Жанр: Любовные романы
Разлучница
...ься с Севериной и его товарищами. Это было уже в Кюлюнгсборне.
А потом Северин врезался на своем
Гольфе
в дерево на бульваре. В машине их
было четверо. Как ни странно, никто не пострадал. Им даже удалось завести
Гольф
до приезда полиции. Но разбитый автомобиль нельзя было скрыть.
— Ты не можешь сказать, что это ты был за рулем? — умолял Северин.
Этот его постоянный страх перед отцом... Как будто в жизни Северина ничего
не было важнее, чем благосклонное oтношение отца. Неужели Северину, которому
отец доверял, было страшнее потерять его любовь, чем Фальку, никогда не
пытавшемуся заслужить его благосклонность. Тогда он в первый раз задумался,
стоит ли ему идти на уступку. Ему вдруг все стало ясно: он каждый раз
подставляет себя ради старшего брата, так как ему ничего другого не
остается, поскольку Северин слабее его.
Северин никогда не защищал его перед отцом. Когда Фальк признался, что взял
машину Северина, чтобы прокатиться, хотя у него не было водительских прав,
брат просто молчал.
— За права, — тихим, не терпящим возражения тоном сказал
отец, — если они тебе понадобятся, заплатишь сам. А от меня и пфеннига
не получишь.
Тогда Северин помог ему:
На самом же деле Северин пытался оградить Фалька от завышенных требований
отца. Северин был преемником его бизнеса, а Фальк мог наслаждаться свободой
и бездельничать. Северину, как оказалось, просто не хватало характера, чтобы
быть хорошим сыном, у Фалька же его было больше, чем надо. Поэтому они
объединили усилия, чтобы сделать из Северина достойного наследника семейного
бизнеса, тем более что Понтер Розеншток возлагал на старшего сына огромные
надежды.
Фальк слегка развернул судно, чтобы ветер дул сбоку, потом резким маневром
повернул назад, в сторону Борнхольма.
Наступили сумерки, и где-то вдали показался зеленый берег острова, как бы
раскачивающийся на волнах. Маяки бросали свет на темное море, а белая
церковь отсвечивала своим шпилем в вечернем полумраке.
Santa Lucia
вошла в
гавань Ренне и покинула ее на следующее утро.
Фальк спустился вниз, снял с себя промокшую одежду, взял Кико и пошел с ним
в душ. Фальк со временем понял, что птицы, обитающие в условиях влажных
лесов, любят воду. Даже возгласы Кико таили в себе какой-то смысл. Когда он
говорил голосом старухи, которую он как-то подслушал, его
Вот!
значило,
что он ожидал от Фалька какого-то действия: то ли он должен был дать ему
семечек или долить воды, то ли открыть дверь в гостиную, чтобы попугай смог
забраться на палубу. Однажды Фальк случайно поймал себя на мысли, что,
закончив какое-то дело, он сам тоже говорит:
Вот!
Когда он заходил в
гостиную, Кико кричал:
Ю-ху!
— и был доволен самим собой и окружающими, а
потом он выдавал:
Соня!
— и запевал песню моряка.
Когда Фальк переодевался, чтобы сойти на берег, попугай, как всегда,
запрыгнул сначала на шкаф, цепляясь за него клювом и когтями, потом поскакал
через дверной проем вниз и по лестнице вверх. Не успел Фальк покинуть яхту,
как Кико взобрался на заднюю мачту. Попугай почти никогда не летал: ему
больше нравилось карабкаться. Его было сложно уговорить спуститься вниз,
поэтому Фальк оставлял дверь своей каюты открытой, чтобы попугай мог
добраться до своих семечек.
Сам же Фальк отправился бродить по маленьким улочкам, застроенным домами
моряков, а потом вышел к церкви Святого Николая, освещенной старинными
железными фонарями, и свернул к зданию полиции.
Он шел и думал.
После звонка матери Фальк узнал, что Карла Хайнца Тиллера арестовали, а
Николь и ее мать поспешно куда-то уехали. Адельтрауд, стараясь не
расплакаться, сообщила, что Северина будут хоронить в пятницу, то есть
послезавтра. Он пообещал присутствовать на похоронах.
Попытки Фалька дозвониться до покупателя яхты из Гамбурга, встреча с которым
так и не состоялась в субботу, не увенчались успехом. После смерти Северина
его материальное положение оставляло желать лучшего, так как теперь у него
не стало постоянного источника дохода. Если он и хотел курировать гостиницу
Лауры, то должен был заниматься этим сам. И вопрос был не в том, хочет он
этого или нет, — он был просто обязан это сделать, если не хотел, чтобы
Роня считала своего отца безответственным, никчемным человеком. А хуже этого
для него ничего не было, Северин пообещал помочь с реставрацией гостиницы,
как только отец передаст ему свой пост в холдинге
Розеншток
. А теперь
этого никогда не будет. Нужно идти и просить отца.
От одной мысли об этом у Фалька начинало стучать в висках, хотя он и
понимал, что чрезмерная гордость погубит его.
Разве он хоть раз в жизни о чем-то просил отца, о чем-то таком, что стоило
денег? Возможно, именно о деньгах и нужно было поговорить с ним. Как раз это
отец бы понял.
Сидя в баре, Фальк поймал на себе взгляд какой-то блондинки. Когда же она
улыбнулась, он заметил, что видит в ней совсем другую женщину — с лицом,
усеянным веселыми веснушками и обрамленным ярко-рыжими волосами.
Фальк купил ей пива. Она немного говорила по-немецки и по-английски. Женщина
улыбалась, делая вид, что внимательно слушает его, а он что-то рассказывал,
не задумываясь над тем, понимает она его или нет. После полуночи ей
захотелось посмотреть его яхту. На набережной Фальк торопливо поцеловал ее и
распрощался.
На следующий день он проснулся в одежде и с головной болью. Оказалось, что
Кико исчез. Наблюдая, как кофе медленно стекает из кофеварки в чашку, Фальк
вытер внезапно выступившие слезы.
Северина Розенштока хоронили на кладбище Кюлюнгсборна. На похоронах
присутствовали только близкие родственники. Богослужение состоялось в одной
очень старой церкви Святого Йоханнеса. На огромной деревянной башне тяжело
раскачивались колокола, звонившие в память о покойнике.
После похорон о Николь и ее матери почти не вспоминали.
Желтая пресса
тоже
потеряла всякий интерес к двум несчастным жертвам роковых событий.
Концерну
Розеншток
вернули все их компьютеры и бумаги, поскольку следствию
не удалось доказать, что Карл Хайнц Тиллер был как-то связан с Розенштоками
в деле по умышленной неуплате налогов. Заголовки о громком скандале вскоре
исчезли с обложек газет, а статьи о расследовании дела Тиллера, которому
наконец предъявили обвинение, переместились в раздел экономики.
Просматривая подобные рубрики, Жасмин, благодаря своему острому глазу и нюху
на особые имена и фамилии, обнаружила краткую заметку о том, что Понтер
Розеншток уходит из фирмы в возрасте шестидесяти трех лет и передает
управление фирмой своему тридцатилетнему сыну Фальку Розенштоку, который
известен в узких кругах как творческий промышленный дизайнер.
Жасмин тотчас же потянулась за мобильным. Как часто за последние несколько
недель она вертела его в руках и смотрела на номер Фалька, сохраненный в
памяти ее телефона благодаря Роне. Но каждый раз ее сердце билось так
сильно, что она не решалась нажать на кнопку вызова и позвонить ему. Как она
ни старалась, но побороть в себе этот необъяснимый страх не могла.
Полчаса вздохов, ежедневный аутотренинг —
я спокойна...
, — плавание
до изнеможения, чтобы отвлечься от переживаний. Жасмин пробовала позвонить
ему, не давая себе ни секунды на раздумья: в лифте, когда закрывалась дверь,
она быстро набирала номер Фалька и была готова сказать:
Привет!
, но каждый
раз ее что-то удерживало. Очевидно, глубоко в подсознании она понимала, как
для нее может закончиться подобный разговор с Фальком, и чувствовала, что
неприятностей не избежать. В конце концов Жасмин решила, что ей не стоит
затевать этот разговор по телефону. Нужно отыскать Фалька, только через кого-
то, а не напрямую.
В начале августа ей позвонила Николь. Жасмин как раз возилась в кухне и
резала на доске морковь и лук.
— Как поживаешь? — Вопрос Николь подействовал на нее ошеломляюще.
— Хорошо.
— А мы вот, к сожалению, не очень. Ливень, который недавно прошел
здесь, затопил наш дом. Ты не поверишь, какой ужасный вид на Майорке. Кругом
ил, грязь, сырость. Но эту конуру не жалко: две крохотные комнатушки,
пропахшие рыбой, и ванная с тараканами. К тому же домовладелец — неприятный
тип и ни слова не понимает по-немецки. Я даже представить не могла, что
можно так жить.
— Я могу как-то помочь? — обеспокоено спросила Жасмин.
Николь некоторое время колебалась, но потом, переборов сомнение, с фальшивой
ноткой в голосе произнесла:
— Я никогда не рассчитывала на твою помощь. Да и каким образом ты могла
бы нам помочь?
— Ну хотя бы деньгами.
— Нет, спасибо.
— И почему нет?
— После всего... После всего того, что между нами было...
Жасмин молчала.
— А сколько... Я имею в виду, какую сумму ты могла бы дать нам? —
быстро перестроившись на деловой лад, поинтересовалась Николь.
— Сколько вам нужно?
— Ну... Наверное, тысяч двести. Тогда мы смогли бы купить небольшой
домик и самое трудное осталось бы позади. Все остальное придет позже.
Возможно, я займусь маклерским делом.
— Двести тысяч? — Жасмин засмеялась. — Николь, да у меня нет
таких денег.
— Но ты ведь хорошо зарабатываешь... — По голосу Николь было слышно, что она искренне удивлена.
— А сколько, ты думаешь, может получать такая, как я? — спросила
Жасмин. — Пятьдесят тысяч в год — это очень и очень хорошо. Видно, что
ты никогда не зарабатывал а деньги. Ты и понятия не имеешь, сколько обычный
человек получает за свою работу.
На линии воцарилось молчание.
— Понятно, — после длительной паузы холодно произнесла
Николь. — Если не хочешь, то...
— Николь, я не могу.
— И мама мне говорила, что было бы сумасшествием звонить тебе. С какой
стати ты захочешь помогать нам, после того как навлекла на нас беду.
— Я?
— Да, ты. Прокурор — твой брат.
Жасмин засмеялась.
— Рано или поздно, но махинации твоего отца раскрылись бы и без нашей
помощи. Так что будь реалисткой.
— Жасмин, я никогда ни о чем тебя не просила. И сейчас не буду. Мы как-
нибудь сами справимся — хочешь ты этого или нет. А ты будешь всю жизнь жить
со своей виной.
С этими словами она положила трубку.
Жасмин была вне себя от злости. Кто-то ни с того ни с сего сказал ей, что
она в чем-то виновата, и теперь ее мучит вопрос, так ли это. Может, она и
вправду была в чем-то виновата? Но уж точно не в том, что приехала в
Пеерхаген.
— Кто это был? — спросил Рольф, зайдя на кухню.
— Николь.
— И что же ей от тебя было нужно?
— Деньги.
— И это после всего, что она сделала? — Он подошел и обнял
Жасмин. — Пожалуйста, не думай о ней, не надо портить себе вечер. Ей
снова улыбнется удача. Таким людям всегда везет. Возможно, кто-нибудь из ее
круга поможет им. Жасмин, да забудь ты ее и этот Пеерхаген! Все уже в
прошлом. Ты и сама знаешь, что тебе это не под силу.
Жасмин заставила себя улыбнуться.
— Ты накроешь на стол?
Рольф снова вышел. Она слышала доносившийся из столовой звон тарелок и
приборов. Потом он включил телевизор. До сих пор она не переставала
удивляться, как у нее с Рольфом что-то получилось.
— Что? Ты и Рольф? — закричала Лизелотта, когда Жасмин рассказала
ей о своих отношениях с Рольфом.
— А я-то думала, что вы друг друга ненавидите. Ну да, милые бранятся —
только тешатся. Расскажи, как это произошло? Вы пошли ужинать, и он
неожиданно сделал тебе предложение?
Нет, все было совсем не так. Это случилось сразу после возвращения Жасмин в
Берлин, на второй или на третий день, когда она продолжила работу в
агентстве Глории. Глория была так рада, что репутация агентства не
пострадала из-за скандала с Тиллером, что даже порвала заявление Жасмин об
увольнении. Кроме того, она была уверена, что Жасмин по собственному желанию
решила продолжать работать у нее, не покидая пределов Берлина.
Потом в ее кабинете появился Рольф и радостно заявил:
Как хорошо, что ты
снова с нами!
Подобная фраза из уст мужчины, который всегда делал вид, будто никто в мире
ему не нужен, и никогда не старался быть приветливым, насторожила ее. После
работы он предложил ей пойти поужинать. Жасмин догадывалась, что Рольфу были
небезынтересны события, предшествовавшие такой яркой свадьбе. К тому же то,
что она не удалась, было отчасти и его заслугой.
— Кстати, чек Фалька Розенштока я так и не смог обналичить, —
сказал он, когда они сидели за деревянным столом в закусочной в Пренцлауер
Берг и слушали аргентинское танго. — Когда вся бухгалтерия Розенштоков
попала к прокурору, то этот чек не мог там появиться.
Пытаясь проявить чуткость, Рольф спросил у Жасмин о ее отношениях с
Севериной.
— Ты ведь знаешь, что нельзя совмещать работу и личную жизнь, —
осторожно произнес Рольф и стал вертеть вазу с гвоздиками. Глядя прямо в
глаза Жасмин, он сознался:— Я всегда считал тебя интересной женщиной. Мне
кажется, что я почти сразу влюбился в тебя. Но в тебе всегда было что-то
такое — печаль, сдержанность, закрытость, что не давало мне подойти к тебе.
А потом все неожиданно перетекло в признание в любви. Они танцевали танго.
Рольф был хорошим партнером — в юности он учился бальным танцам. Думая о
своих чувствах к нему, она понимала, что, кроме пустоты, ничего не ощущает.
Рольф не торопил ее и принял все условия, предложенные Жасмин: жить
раздельно и оставаться у нее на ночь только раз в неделю. Иногда они ходили
на танцы — это были прекрасные вечера, когда Жасмин забывала о Пеерхагене,
море и
Santa Lucia
.
Последнее время Рольф вел себя с ней так учтиво, что она даже решила
отправиться с ним в недельную поездку на Мекленбургскую озерную равнину,
чтобы покататься на байдарках.
— Знаешь, Рольф, — сказала она, появившись в комнате с индюшкой,
арахисовым соусом и салатом. Рольф выключил телевизор. — Мне нет
никакого дела до всех Розенштоков, только Роню жаль.
Рольф что-то пробормотал в ответ.
— Незадолго до моего отъезда она написала мне электронное письмо.
Кстати, в нем была куча ошибок. Я сразу же ей ответила. Но одиннадцатилетние
дети неохотно пишут письма. Позвонить ей довольно рискованно: у Рони нет
мобильного телефона. А так Лаура узнает, что звоню я.
— Ну да, понятно.
В тот же миг Жасмин вспомнила, что она никогда не рассказывала Рольфу, что
Фальк запретил ей поддерживать какие-либо отношения с его семьей. Она вообще
никогда ничего не говорила о Фальке. Никому, даже Лизелотте.
— Ты прав, — сказала Жасмин. — Даже если Лаура меня не любит,
я все равно могу позвонить Роне. Честно говоря, я с удовольствием пригласила
бы ее в Берлин.
— Так пригласи.
За последние шесть недель Роня позвонила только один раз. Это было вечером в
пятницу. Жасмин узнала, что лучшая подруга Рони сердилась на нее за то, что
та не сказала ей, что собирается готовиться к тесту по музыке с другой
девочкой. Роню этот случай просто вывел из себя: она не понимала, почему
если у нее есть подруга, то она не имеет права дружить с кем-то другим. Она
также сообщила, что ее учитель музыки — полный идиот, потому что он не
добавил ей балл за то, что она, описывая строение скрипки и правильно
обозначив ее подставку, при описании виолончели этого не сделала. А она и не
собиралась этого делать, поскольку, в принципе, эти инструменты очень
похожи. Когда Жасмин поинтересовалась, все ли в порядке у бабушки и дедушки,
девочка коротко ответила:
— Да.
В субботу Жасмин неожиданно для себя отправилась на Коттбуссер-штрассе,
чтобы купить персиков в одной из турецких лавок. Случайно ли она выбрала
именно этот магазинчик? Скорее всего, нет. Какой-то отпечаток в подсознании
привел ее именно сюда. Но она не сразу узнала девушку, стоявшую за
прилавком. Только подойдя к отделу, где продавался сыр и оливки, Жасмин
поняла, что это была Ксандра, бывшая невеста Ахима Хансена. Ее взгляд
равнодушно скользил по лицам немногочисленных покупателей. Казалось, она
была совершенно не уверена в себе и не знала цену своей красоте.
В понедельник Жасмин вышла на работу и, сидя в своем кабинете, никак не
могла выбросить из головы мысли о Ксандре, хотя и получила новое задание. Ей
нужно было найти подходящего Ромео, который должен расположить к себе одну
вдову, распахнувшую свое сердце для бездомных людей и потратившую на них так
много денег, что это не на шутку обеспокоило ее дочь. По замыслу Жасмин,
нуждающийся в помощи Ромео, должен был отвлечь эту женщину от других мужчин.
Ему поручили овладеть сердцем вдовы, а потом очень горько разочаровать ее:
обокрасть, обмануть и бросить, чтобы у нее и в мыслях больше не возникало
кому-то помогать, а осталась только одна забота — сохранить все свое
состояние для дочери.
Конечно, для одинокой пожилой женщины было бы лучше, если бы она смогла
завязать длительные отношения с каким-нибудь порядочным мужчиной. Но для
этих целей существовали агентства знакомств, такие, как у Адельтрауд.
Проще, наверное, позвонить Адельтрауд и попросить, чтобы ее сотрудники
подыскали для одной пожилой особы более или менее подходящий вариант для
знакомства. Жасмин уже протянула руку к телефонной трубке, но в последний
момент передумала.
Ты что, с ума сошла? — мелькнуло у нее в голове. — Твоя профессия
— делать одиноких людей не счастливыми, а, наоборот, более несчастными
.
Кроме того, клиентка Глории не раз подчеркивала тот факт, что ее мать уже не
способна отдать свое сердце (а значит, и деньги) какому-нибудь мужчине.
Жасмин созналась себе, что она просто-напросто ищет предлог, чтобы позвонить
Адельтрауд.
Но сможет ли Адельтрауд радушно принять ее? Фальк наверняка уже успел
рассказать матери о работе Жасмин. А если даже и не рассказал, то стремление
Жасмин найти супруга пожилой женщине, которая посвятила себя бездомным и
тратит на них деньги, может показаться довольно странным.
Разумеется, Жасмин могла бы насочинять с три короба, сказав, что это ее
тетка и ее счастье просто дело чести для любящей племянницы. Но эта ложь
прошла бы только в том случае, если Фальк не рассказывал Адельтрауд о
профессии Жасмин. В противном случае, этой ложью она только усугубит дело.
Жасмин была уверена, что Адельтрауд все известно. Разве Фальк не говорил о
своей привязанности к матери, называя себя маменькиным сыночком, пусть даже
и с иронией. Но уже в следующий миг Жасмин подумала о том, что Фальк не
сказал матери ни слова. Он скорее походил на молчуна с большими амбициями,
который не любил болтать о чужих тайнах. Поэтому Фальк, наверное, ничего не
говорил о ней, да и не скажет, если она будет выполнять его требование не
общаться с семьей Розенштоков.
Одним словом, она не знает, какой Фальк человек. Она вообще ничего о нем не
знает. Какая-то досадная мелочь стала у них на пути, и им пришлось
расстаться еще до того, как они успели узнать друг друга. Поэтому достаточно
одного маленького подозрения, чтобы сделать несправедливый вывод.
Зарождающиеся отношения очень легко разрушить.
Например, как долго Ксандра и Ахим Хансен были знакомы? Всего лишь несколько
месяцев! Поэтому их отношения были очень хрупкие, а они сами — ранимые и
подозрительные. Одно неуместное слово или улыбка, адресованная другому
человеку, — и вот уже женщина думает, будто ее обманули, а мужчина
уверен, что его подруге нравится кто-то другой.
Жасмин снова подумала о Ксандре, об этой несчастной девушке с большими
глазами, которая стояла за прилавком небольшого магазинчика с полным
безразличием на лице.
В тот же вечер, около восьми часов, Жасмин снова отправилась на Коттбуссер-
штрассе.
Она дважды прошлась мимо лавки торговца фруктами и овощами, пока не решилась
войти внутрь. Они уже готовились к закрытию. Ксандра накрывала чаши с
овечьим сыром и оливками, но, когда Жасмин подошла к ней, она замерла.
— Вы Ксандра? — спросила она. — Это вы Ксандра Шульце?
— Да.
Жасмин улыбнулась.
— Я недавно уже была здесь.
Ксандра нехотя улыбнулась.
— Правда?
— Слушайте: на Троицу мой приятель познакомил меня с Ахимом Хансеном.
— О!
— Он рассказал мне о своей несостоявшейся свадьбе, — солгала
она. — От него я и узнала, где магазин вашего отца.
И когда на той неделе мне пришлось случайно проходить мимо, я вспомнила об
этом и решила узнать, действительно ли вы Ксандра. Но... — На лице Жасмин
появилась обаятельная улыбка. — Возможно, нам стоит поговорить об этом
в другом месте? Что вы делаете сегодня вечером? Можно пригласить вас на
ужин?
Ксандра с тревогой посмотрела своими огромными голубыми глазами на Жасмин и
быстро обернулась в сторону подсобки. Некоторое время она стояла в
растерянности, не зная, что ответить.
— Мы можем встретиться возле турецкой закусочной, — наконец
сказала она, — в той, что на углу улицы. Вы идите вперед, а я буду
минут через пятнадцать.
Через полчаса она сидела напротив Жасмин и, волнуясь, объяснила, что ее
родители ничего больше не желают знать об Ахиме. Помедлив, Ксандра добавила,
что предпочла бы услышать что-то об Ахиме, а не рассказывать о себе.
— Я не знаю, как такое могло произойти, — говорила она, жуя
запанированный в сырной стружке артишок. — Георг был по уши влюблен в
меня. Мне он тоже нравился. С ним было о чем поговорить. А потом мы
переспали. Я ему сразу же сказала, что выхожу замуж за Ахима. Он впал в
отчаяние и был безутешен. Я страшно боялась, чтобы он ничего не сделал с
собой.
— Он угрожал, что покончит собой? — переспросила Жасмин.
— Можно сказать и так — он заявил, что если я стану женой Ахима, то ему
больше нечего делать на этом свете. И когда я увидела его перед Красной
ратушей, а потом и в зале регистрации, то на самом деле подумала, что,
услышав мое
да
, он тотчас же бросится под машину. Я ужасно испугалась.
Конечно, Ахим воспринял все происшедшее так, будто я не хотела выходить за
него. — Она нервно засмеялась. — Невеста убегает во время
церемонии и все такое. Что же еще он мог подумать?
— Но почему вы ничего не объяснили Ахиму?
— Как? Он бы наверняка спросил меня, что я нашла в этом сопляке, а
потом, конечно, поинтересовался бы, что у нас с ним было.
Жасмин была с ней полностью согласна.
— Да, это тяжелое испытание для будущих супругов.
— Но самое странное в том, что я так и не знаю, где Георг и что с ним
случилось. Может, он уже давно мертв, хотя я и не стала женой Ахима. Разве
это не странно?
— Нисколько, — спокойно ответила Жасмин. — Вы все еще любите
Ахима?
Ксандра кивнула.
— Сначала он мне не понравился. Его изысканные манеры, высокомерная
улыбочка на лице даже раздражали меня.
Вы бы видели, как он пьет кофе! Другие так дегустируют вино. А кто я?
Торговка фруктами, у которой нет даже среднего образования. Знаете, мы
вообще разные. Он смотрел на меня, я — на него, и мы, как мне казалось,
понимали друг друга. Каждый человек — неважно, есть у него деньги или
нет, — пытается найти путь к самому себе, не правда ли? Иногда тому, у
кого есть все и который все может купить, труднее найти этот путь. А Ахим
действительно еще думает обо мне?
Жасмин не решилась на этот раз сказать неправду.
— Ксандра, я не могу это утверждать. Я встретила его на свадьбе в
Ростоке...
— Эта свадьба тоже не удалась. Я читала о ней в газетах.
— Как бы там ни было, Ахим приехал на торжество один. По всей
видимости, у него нет девушки. И мне показалось, что он не очень счастлив.
Больше я ничего не знаю.
Ксандра посмотрела на нее несколько озадаченно.
— Значит, Ахим вам ничего не рассказывал обо мне? Откуда вы тогда
знаете о нашем магазине?
— Это не имеет значения. Я просто могла бы устроить так, чтобы вы с
Ахимом случайно встретились.
Ксандра оживилась, в ее глазах зажегся огонек, но потом она покачала головой
и грустно произнесла:
— Я умру от стыда. Я даже не представляю, как ему все объяснить.
Когда на следующее утро Жасмин пришла в офис, первым делом она сделала
пометку в карточке Ромео о деле Хансена. То, что Ромео угрожал покончить
собой, было допустимым средством в агентстве, но он ничего не сказал об
...Закладка в соц.сетях
