Жанр: Любовные романы
Белый лебедь
...имся.
— Почему? — спросила она, стараясь говорить беспечно.
— Мы не видели тебя столько времени, и...
— По городу ходят слухи, что твоя помолвка с Грейсоном расторгнута.
— Патриция! — повернулся к жене Конрад.
— Что? Какое будущее ждет наших дочерей, если она опять все испоганит?
Наших дочерей
. Как будто Софи — не одна из них. Эти слова наполнили ее
сердце обидой и горечью.
— Где мы возьмем деньги, которые заплатил тебе за нее Грейсон?
Софи передернулась, но отогнала от себя эти слова. Она сосредоточенно
смотрела на пол, на черно — белый мрамор, похожий на клетки шахматной доски.
Мачеха шагнула к ней.
— Разве ее заботит, что мы разоримся, если она не выйдет за Грейсона
Хоторна?
— Довольно, Патриция, — с угрозой проговорил Конрад, и голос его
промерцал в вестибюле.
Софи резко вскинула голову и посмотрела на отца. Он подошел к ней, ласково
взял за руку — совсем как когда-то. Этот ласковый жест застал ее врасплох.
— В последнее время я только и думаю о том, что здесь произошло, —
задумчиво произнес он. — Пока я жив, я буду помнить, какое у тебя было
лицо, когда мы сказали тебе о твоей помолвке. И я вижу, что ты до сих пор
подавлена. Ни один отец не останется к этому равнодушен. — Голос его
напрягся. — Даже я. Тогда-то я и понял, что, подписывая контракт, я
думал не о тебе, а о себе. — Он грустно улыбнулся. — Но знай, я
действительно полагал, что помолвка с Грейсоном — самое лучшее для тебя и
для него.
— Господи, Конрад! — взвизгнула Патриция.
— Я сказал — хватит!
Напряжение повисло в воздухе, ее отец и его жена сверлили друг друга
ненавидящими взглядами. Патриции хотелось накричать на мужа, и обычно она не
отказывала себе в этом удовольствии. Но что-то изменилось, может быть, в
этот самый момент. И, съежившись под тяжелым взглядом Конрада, она
промолчала.
Конрад крепко зажмурился, а потом снова взглянул на Софи.
— Я сделаю все, чтобы исправить зло, которое я тебе причинил.
— Ах, папа, — прошептала она, в горле у нее саднило от внезапно
подступивших, но не пролитых слез. — Все в порядке. Помолвка
расторгнута.
Патриция ахнула.
— А Грейсон вернул мне
Белого лебедя
.
— Господи Боже мой, да как же мы с ним расплатимся? — запричитала
Патриция.
— Этого вам не придется делать, — сообщила Софи. — Я —
известная виолончелистка, и я верну Грейсону Хоторну все до последнего
цента.
— Софи, — ласково произнес ее отец. — Ты всегда была сильной,
и я всегда гордился тобой. Я пришел сюда сегодня, чтобы сказать тебе об
этом. Ни о чем не беспокойся и порадуй нас своим талантом.
Сердце у нее дрогнуло.
— Ты заслужила это выступление, — продолжал он. — Ты
заслужила его уже давно. Теперь оно твое, и я не хочу, чтобы моя глупость
каким-то образом все испортила, В эту субботу ты будешь иметь грандиозный
успех. Я всегда знал, что когда-нибудь это произойдет. — Его лицо
озарилось улыбкой, исполненной надежды. — Я сам найду способ
расплатиться с Грейсоном.
— Ах, папа, — нежно проговорила она.
Концерт. Она мечтала об этом концерте — и смертельно боялась быть
освистанной. Если она не сможет сыграть Баха, тогда ей придется устроить
обычное представление.
— Я люблю тебя, Софи.
Но будет ли он любить ее после того, как услышит ее игру?
Едва за ними закрылась дверь, как ее охватила тревога и неуверенность. Она
не могла заставить себя чем-то заняться, потому что снова и снова
проигрывала в уме сюиты Баха, надеясь, что в какой-то момент она найдет
нужное решение и сыграет их так, как задумал великий композитор. В конце
концов она чуть не захлебнулась в потоке нот, которые внезапно обрушились на
нее.
Она не может устроить представление. На этот раз — нет. После тех слов,
которые сказал ее отец и которые она уже не надеялась услышать.
Любовь к отцу согревала ей сердце, а боль и тоска по Грейсону отнимали
последние силы. Но ведь она сильная, как сказал Конрад, и она выступит перед
всем Бостоном и заставит публику поверить в ее талант.
А сейчас ей надо подышать свежим воздухом и развеяться. Решительными шагами
она вышла из дома и пошла бродить по улицам Бэк-Бэя, ничего не замечая
вокруг.
Софи шла все вперед и вперед, охваченная паническим страхом. Она шла до тех
пор, пока неожиданно не оказалась перед отелем
Вандом
, ярко освещенным и
праздничным. Она посмотрела на одно из окон на фасаде. Интересно, здесь ли
Грейсон?
Что он делает? Пьет бренди? Готовится к судебному заседанию?
Посмеет ли она войти в
Вандом
и постучать в его дверь?
Грейсон сидел в неприбранном гостиничном номере, маленький письменный стол
был завален документами и контрактами. Работы было невпроворот, но он,
просидев за столом несколько часов, не прочел ни одного документа и не
написал ни одного слова. В голове у него была только Софи. Мягкость ее
волос, нежность ее кожи.
Он клял себя за слабость. Он привык к размеренной, упорядоченной жизни, А
Софи перевернула его мир вверх ногами. И теперь он метался, как зверь в
клетке, не зная, на что решиться.
Стряпчий, которого он нанял, предлагал ему одно помещение за другим. Каждое
из них подошло бы под контору. Грейсон покорно осматривал их, но так ничего
и не купил.
Он должен быть сильным, каким был всегда, и управлять своей жизнью со
спокойной уверенностью. Но он испытывал что угодно, только не уверенность.
Он злился на самого себя. На Найлза Прескотта. На весь мир. И конечно, на
Софи.
Раздался стук в дверь, а затем она распахнулась.
— Зачем вы пришли? — ошарашенно спросил Грейсон. Генри улыбнулся,
молча вошел в номер и огляделся с таким видом, словно намеревался его
купить.
— И вам тоже добрый вечер. Я отвергаю предположение, что мы покупаем
акции этого скромного заведения, поскольку оно слишком... скромно, на мой
вкус. — Генри фыркнул, заметив злой взгляд Грейсона, и добавил: — Есть
множество причин тому, что я здесь. — Он пожал плечами.
— Осторожнее, Чеймберс, вы ступили на опасный путь. — Маленький
человечек безмятежно улыбнулся:
— Какой вы грубый!
Грейсон шагнул к нему, но Генри поднял руки.
— Не бейте меня, по крайней мере до того, как мы поговорим.
— Нам не о чем говорить.
Улыбка Генри исчезла, как будто ее никогда и не было, и он вздохнул.
— Нет, есть. Я пришел из-за Софи. — Грейсон насторожился.
— Что случилось? — спросил он.
— И вы еще спрашиваете? Что произошло между вами, пока мы были в
отъезде?
В комнате воцарилось молчание. Мужчины сверлили друг друга взглядами.
— Это не ваше дело.
— Софи слишком горда, чтобы признаться в этом, но вы ей нужны.
Необходимы.
— Убирайтесь! — рявкнул Грейсон.
— Вы ей нужны, так же как и она нужна вам. Перестаньте упрямиться и
пойдите к ней.
— Я сказал — убирайтесь!
Генри выскользнул за дверь, и Грейсон остался в комнате один. За окнами
стемнело, ночь окружила его. Нужно закончить работу. Завтра утром у него
слушание, и он должен выиграть это дело. Сейчас он сядет и сосредоточится.
Но вместо этого он распахнул дверь и вышел.
Было девять часов, горизонт потемнел. Он не стал стучать в дверь
Белого
лебедя
. Он воспользовался своим ключом. Диндра удивилась. Генри молча
кивнул.
— Я скажу ей, что вы здесь. — Ди поднялась с кресла.
— Пусть сам о себе доложит, — проворчал Генри. Диндра посмотрела
на него так, словно он сошел с ума.
— Она рассвирепеет.
Грейсон не стал ждать, пока они кончат препираться. Он быстро взбежал по
лестнице и через секунду уже стоял у дверей хозяйских апартаментов.
Стучать он не стал.
Он вошел и замер на месте, увидев ее. Пеньюар из тонкой ткани просвечивал на
золотистом свету. Она стояла перед высоким овальным зеркалом и смотрела на
свое отражение.
Что она видит?
— У меня всегда захватывает дух, когда я вас вижу, — произнес он,
не удержавшись.
Она не вздрогнула от удивления, не обернулась посмотреть на него.
— Почему? — прошептала она так тихо, что он угадал ее вопрос по
движению губ. — Потому что я кажусь вам красивой? — Она протянула
руку и коснулась зеркала. — Раньше я не была красива. Но теперь мужчины
добиваются моего внимания и клянутся, что я самая красивая женщина в мире.
Громко захлопнув дверь, Грейсон прошел по комнате и остановился в нескольких
шагах от нее.
— Они правы.
Она обернулась к нему так быстро, что волосы взлетели облаком за ее спиной.
— Что во мне изменилось? Почему я вдруг похорошела?
— Вы всегда были хорошенькой.
— Для вас, но ведь больше ни для кого.
Что он мог на это сказать? Когда она была маленькой, волосы у нее были
непокорные, глаза непонятного, темного цвета. Но теперь, когда она стала
взрослой, те же самые черты соединились так, что у мужчин, смотревших на
нее, захватывало дух. Непокорные волосы выглядели соблазнительно, глаза
приобрели золотисто-карий цвет.
Ему хотелось коснуться ее, как она коснулась своего отражения в зеркале. Но
он не поднял своих опущенных рук.
— Теперь они видят то, что я видел всегда.
— Нет, они видят что-то новое. — Она медленно повернулась спиной к
своему отражению. — Я изменилась. И они любят результат этих перемен.
Неприрученность. Расстояние, на котором я их держу. Вот чего они жаждут.
— Как вы однажды сказали, каждый мужчина хочет того, что ему
недоступно, — улыбнулся он.
— Нет. Каждый мужчина хочет того, чего, по его мнению, не может иметь
никакой другой мужчина. — Грейсон нахмурился, услышав ее заявление.
— Разве это не правда? — с вызовом спросила она. — Они любят
женщину до тех пор, пока она для них недоступна, а потом, поняв, что она не
так неуловима, не так совершенна, начинают ее презирать.
Он мрачно смотрел на нее, и это привело ее в ярость.
— Разве не это вы чувствуете?
Он положил руку ей на плечо.
— Да, я люблю вашу необузданность, но и ненавижу ее. Да, я хочу вас, но
меня оскорбляет это желание.
— Почему? — спросила она. — Потому что я уже принадлежала
другому?
— Потому что вы заставили меня потерять самообладание!
Эти слова яростно заискрились в воздухе. Они смотрели друг на друга. Момент
был напряженный, оба не знали, что делать дальше.
— Ах, Грейсон, нельзя же все время держать себя в руках! Время от
времени каждому нужно покричать всласть.
Его челюсти окаменели, он отдернул руку, словно обжегся. И повернулся, чтобы
уйти.
— Не уходите, — взмолилась она. — Не покидайте меня. Он
наклонил голову.
— Покиньте меня завтра. Я пойму. Но не оставляйте меня сейчас.
Он упрямо направился к двери. Повернул дверную ручку. Но Софи была здесь, в
его голове. В его душе. В его сердце.
Со стоном он захлопнул дверь и бросился к ней. Он привлек ее к себе, впился
губами в ее губы. Она не сопротивлялась, она вцепилась в него, словно в нем
было ее спасение.
Он поднял ее на руки и понес на кровать.
Сердце у нее билось где-то у горла. Этот человек нужен ей. Очень нужен.
Конечно, ей следовало бы потребовать, чтобы он ушел сразу же, как только
появился в ее комнате. Он и так очень дурно о ней думает. Вместо этого она
не придумала ничего лучшего, чем попросить его остаться, доказав этим, что
она женщина определенного сорта, хотя на самом деле никогда такой не была.
Но разве она уже это не доказала? Разве она уже не убедилась в том, что не
может исполнять музыку, какую она хочет? И своим выступлением она лишний раз
подтвердит, что слишком низко пала и бостонцы были правы, когда много лет
назад отвергли ее.
Он лег на кровать рядом с ней.
— Я не могу уйти, — в отчаянии прошептал он.
В ее глазах светилась любовь, в его глазах — обвинение и неуверенность.
— Я не хочу, чтобы вы уходили, — отозвалась она.
Тогда он яростно привлек ее к себе. Мгновение — и их одежда была отброшена
прочь, и Софи ласково коснулась его груди. Такой широкой, такой сильной,
такой мускулистый. Но он не собирался пребывать в неподвижности.
Он провел пальцами по ее рукам вниз, и она задрожала. С невероятной
нежностью он поцеловал ее ладони и каждый пальчик в отдельности. А когда его
руки скользнули по ее животу, обхватили пышные груди, она всхлипнула от
наслаждения.
Запустив пальцы в его волосы, она задохнулась, когда он втянул в рот ее
сосок. Его язык превратил нежный бутон в твердый камешек, и вот он уже
принялся за второй, посасывая его и лаская, и внизу у нее начал разгораться
огонь.
Он водил рукой по ее телу, словно хотел изучить его во всех подробностях. Ее
подбородок, шея, грудь. Но когда она потянула его к себе, он воспротивился.
Она смущенно посмотрела на него.
— Не сейчас, — прошептал он хрипло. — Подними ножки, дорогая.
Она покорно подчинилась.
— Вот так, — сказал он, ласково проводя рукой по ее бедру к
колену, потом поднял ее ногу, уперев ее в валик, лежавший в изножье кровати.
Жаркое смущение обожгло ее кожу, но другой жар заставил ее вздрогнуть от
чувственного томления.
— Дай мне коснуться тебя. — Его пальцы скользнули к завиткам между
ее ног.
— Грейсон! — вскрикнула она, схватив его за плечи.
— Ш-ш... — Он ласкал ее, глаза у него потемнели. — Откройся мне,
милая.
Он медленно водил пальцем, пока она не расслабилась.
— Так, хорошо, — бормотал он, поглаживая ее.
Она ахнула, а потом дыхание застряло у нее в горле. Ее смущение полностью
прошло, когда томление переросло в страстное желание, и она уже готова была
принять его в себя.
Потом он проник внутрь одним пальцем.
Она напряглась, но он не остановился. Он гладил ее, проникая все глубже,
медленно, но упорно, пока она не застонала.
Вдруг он нежно высвободился из ее теплого плена, и тело ее закричало от
разочарования. Он только улыбнулся любовно и ласково, а потом положил ее на
себя.
Тела их соприкасались плотно, но еще не соединились в одно. Он целовал ее,
обхватив ее бедра, потом провел пальцами по ее позвоночнику. Она робела,
лежа на нем, не зная, что делать. Его сильные руки направляли ее, его язык
ворвался ей в рот.
Ее переполняла страсть и необузданность, чистая и неумелая. Она отчаянно
хотела его. И хотела, чтобы он наконец взял ее.
— Люби меня, Грейсон. Прошу тебя.
Испустив нечто похожее на вопль, — она в этом могла бы
поклясться, — он перекатился на нее, упираясь локтями в матрас, чтобы
не давить на нее всей тяжестью своего тела. Одно бесконечное мгновение он
смотрел на нее, дрожа всем телом.
— Ты нужна мне, Софи. И всегда была нужна.
Он прижался к ее губам и целовал так жадно, словно путник в пустыне,
обнаруживший чистый родник.
Он согнул ее ноги в коленях и, шепча ее имя, овладел ею. Она почувствовала,
как напряглось его тело в ожидании, что она приладится к нему. Потом он
задвигался, сначала медленно, но бурный поток чувств все нарастал, пока они
оба не начали задыхаться. Он обхватил ее бедра и поднял их навстречу своим
сильным, отчаянным ударам.
Софи вцепилась в его плечи, уткнулась лицом в его шею и почувствовала, что
ее тело содрогается от облегчения. Он выкрикнул ее имя, и содрогание,
похожее на взрыв, приподняло его крупное тело и вновь опустило на нее.
Она чувствовала его вес, его успокаивающую тяжесть, а потом он скатился с
нее, увлекая ее с собой. Софи слышала, как бьется у него сердце, сильно и
быстро. Так они и лежали, сплетясь в одно, в полной тишине. Ей хотелось,
чтобы это продолжалось вечно.
Но тут он заговорил:
— Я вас не понимаю. Вы — странная смесь бравады и уязвимости,
уверенности и робости, смелости и неопытности. Вы действуете дерзко, но
когда я глажу вас, когда мои пальцы внутри вас, вы содрогаетесь, а потом
ведете себя так, будто никогда не испытывали оргазма.
Софи растерянно отвернулась. Но он осторожно взял ее за подбородок и снова
повернул к себе. Она посмотрела ему в глаза и подумала, что никогда в жизни
не видела такого одиночества.
— Вы мне нужны, — прошептал он. — Вы — моя слабость, Софи. И
я не позволю вам уйти.
От этих слов у нее замерло сердце, и вдруг она поняла, что этот сильный,
мужественный человек считает, что не может позволить себе быть слабым.
И сразу возник вопрос — почему?
Глава 22
В субботу, в день выступления Софи, Эммелайн принесли записку.
Пожалуйста, повидайтесь со мной. Отель Куинси-Хаус
. Номер 3А
.
Подписи не было. Но она знала, кто это написал.
От прикосновения к этой записке сердце у нее подпрыгнуло. Она смотрела на
его смелый почерк, знала, что он держал в руках этот листок бумаги, и по
телу у нее побежали мурашки.
Погрузившись в горячую благоухающую воду, Эммелайн думала о Ричарде. Жизнь
казалась ей прекрасной, но подернутой туманом, как отражение в запотевшем
зеркале. Записка выпала из ее пальцев и медленно опустилась на маленький
восточный коврик у ванны.
Час спустя, одевшись с особой тщательностью, Эммелайн спустилась вниз.
Господи, что же она делает? Ускользнуть из дома точно своенравная девчонка!
Опять! Но она не может отказаться от этих встреч. Она мечтала вновь ощутить
прикосновения его рук, увидеть ласковую улыбку, услышать очередной рассказ.
Все это было. Только поцелуев не было никогда.
Но скоро этому придет конец. Ричард сказал уже, что не собирается больше
ждать, терпение его истощалось, его губы бывали так близко от нее, что она
ощущала исходящий от него жар.
Неужели она поступает дурно, если учесть ее отношения с Брэдфордом?
Этот вопрос постоянно вертелся у неё в голове, когда Ричард был рядом.
День был прекрасный, лучи солнца свободно проникали через открытые окна.
Ленч уже был заказан, до вечера она никому не понадобится. Вечером они идут
на концерт, о котором говорит весь Бостон.
Грейсон прислал сказать, что вскоре привезет билеты.
При мысли о том, что у Грейсона и Софи что-то не ладится, Эммелайн
нахмурилась. Они не были счастливы, хотя она понятия не имела, в чем причина
их конфликта.
Когда она на днях поинтересовалась, что происходит, Грейсон с чопорным видом
поцеловал ее в лоб и сказал, чтобы она не волновалась.
Как будто она маленькая девочка, которой не стоит ломать свою маленькую
головку над проблемами взрослых.
Ей хотелось сделать ему выговор. Она ведь его мать. Она старше, мудрее. Сын
как-то упускает это из виду.
Почему это дети, становясь взрослыми, думают, что знают больше своих
родителей?
Погрузившись в размышления, она, ничего не замечая вокруг, протянула руку,
чтобы открыть дверь.
— Ты уходишь?
Эммелайн похолодела, рука ее повисла в воздухе, ридикюль болтался на
запястье.
— Брэдфорд, я тебя не заметила.
Он стоял в дверях кабинета и смотрел на жену, держа в руках книгу. Он был
очень красив, она не могла это отрицать, но при этом очень жесток. Сердце у
нее забилось, она почувствовала, как щеки ее вспыхнули от стыда.
— Куда ты идешь? — спросил Брэдфорд. Эммелайн посмотрела на него и
опустила глаза. Чтобы выиграть время, она начала разглаживать складки на
платье.
— Просто так. Пройтись. — Рука ее замерла, и она подняла
глаза. — Если только у тебя нет предложения получше. Вообще — то мне
вовсе незачем выходить. Я могу остаться дома, с тобой.
Седые брови Брэдфорда сдвинулись.
— Предложения получше? О чем ты говоришь?
Она шла к нему, шаги ее были решительными, тихий шелест длинной юбки
дневного платья отскакивал от стен высокого холла. Она остановилась перед
ним, взяла его руку и сжала.
— Я не знаю. Давай покатаемся в парке. Ты и я.
— Недавно речь зашла о пикнике, теперь о прогулке в парке. Что на тебя
нашло, Эммелайн? Последнее время ты ведешь себя очень странно.
Она уронила руки, и ее охватило неожиданное бесполезное негодование.
— Я бы не стала называть желание побыть с мужем чем-то странным, —
заявила она с такой силой, с какой не разговаривала с ним вот уже лет
тридцать.
В лице Брэдфорда появилось что-то зловещее.
— Миссис Хоторн, не забывайте, с кем вы разговариваете.
— Не забывать? Да как же я могу это забыть! Как же я могу забыть хотя
бы на мгновение, что я — нежеланная жена человека, который настолько
холоден, что не может понять, что его любят!
И, не дожидаясь ответа, она бросилась к дверям. Но его голос остановил ее. В
нем не было ни раскаяния, ни нежности.
— Я еще раз спрашиваю тебя, Эммелайн: куда ты идешь? — Она
повернулась к нему, увидела знакомое неумолимое лицо.
— Я иду из дому мистер Хоторн. Нравится вам это или нет.
И она вышла на улицу с гордым видом королевы. Теперь она знала, что ей
делать.
Не прошло и тридцати минут после ее ухода, как Грейсон вошел в Хоторн-Хаус.
До концерта еще оставалось несколько часов, а он по-прежнему понятия не
имел, что его ожидает.
Ему еще предстояло узнать от Лукаса о Найлзе Прескотте и о предыдущих
выступлениях Софи. А время шло. Он лихорадочно надеялся, что заявление Софи
насчет того, что она будет на сцене необузданной и возмутительной, было
сделано лишь для того, чтобы его позлить.
Он так и не смог раскусить ее до конца, и его предвзятое отношение к
окружающим его людям рассыпалось в прах с каждым проходящим днем. Невинная
девственница? Уважаемый дирижер, который вступает в половую связь с
девочкой, годящейся ему в дочери? А тут еще его мать. Уходит из
благополучного, респектабельного дома, уходит от своего мужа, потому что она
— в этом Грейсон теперь был уверен — состоит в любовной связи с другим.
Ярость сводила его с ума, бушевала в его крови. Найлз Прескотт скоро
заплатит ему за все. И еще он узнает, что задумала его матушка.
Его упорядоченный мир перевернулся с ног на голову, и он растерялся.
Невозможность управлять своей жизнью выбивала его из колеи. Он и выжил — то
только потому, что рано научился находить смысл в непонятных ему вещах.
Как же мог он допустить, чтобы раз и навсегда установленный им порядок
распался на мелкие кусочки?
День Грейсона был заполнен до отказа, и времени на размышления у него не
оставалось. Он едва успел купить билеты в концертный зал для своих
родителей. Но когда он вошел в кабинет отца, он увидел его стоящим у
открытого окна.
— Отец!
Брэдфорд повернулся к нему, и Грейсон сразу понял — что-то случилось.
— Что такое?
— Ты видел свою мать? — спросил Брэдфорд странным, каким-то
дребезжащим голосом.
— Нет, я только что вошел. — Грейсон бросил взгляд в сторону
лестницы. — Она, полагаю, у себя.
— В таком случае ты полагаешь неверно. Твоей матери нет дома. Ты не знаешь, где она может быть?
Грейсон посмотрел на отца и вспомнил те случаи, когда ему показалось, что он
видел свою мать на улице. В наемном экипаже. В доках.
— Понятия не имею, — пожал он плечами, желая защитить ее. Он ее
найдет сам. — Она, наверное, в парке или пошла на какое-то
незапланированное собрание. — Сунув руку в карман, Грейсон достал
билеты. — Это на концерт.
Брэдфорд рассеянно взял билеты.
— Вы будете сидеть рядом с Конрадом и Патрицией в первом ряду. Лучше
приехать пораньше.
— Ты считаешь, будет много народу? — Грейсон нахмурился.
— Все билеты проданы. Остались только стоячие. Зал будет набит битком.
Весь Бостон придет посмотреть на это выступление. Но об этом он будет
беспокоиться потом. Сначала нужно найти мать. Прежде чем это сделает отец.
Эммелайн вошла в отель
Куинси-Хаус
и, низко опустив вуаль, прошла мимо
администратора и направилась к узкой лестнице. Отель представлял собой
четырехэтажное здание в центре города, в нем обитали холостяки, жившие здесь
постоянно. Женщина, вошедшая в отель, не могла остаться незамеченной, хотя
Эммелайн порадовалась, что этот отель не из тех, где ей стали бы задавать
вопросы.
Когда она поднялась на третий этаж, у нее от волн
...Закладка в соц.сетях
