Морнингтонов. Сегодня я сказал свое последнее слово. Вы поняли?
Корделия цедила вино, выслушивая его ответ и поглядывая на него сквозь
бокал. Он все еще улыбался, но только губами — глаза его сузились. Он не из
тех, кто имитирует гнев, думала она, чувствуя, что под его спокойным
обличием вулкан и тревожить его — опасно.
Почему же тогда она испытывает желание не поддаваться ему? Быть может, ее
упрямство мешает ей признать, что он победил? Или вдруг возникшее ощущение,
что она спорит не с ним, а за него, в его интересах?
— Очень хорошо, Гиль, — мягко ответила она. — Сегодня я об
этом не скажу ни слова. Но завтра, предупреждаю вас, будет другой день.
Его смех был заразительным.
— Так и думал. Но если вы хотите о чем-нибудь говорить со мной завтра,
то вам придется весь день бродить со мной по горам, куда я отправляюсь с
самого утра, — торжествовал он. — Не лучше ли вам до моего
возвращения податься в Кастро Урдиалес и передать мои слова мистеру Пенфолду
С извинениями за то, что я ужинал с вами, так как я думаю, что это его
привилегия.
Он достал из кармана нераспечатанный конверт и аккуратно положил его на стол
перед ней.
— Да, и передайте Мерче мою любовь, — добавил он с подчеркнутой
издевкой, и Корделия вновь почувствовала уколы на лице, и это ощущение было
ей неприятно и... приятно.
Пойти в ужасные пустынные горы с этим человеком? Это будет явный акт
безумия, ибо то, что она знала о нем, не могло не тревожить ее.
И, наконец, у нее нет обуви.
Глава 3
Корделия на удивление хорошо выспалась — должно быть, от выпитого вина,
подумала она. Проснулась она очень рано, уже в полвосьмого сна не было ни в
одном глазу. Пока она спала, ее подсознание, видимо, напряженно работало. Во
всяком случае, встав, она твердо знала, что будет делать, хотя никакого
сознательного решения не принимала.
Она поднялась, вымылась, натянула на себя джинсы и шерстяную рубашку. В
автомобиле лежал свитер Брюса, она и его надела на себя. Потом пришла
очередь сандалий, единственной обуви, которую она захватила с собой. Тут
была проблема, которая требовала решения. Накануне она заметила, что в
деревне находилась лавка из тех, что торгуют всем понемногу, в духе сельских
магазинов Англии, быстро исчезающих там под натиском супермаркетов. Еще до
завтрака Корделия отправилась туда.
Каса Антонио была одновременно и лавкой, и баром. Вдоль одной стены
расположилась массивная стойка, за которой шипела кофеварка, красовались
бутылки сидра и бренди, сверкали краны двух пивных бочек. С потолочных
крюков свисали огромные окорока; на самой стойке были разложены головки
местного сыра — того самого, который вчера за ужином Гиль настойчиво
предлагал Корделии.
Вдоль другой стены высились полки, на которых лежали и консервы, и свитера
из грубой шерсти, носки и — вот удача! — ботинки. Но вот удача ли? У
нее был четвертый размер по английским меркам. Такую обувь ей не всегда
удавалось найти у себя на родине. А здесь? Так что ее надежды могли
развеяться очень скоро, хотя она сама не знала, расстроит ее это, или,
наоборот, принесет облегчение.
Тут оказалось множество крепкой прогулочной обуви, так необходимой для
путешествий по здешним горам. К большому удивлению Корделии, ей подошло
сразу несколько пар, так что у нее был выбор. Антонио, говоривший немного
по-английски, объяснил ей, что у многих испанок маленькая нога и ее размер
здесь не редкость. В новых, удобных ботинках Корделия отправилась назад в
отель, в холле которого собрались уже готовые к горной прогулке постояльцы,
взиравшие на нее с заинтересованностью. Однако Гиля среди них не было.
Корделия решила покуда позвонить Брюсу, чтобы сообщить ему о своих
намерениях:
— Я собираюсь предпринять еще один натиск на этого звездного мальчика,
объявила она, — пожелай мне удачной прогулки в горах.
— Не вздумай этого делать, — он почти кричал в трубку, — тебе
не следует бродить по горам, слышишь, это неразумно!
В глубине души она понимала, что он, видимо, прав, но его попытки
командовать ею лишь упрочили ее решимость.
— Перестань, Брюс, это не убьет меня! — досадливо обрезала она.
Но затем, когда она присоединилась к группе любителей горных прогулок,
вежливо им улыбнувшись, сомнения овладели ею с новой силой. У нее не было
опыта таких походов. Да, она выбиралась на природу порисовать, но ехала туда
на своей машине и никогда не удалялась от нее на большое расстояние. Да и
ландшафт Херфордшира резко отличался от того, что окружало ее здесь.
Насколько она могла понять, остальные члены группы были не новичками и ни о
чем не беспокоились. Казалось, от предстоящей прогулки они ожидают лишь
удовольствий. В группе было четверо юношей, судя по речи, голландцев, две
вполне добропорядочные испанские дамы лет тридцати, похожие на школьных
учительниц, и американская пара средних лет, удручающе спортивная и деловая.
Могла ли она, привыкшая к сидячей жизни, соревноваться с этими людьми?
— Прекрасно, прекрасно! — Неожиданно раздавшийся за ее спиной
голос заставил ее вздрогнуть. Она обернулась, встретив направленный на нее
слегка насмешливый взгляд Гиля. — Решили присоединиться к нам, не
правда ли? Ставлю вам высший балл за отвагу!
Он представил каждого из членов группы всем остальным, при этом используя и
испанский, и английский — по счастью голландцы сносно изъяснялись на
последнем, — а затем сделал знак Луису, и тот моментально появился с
подносом, загроможденным чашками пахучего кофе и горячего шоколада, блюдцами
со свежим хлебом, маслом и джемом.
— Никто не поднимается в горы на пустой желудок, — объявил он.
Сегодня Гиль выглядел еще более суровым, чем прежде. На нем были джинсы и
небрежно надетый поношенный свитер. Быстро взглянув на Корделию, он отошел к
своему стоявшему рядом лендроверу и достал из него небольшой рюкзак.
— Возьмите, я могу одолжить его вам, — сказал он, протягивая
рюкзак Корделии. — В нем вы найдете носки, наденьте их прямо сейчас.
Пока вам будет в них жарко, но если вы этого не сделаете, то сильно натрете
себе ноги. Я также положил в рюкзак кое-какие запасы, шляпу от солнца и
плащ. Здесь случаются неожиданные и чертовски сильные дожди. Правда, прогноз
погоды на сегодня хороший.
Улыбнувшись собравшейся вокруг него группе, которая покончила с завтраком,
Гиль заявил:
— Сегодняшний поход — не более чем приятная прогулка, могу вас в этом
уверить! — послышалось несколько недоверчивых смешков. — Да, да,
действительно. Нам предстоит перевалить через один из близлежащих холмов,
затем опуститься в долину реки Карее, пройти по этой долине небольшой
отрезок пути и наконец подняться к деревне, дойти до которой можно только
пешком. Он разложил на столе карту, указал на отмеченную на ней вершину и
отмерил расстояние до нее:
— Гора, которую вы видите на карте, называется Наранхо де Булнес.
Вскоре вы увидите ее с близкого расстояния. Итак, все готовы?
Все были не только готовы, но и довольны, за исключением Корделии, которая
плелась в хвосте шествия, двигавшегося вслед за Гилем по дороге, уводившей
их от деревни вверх, к труднодоступным горам. Вскоре Ла Вега уже выглядела,
как маленький игрушечный городок, а затем и вовсе исчезла из виду на отрогом
холме. Они карабкались все выше туда, где царили пронзительно голубое небо и
тишина, нарушаемая лишь пеньем птиц и шорохами насекомых в траве. И со всех
сторон вставали перед ее взглядом горные пики, полные загадочной,
зачарованной красоты.
Казалось, что они — единственные обитатели мира, что никто до них не бывал в
этих диких местах. Но вдруг перед ними появилась целая группа людей: молодой
человек с собакой, совсем маленький ребенок, две одетые в черное пожилые
женщины и... поросенок!
— Видите, — засмеялся Гиль, когда они миновали встречных. —
Говорил же я вам, что это всего лишь прогулка. Местные жители привыкли
бродить по этим горам задолго до того, как здесь проложили дороги.
Вдоль ведущего наверх пути то здесь, то там попадались массивные каменные
дома, частично скрытые от глаз зарослями. Почти все они выглядели
заброшенными, но ведь еще недавно кто-то обитал в них. До чего же убогой,
изолированной от остального мира была эта жизнь. Корделия даже поежилась,
думая об этом, и тут заметила, что Гиль идет рядом с нею, наблюдая, как
подрагивают ее плечи.
— Вам действительно не нравятся горы? — спросил он с недоумением,
как будто речь шла о ничем не объяснимой ереси.
— Мне кажется, в них есть что-то пугающее и давящее, — откровенно
призналась она. — Один известный писатель, не помню в точности, кто
именно, сказал, что горы созданы для того, чтобы смотреть на них снизу
вверх, а не наоборот, и я полностью согласна с его словами.
— Тогда зачем вы сегодня пошли вместе с нами? — без обиняков
спросил он.
— Я хотела поговорить с вами, а единственной возможностью был этот
горный поход.
Он усмехнулся:
— Очень похвально! Я восхищен вашей самоотверженностью, только вынужден
сообщить вам, что вы зря теряете свое время.
— Но почему. Гиль? — воскликнула она. — Что мешает вам узнать
последнюю волю вашего отца? Поговорить с Брюсом!? Ничего, кроме упрямства.
Ведь не можете вы просто не обратить внимания на доставшееся вам наследство
— А почему бы и нет? — темные глаза Гиля смотрели на нее с
вызовом. — Мой отец весьма успешно не обращал на меня внимания более
двадцати пяти лет. — Он замолчал, прикидывая, стоит ли ему и дальше
распространяться на эту тему, и все же продолжил:
— Вообще-то все это вас совершенно не касается, но раз уж вы влезли в
это дело, я расскажу вам. Мой так называемый отец встретил мою мать в этих
краях, когда был студентом. Он приехал сюда, чтобы полазать по горам.
Поскольку она была благовоспитанной, тихой испанской девушкой из хорошей
семьи, единственным способом обладать ею был брак, вот он и взял ее в
жены. — Он взял ее молодость, сделал ей ребенка, а затем, когда она
перестала быть ему нужной, выбросил ее вон из своей жизни.
В голосе его читалась неподдельная боль, и Корделия уже не сомневалась в
силе его горечи.
— А были они... разведены? — спросила она мягко, одновременно
пугаясь своего вопроса, способного спровоцировать взрыв. Однако тон его
ответа был неожиданно спокойным — Нет. Она ни в чем не была виновата, а
развод без уважительной причины был в те годы непростым делом. Напомню вам,
что она была ревностной католичкой. Но он разбил ее сердце. А она не
отличалась стойкостью и умерла, когда я был еще ребенком.
Искренне расстроганная Корделия сказала. — Мне правда очень жаль. Это
печальная история, и я понимаю ваши чувства. Но ведь все, что вы рассказали
не вина теперешней леди Морнингтон и ее детей.
— Полностью с вами согласен. Они здесь совершенно ни при чем, так что я
буду только рад, что наследство достанется им.
— Но ведь младший сын, Ранульф, не может вступить в права наследства.
Это можете сделать только вы, — настаивала Корделия. — И поймите,
Гиль, помимо всего прочего, вы ведь станете по-настоящему богатым человеком.
Он сдержанно засмеялся.
— Неужели можно подумать, что это меня интересует? Стал бы я жить так,
как живу, если бы гнался за богатством? Чем вот вы, Корделия, зарабатываете
себе на жизнь?
Она помедлила с ответом, не понимая, к чему он клонит.
— У меня магазин художественных принадлежностей. Он достался мне от
отца, который тоже умер совсем недавно. Я очень любила его, и мне его сильно
не хватает.
Он пожал плечами, как бы утверждая, что в его и ее реакции на смерть
родителей не может быть ничего общего.
— Я сочувствую вашему несчастью, но согласитесь, вам повезло, что в
молодости вы пользовались поддержкой любящего вас отца — сказал он. —
Что до этого вашего магазина, то, мне кажется, эта работа вряд ли полностью
удовлетворяет ваши жизненные притязания.
Каким образом он пришел к такому выводу, так мало о ней зная? Мысль эта
смутила и огорчила Корделию, по пристальный взгляд Гиля так глубоко проникал
в ее душу, что ей показалось бессмысленным что-либо скрывать.
, — Не полностью, — призналась она, — хотя мне доставляет
удовольствие общаться с людьми.
— Но ваше сердце тянется к чему-то иному К чему же?
Он сделала глубокий, почти болезненный вздох. Об этом ей трудно было
говорить. Эта тема доставит ей боль, и она чувствовала это. Но он полностью
открылся ей, и она не могла отказать ему в откровенности.
— Я... я всегда мечтала о живописи... но по различным причинам все
время откладывала это на потом... и теперь я, видимо, уже не способна.
Он улыбнулся и убедительно, с нажимам произнес:
— Вам не следует ставить на этом крест. — Глаза его тем временем
украдкой изучали хрупкую прелесть ее лица, ее изящную, элегантную
фигуру. — Вчера вечером я почувствовал, что в вас есть что-то
необычное, — продолжал он. Весь ваш облик с этими распущенными ярко
золотистыми волосами напоминал произведение искусства. А таких небесно
голубых глаз, как у вас, мне никогда еще не приходилось видеть.
Такие откровенные комплименты повергли Корделию в полное смущение. Никто еще
не говорил ей подобного, и ее женское естество не могло не откликнуться
ярким румянцем на щеках и учащенным сердцебиением. Пришлось собрать всю свою
волю и напомнить себе, что перед ней опытный соблазнитель и не следует
терять голову.
— Что за чепуха! — воскликнула она как можно более сурово, но Гиль
в ответ лишь безмятежно рассмеялся.
— Вам виднее, — примирительно сказал он. — Но мы отклонились
от темы. Так вот, должен вам сказать, что я наслаждаюсь своей жизнью, хотя
непохоже, чтобы она сделала меня богатым. Мне нравятся близость к земле, эти
горы, то, что я могу свою радость приобщения к ним передать другим людям.
Корделия готова была слушать еще и еще о том, как ему нравится жить, но, к
ее разочарованию, он прервался на полуслове.
— Вы должны меня извинить. Мне нужно быть впереди, — сказал он и
быстро зашагал вперед по тропе, а затем она услышала, как он объясняет
одному из американцев, что за бабочки водятся в здешних местах.
Странный он, подумала она, но вчерашней уверенной антипатии к нему у нее уже
не было. Он одновременно раздражал ее и вызывал интерес. К этому добавлялось
недоумение, сохранившееся и теперь, когда она выслушала вполне убедительные
объяснения, почему он не желает ничего делать со свалившимся на него
наследством. Видимо, было еще какое-то очень важное звено, некая скрытая
пружина, во многом определяющая его поведение.
Но по мере того как они спустились в долину, по дну которой текла бурная,
рокочущая река, перешли ее по старинному мостику и снова стали подниматься
вверх по склону, ми
...Закладка в соц.сетях
