Жанр: Любовные романы

Бремя одежд

сторінка №9

начит, ты принес сообщение от мистера Ролланда. Она что,
действительно умирает?
— Он, кажется, так считает.
— О, Боже. Что ж, я должен идти... да, и немедленно, — он
повернулся, как бы разыскивая свои вещи. В кухню вошла Грейс.
— То же самое я передал и доктору Куперу, — продолжал
Эндрю. — Сказал, что пойду сюда. Он будет ждать вас.
— Хорошо. Хорошо. Сегодня не очень-то приятно кататься по холмам на
велосипеде. Хорошо... хорошо. Позвони ему, Грейс, и скажи, что я буду у него
через несколько минут. Да, кстати, — он повернулся к Эндрю, — чай-
то ты, наверное, не пил?
— Не пил, но ничего страшного.
— О, тебе надо выпить чашку чая или еще чего-нибудь, ты сделал такой
крюк. Никаких проблем — только подожди минутку.
С этими словами он исчез за обитой зеленым сукном дверью, и Эндрю сделал то,
о чем его просили уже второй раз, — остался ждать.
Через несколько минут Дональд появился вновь. Заправляя шарф в пальто, он
сказал:
— Она будет через минуту — дает мальчугану бутылку с молоком... или
передает дежурство тете, — он дернул головой и засмеялся. Он
разговаривал с садовником шутливо и как с равным. Подобное обращение, как
обнаружил Дональд, приносило двоякий результат: снимало с простых людей
напряжение, но в то же время не давало им забывать, что их собеседник —
человек более высокого происхождения. Этого он достигал интонацией — слова
были простыми, однако тон, которым они произносились...
Эндрю не ответил, даже когда Дональд дружески попрощался с ним, а только
слегка поклонился. Но услышав голос Дональда в холле, он закрыл на миг глаза
и про себя повторил за ним: До свидания, дорогая.
Хлопнула дверь парадного входа, несколько минут спустя открылась дверь в
кухню. Но вошла не Грейс — Аджи.
— Ага. Ну, привет, — проговорила она.
— Привет.
Как ни странно, тетя ни разу не видела Эндрю с тех пор, как они беседовали в
то утро в ее комнате пятнадцать месяцев назад. Она была удивлена переменой,
произошедшей в нем. Хотя Эндрю казался таким же худощавым, как и прежде, он
выглядел крупнее, как-то выше ростом и определенно немного старше, как будто
со времени той встречи прошло пять или шесть лет.
— Поднимись и взгляни на ребенка.
— Но... — Эндрю заколебался, глаза его расширились от удивления.
— Она этого хочет... и ждет вас. Знаете, как пройти?
— Нет.
— По лестнице наверх, а там — вторая дверь справа. Проходя мимо пожилой
женщины, он остановился и улыбнулся ей. Глядя на лицо Эндрю, преображенное
улыбкой почти до неузнаваемости, Аджи в какой-то мере смогла понять, как
этому суровому шотландцу удалось покорить сердце ее племянницы.
Как раз утром того дня Грейс сказала ей, что Эндрю еще ни разу не держал
ребенка на руках, и Аджи решила поправить это противоестественное положение,
пригласив Эндрю и Грейс с малышом в свой дом. Но теперь необходимость быть
соучастницей подобного обмана отпала. Однако тетя все же сказала Эндрю:
— Если будете когда-нибудь в Ньюкасле, можете заходить. После пяти
часов я почти всегда дома. Телефон — Темпл 3567. Легко запомнить — 3567.
Его лицо посерьезнело — Эндрю понял, что означает это произнесенное
отрывистым голосом импровизированное приглашение.
— Спасибо.
Он продолжал стоять, и тогда Аджи приказала:
— Идите. Поднимайтесь наверх — и давайте по-быстрому.
Он никогда не был в этом доме за пределами кухни, а находясь снаружи, особо
не разглядывал интерьер Уиллоу-ли; работая в саду, он никогда не смотрел в
окна... Теперь же роскошь и комфорт холла, убранство гостиной, которое он
увидел в открытую дверь, временно притупило чувство собственного достоинства
и природную надменность. Она привыкла ко всему этому богатству, и все же
выбрала его и полюбила... сильно полюбила. Помедлив секунду, Эндрю взбежал
по ступенькам. А вообще — что значили все эти кресла и ковры? Они не
принесли Грейс счастья — только он, Эндрю, оказался в состоянии сделать это.
И только он сможет приносить ей радость и в дальнейшем.
Вторая дверь справа была открыта. Грейс стояла посередине с ребенком в
руках. Эндрю медленно вошел. Когда он приблизился к Грейс, она протянула ему
сына. Эндрю посмотрел на белоснежные пеленки и, заколебавшись, показал на
свою рабочую одежду.
— Возьми его.
Он взял ребенка... Это был его сын... его сын. Эндрю искал какое-то сходство
между собой и этими смеющимися глазами, этим пускающим пузыри и издающим
булькающие звуки ротиком и чувствовал, как начинают дрожать бедра, потом
колени и, наконец, руки. Грейс, наблюдавшая за ним, тихо засмеялась.
— Правда, красивый? — негромко спросила она.

— Как и его мама... возьми его... Я... я...
Она снова засмеялась и положила малыша в кроватку.
Они стояли бок о бок и смотрели на ребенка до тех пор, пока Грейс не вложила
в его ручки шерстяную утку и, коснувшись его щеки, не проговорила:
— Спокойной ночи, дорогой, спокойной ночи.
Эндрю ничего не сказал: вид малыша в кроватке приковал его внимание, и когда
Грейс погасила верхний свет и позвала его, он повернулся к ней с некоторым
усилием.
Они стояли лицом к лицу в тусклом свете комнаты. Дверь была закрыта:
прекрасная возможность броситься в объятия друг друга, но ни Эндрю, ни Грейс
не сделали ничего подобного. Хотя желание было почти непреодолимым, Грейс не
могла заставить себя любить Эндрю в этих стенах, и каким-то странным образом
ощущала подобное нежелание и в нем. Она нежно улыбнулась ему; все, что было
у нее на сердце, отражалось в ее глазах.
Грейс коснулась его щеки так же, как несколькими минутами ранее коснулась
щеки ребенка. Эндрю взял ее руку и прижал к губам. У Грейс перехватило
дыхание, будто он поцеловал ее в губы. Уже не полагаясь более на свое
благоразумие, она отвернулась и направилась к двери. Он медленно последовал
за ней.
Когда они спустились вниз, тети Аджи нигде не было видно. В кухне Грейс
снова предложила:
— Я сделаю тебе чай.
— Нет, нет, не беспокойся. Когда я приду домой, у матери будет все
приготовлено.
— Как она?
— У нее все в порядке. Сейчас перешивает мою юбку, — он криво
усмехнулся и провел рукой по своей щеке. — Ты знаешь, что я буду играть
на волынке на Новый Год?
— Нет. О, Эндрю, и где же?
— Здесь на вечеринке в школе.
— Не может быть!.. Когда это было решено?
— Об этом говорили уже много недель, но я согласился только на днях.
Подумал, что это нужно для людей, которые работают на пункте гражданской
обороны, и что на новогоднем празднике... ты... ты можешь быть там.
— Я очень хотела бы прийти. Да, Эндрю, я приду... Посмотреть на тебя в
этой твоей юбке, — она засмеялась. — Значит, на Новый Год?
— Похоже, что от меня хотят именно этого.
— Тогда я обязательно приду. Тетя Аджи останется еще на несколько дней,
если я попрошу. И, Эндрю... — Грейс сделала паузу и, понизив голос до
шепота, продолжала — Я постараюсь изо всех сил прийти к тебе завтра, сегодня
я просто не смогла.
Эндрю взял ее за руку.
— Я буду ждать, — он на миг опустил глаза, повернул ее руку и сжал
своими ладонями. — Если тебе не удастся прийти завтра, и если на
новогоднем вечере мы не сможем поговорить, я должен сказать тебе... я должен
встать на воинский учет.
— Эндрю! — воскликнула она, пораженная новостью. — Но я
думала, что поскольку ты полную неделю занят сельскохозяйственными работами,
то тебе положена отсрочка.
— Я так тоже думал. Но раз уж начали призывать и женщин, то я считаю,
это мой долг.
— О, Эндрю... Эндрю, — Грейс была так встревожена, что не могла
больше ничего сказать. Ей стало страшно за его жизнь и не по себе при мысли
об одиночестве, которое она начнет ощущать, зная, что Эндрю уже нет там, на
холмах.
— Твоя мать знает?
— Нет, я пока не сказал ей.
— А ты сам хочешь?
— Хочу... идти на войну? — он поморщился. — Нет, конечно, не
хочу. Втыкать в других парней штыки и вышибать им мозги? Идти на
войну? — с жаром проговорил Эндрю и покачал головой. — Нет, звуки
волынки не вызывают у меня чувства близости к родовому клану. Я не отношусь
к воинствующим шотландцам, хотя и горжусь тем, что принадлежу к этой нации.
Но война... — он вновь покачал головой.
— О, Эндрю.
Из его эмоционального ответа Грейс поняла, что он относится к войне глубоко
отрицательно. До сих пор они не обсуждали ничего, кроме личных
отношений, — их встречи были слишком короткими и драгоценными — но
сейчас Грейс видела, что Эндрю наверняка задумывался и о другом: как и всем
молодым людям, ему предстояло воевать по-настоящему, а не только играть в
солдатики, подобно Дональду и полковнику Фарли. О, нет — она покачала
головой — по-видимому, она несправедлива к этим двоим, потому что, если
немцы все же вторгнутся в Англию, то и Дональд, и Фарли, несомненно, тоже
338 пойдут сражаться. Но вероятность вторжения представлялась пока далекой и
маловероятной, и ее муж, и Фарли, как и большинство других мужчин, просто
играли в войну, как будто это была невероятных размеров игрушка, которой
можно забавляться без риска быть высмеянным.

— Я как-нибудь должен поговорить с тобой, — с чувством произнес
Эндрю.
— А когда это будет? Я имею в виду: когда ты должен встать на учет?
— Третьего января. Но после этого меня могут не призывать еще много
недель.
— О, Эндрю, — снова проговорила Грейс и в следующий момент
оказалась в его объятиях. Их губы встретились. Это был короткий, сильный,
страстный поцелуй. Но все кончилось, так и не успев начаться, — Эндрю
вышел, быстро прикрыв за собой дверь, чтобы не нарушить светомаскировку.
Грейс прислонилась к двери и закрыла лицо рукой. А что, если его убьют, и
она останется одна? Без Эндрю даже ребенок не избавит ее от одиночества.
Аджи осталась еще на несколько дней, и Грейс отправилась на новогодний
вечер. Перегородки, разделявшие три классных комнаты, отодвинули. Все
стулья, стоявшие по периметру, были заняты пришедшими на праздник. В центре
помещения развлекались те, кому нравилось танцевать лансье, амбарный танец
или шотландский рил. В самый разгар веселья, смеха и танцев Грейс подумала
об Аджи и почувствовала угрызения совести: тетя тоже могла наслаждаться
праздником, и просить ее задержаться, чтобы присмотреть за ребенком,
особенно в канун Нового Года, было неудобно. Но та заверила, что даже в
новогодний вечер не нужно ничего, кроме постели и книги, да, пожалуй,
стакана горячего виски с сахаром.
Хотя Грейс видела, как Дональд смеется, подшучивает над тем или иным
участником праздника, она чувствовала, что все это не доставляет ему
удовольствия — мероприятие было для него слишком шумным. К тому же ни одна
церковная служба, ни какая другая вечеринка или танцы не привлекали до сих
пор такого количества участников — возбуждение, вызванное войной, армейская
форма, неуверенность в том, удастся ли встретить следующее Рождество,
привели в школу всю деревню.
Грейс пока нигде не видела Эндрю. Без пяти двенадцать все взялись за руки, и
стены школы, казалось, раздвинулись от звуков Доброго старого времени.
Когда часы пробили двенадцать, мистер Бленкинсоп высоко поднял свою скрипку
и закричал:
— Тихо! Тихо, вам говорят!... Слушайте! Идет!
И вдруг откуда-то, как бы приближаясь со стороны холмов, послышались звуки
волынки: Эндрю направлялся по главной улице к школе. Сердце Грейс
затрепетало в каком-то непонятном волнении. Все ближе и ближе раздавались
протяжные звуки его инструмента. На лицах людей, окружавших Грейс, было
написано ожидание того момента, когда волынщик появится из-за занавеса
светомаскировки, чтобы наградить его приветственными возгласами и
аплодисментами. Все взгляды были устремлены в конец холла. В этой атмосфере
смешалось все — и сентиментальность, и чувство патриотизма, и привычка, и
дань традиции, пусть даже и традиции другого народа. Сердце Грейс забилось
сильнее: помимо всего прочего, она знала, что этот волынщик принадлежит ей.
Он играл для нее одной, и ей одной нес он Новый Год. Чья-то рука отодвинула
в сторону занавес, и люди взорвались приветствиями: в зал, высоко подняв
голову, размеренным шагом вошел Эндрю Макинтайр. Юбка его колыхалась от
движения.
Грейс охватило чувство собственнической гордости: Эндрю — ее Эндрю —
смотрелся просто замечательно. В юбке он казался как-то выше ростом, он был
красивым, сильным и выглядел даже воинственным. Но только выглядел — он не
хотел идти на войну, он ненавидел войну.
Волынщик обошел помещение кругом и остановился в центре его, прямо напротив
Грейс. Но это не бросилось в глаза, поскольку рядом с ней стояли десятки
людей.
Эндрю закончил мелодию, и в этот момент кто-то заслонил его от Грейс. Люди
толпились и кричали:
— С Новым Годом! С Новым Годом! Пусть он придет еще много раз! Будь
проклят Гитлер! Мы вывесим свое белье сушиться на линии Зигфрида!
Она снова увидела Эндрю минут через десять. Он небрежно направился к ней. Он
смеялся, и Грейс заметила, что у него блестят глаза. Возможно, он опрокинул
стаканчик-другой, подумала она и поймала себя на мысли, что, как это ни
смешно, она до сих пор не знала, пьет ли он вообще.
— А ты правда принадлежишь к какой-нибудь родовой общине, Эндрю? —
поинтересовался юный Баркер, сын трактирщика.
— Родовой общине? Пожалуй, — Эндрю горделиво выпятил грудь. —
Клан Макинтайров.
Те, кто стоял ближе, рассмеялись. Эндрю Макинтайр был отличным волынщиком, и
в этот вечер он находился в прекрасной форме. Никто не помнил, чтобы он
прежде был в таком хорошем настроении.
— А боевой клич у вас есть? — спросил мальчишка.
— Есть. Круачан! Круачан!
— И что это значит?
— Ну, он произошел от названия одной горы.
— И ты когда-нибудь кричал его?
— О, разумеется. Как только увижу кого-нибудь из клана Кэмпбеллов.

— Кэмпбеллов? А почему?
— О! Потому что они надули нас с землей, мошенники, — теперь Эндрю
говорил с преувеличенным шотландским акцентом, и все вокруг смеялись. —
Мы сделали ошибку: стали давать им деньги вместо одного снежного кома да
одного белого теленка.
— Скажешь тоже! Не слушай его, парень, он тебя надувает, —
наперебой советовали юному Баркеру.
— Нет, нет. Это сущая правда. Раз в год Макинтайры платили за свою
землю белым теленком и снежным комом, и это было еще не так давно. Но как
только они стали платить деньгами, аренда сразу возросла.
— О, сказки он рассказывает, что надо. Ей-богу, молодец! А как играет
на волынке, а? Никогда бы не поверил...
Грейс слышала эти разговоры, и сердце ее переполняла гордость. Эндрю был не
просто рабочим на ферме, он был Эндрю Макинтайром, членом клана. Он обладал
тем, чего не имели другие, — родовыми традициями. Но что такое клан?
Каждый шотландец принадлежал клану, фактически эти люди и являлись одним
большим кланом. Она посмеялась над собой. С престижными традициями или нет —
она все равно любила бы Эндрю Макинтайра...
В половине первого ночи, когда жена священника начала разносить закуски,
Эндрю Макинтайр подошел к ней и пригласил на танец. В этом не было ничего
особенного: в новогоднюю ночь все равны — священник и крестьянка, трактирщик
и юрист. И Грейс впервые танцевала со своим возлюбленным. Оба держались
легко, их ноги переступали в такт, и по мере того, как танец все больше
увлекал их, они рисковали забыться окончательно. Они поменялись партнерами,
затем снова оказались вместе и уже не отрываясь смотрели друг на друга. Лица
Грейс и Эндрю были полны молодости и любви, они перестали замечать
окружающих. Никто не обращал на них внимания — Новый Год есть Новый Год —
пожалуй, за исключением одного человека, доктора Купера. Он заглянул на
несколько минут посмотреть, как веселятся жители деревни, и его внимание
было немедленно приковано к Грейс Рауз и молодому Эндрю Макинтайру,
облаченному в юбку. Каким-то образом эти двое прекрасно подходили друг
другу.
Очевидно, Эндрю почувствовал опасность, потому что после танца он покинул
зал, не преминув перед этим сообщить некоторым из присутствующих, в том
числе и Грейс:
— Мне надо возвращаться домой — мать будет ждать первого новогоднего
гостя.
Почти в то же самое время, как Эндрю покинул школу, туда пришел Бертран
Фарли. Его сопровождали еще два офицера, и если у Грейс были сомнения насчет
того, выпил ли Эндрю, то при взгляде на Бертрана Фарли такого вопроса не
возникало: тот был явно навеселе.
Грейс отнюдь не показалось, что приход трех офицеров слегка охладил пыл
веселящихся и поубавил непринужденности в общении: мужчины несколько
утихомирились, а женщины вспомнили, как следует вести себя согласно правилам
этикета. Но продолжалось это недолго — все-таки Новый Год! — и вскоре
двое из трех офицеров уже танцевали.
Когда Бертран Фарли пригласил Грейс танцевать, ей очень хотелось отказать
ему. Эндрю ушел — праздник для нее окончился. Она хотела вернуться домой, но
Дональда нигде не было видно, а идти без него она не могла. Несколько пар
глаз были устремлены на Грейс и Бертрана — людям было любопытно увидеть, как
жена священника поступит с подвыпившим сыном полковника-адвоката. Грейс
решила, что лучше будет уступить: если она откажет, то он, пожалуй, с пьяной
настойчивостью начнет убеждать ее принять приглашение.
Они беспорядочно кружились в вальсе совсем недолго, затем Фарли притворно
громко вздохнул и, наклонившись к лицу Грейс, зашептал:
— Знаете, что? Когда я первый раз увидел вас, я сказал себе: Она,
наверное, потрясающе танцует
. Я сказал: Когда-нибудь я буду с ней
танцевать
. Знаете, что?.. Я думаю, вы самая красивая женщина в
Нортумберленде... честно.
Он остановился и потянул за собой Грейс. Она ничего не ответила, тогда он
сказал:
— Вы мне не верите? — Его и без того выпуклые глаза сейчас,
казалось, были готовы вылезти из орбит.
— Мы будем танцевать дальше?
Танцующих было так много, что инцидент остался незамеченным.
— Послушайте... — Фарли настойчиво привлек Грейс к себе. — Я
знаю девушек... я знаю женщин, всех сортов, всех классов. О, да, малыш
Бертран немало повидал.
Его движения снова стали замедляться, и Грейс сказала:
— Нам лучше сесть.
— Нет, нет, — он начал вальсировать быстрее — Я не пьян, не
думайте, что я пьян. Я выпил немного. Канун нового года... нет... уже первый
день нового года. Идет война — вам это известно? В любой момент малыш
Бертран может уйти на фронт и погибнуть, и тогда вы пожалеете о том, что не
были ласковы с ним.

— Вы перестанете говорить глупости, или я сяду сама? Вместо ответа
Фарли начал танцевать еще быстрее.
Но когда он споткнулся, и Грейс чуть не упала вместе с ним, она силой
остановила его и холодно сказала:
— Я думаю, нам все-таки лучше сесть.
— Хорошо, хорошо, все, что пожелаете. Вы приказываете — я повинуюсь. Да
еще как! Давайте посидим на балконе, а? В лунном свете на балконе. Так
поступают злодеи. Когда злодей охотится за женой священника, он ведет ее в
лунную ночь на балкон.
Слушая всю эту нелепицу, Грейс рассмеялась. Ей следовало или рассердиться,
или рассмеяться — она выбрала последнее.
— Вам нужно выпить крепкого кофе.
— Как скажете. Ведите меня за собой. Кофе так кофе. Пусть будет кофе. В
этом кабаке, пожалуй, ничего покрепче не найдется. Старик Баркер распродал
все свои запасы. Мы заходили к нему — он сухой, как вяленая рыба. Ни капли.
Вот что делает война. Хотят, чтобы мы проявляли чудеса храбрости, и не дают
огненной воды... Идиотизм, — слегка покачиваясь, Фарли шел за Грейс по
коридору в направлении школьной кухни.
В кухне оказались только миссис Туэйт и Кейт Шокросс. Грейс, посмотрев на
миссис Туэйт, спросила:
— Кофе остался, миссис Туэйт?
— Да, много, — женщина подняла кувшин, стоявший на плите.
— С Новым Годом, мисс Шокросс, — Бертран Фарли низко поклонился
начальнице почты, но та, одарив его взглядом, в котором не было ни
христианского милосердия, ни праздничной терпимости, прошла мимо, не сказав
ни слова, и покинула кухню.
— Ну, вот, она думает, что я пьян. Я... я не пьян, верно? — теперь
он обратился к миссис Туэйт. Маленькое плотное тело женщины заколыхалось от
смеха, и она сказала:
— Ну, я бы не сказала, что вы пьяны, мистер Фарли, но я бы и не
сказала, что вы капли в рот не брали, — и, смеясь высоким голосом, она
тоже вышла.
— Вот, выпейте — Грейс подала ему чашку черного кофе. Ей никогда не
нравился Бертран Фарли, но, как ни странно, в данный момент она не находила
в нем ничего, что могло бы вызвать ее антипатию. Он был глуп, невежествен, а
сейчас к тому же и пьян, но он знал, что следующий Новый Год встречать ему,
может, и не придется.
— Спасибо. Спасибо, моя прекрасная леди, моя чудесная богиня из
первоклассного пастората, — он отпил глоток и скорчил ужасную
гримасу. — О!.. Боже мой! Ну и напиток! И все же благодарю вас...
Грейс. Красивое имя — Грейс. Однажды я посвятил вам стихотворение. Ага...
вас удивляет, верно, что я могу сочинять стихи? О, я человек серьезный. Вам
следует узнать меня получше. Как насчет того, чтобы узнать меня получше,
Грейс?
— Не говорите глупостей.
— Клянусь Богом, это не глупости. Честно, я много думал об этом. Что
скажете, а? Как? Я посвящу вам еще одно стихотворение... стихотворение о
Грейс... о милой Грейс. Ха-ха! Как забавно: милая Грейс — Грейс Дарлинг.
Она отвернулась, чтобы поставить кувшин на плиту, и в этот момент Фарли
обнял ее за плечи.
— Грейс Дарлинг — милая Грейс, — повторил он. Ситуация больше не
забавляла ее, и она уже хотела стряхнуть его руку, как вдруг от двери
раздался голос:
— Грейс.
Они оба повернулись — на пороге стоял Дональд.
— Ты готова идти домой?
— Да. О, да, — она торопливо шагнула ему навстречу.
— Я... я как раз говорил вашей... вашей жене... — нетвердыми
шагами Фарли направился к Дональду, потом покачал головой. — Так что я
ей говорил? Ах, да, — и, нацелив палец в грудь Дональда, он продолжал:
— Вы знаете, что у вас очень красивая жена, мистер священник? Вы знаете, что
вы — счастливый малый, а? И я хочу вам сказать еще кое-что. Мне всегда
хотелось сказать вам об этом. Эта девушка, эта кра... красивая девушка не
должна бросать пиа... пиани-нино. И еще...
— Боюсь, у меня нет времени слушать вас, — холодно произнес
Дональд. Он с нескрываемой ненавистью посмотрел в часто моргающие,
затуманенные глаза молодого Фарли и быстро зашагал по коридору вслед за
Грейс...
Десять минут спустя они поднимались по холму в направлении дома, и Дональд —
в третий раз с тех пор, как они покинули школу, — проговорил:
— Не считай меня за дурака. Я же слышал, что он сказал. Он назвал тебя
милой Грейс, а мужчина, пьяный он или трезвый, никогда не скажет такое
экспромтом — и не уверяй меня.
Грейс уже рассказала ему, что произошло на самом деле. Это объяснение должно
было снять с нее его обвинения, и теперь она молчала. Когда они достигли
аллеи, ведущей к дому, Дональд, который все еще выговаривал ей, заметил:
— Ты забываешь о своем положении. Ты — жена священника, но ты об этом
часто забываешь, а...

— А Грейс Дарлинг была дочерью смотрителя маяка, — дерзко
воскликнула она. — Говорю тебе, Дональд, он намекал на героиню, он не
имел в виду меня...
Они находились в гостиной. В камине весело горел огонь, а первая в жизни
Стивена новогодняя елка сверкала украшениями в дальнем углу комнаты. Ветки
остролиста были укреплены под разноцветными тарелками, высоко укрепленными
на стойках по всем стенам. Обстановка напоминала рисунк

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.