Жанр: Любовные романы
Бремя одежд
...начит, ты принес сообщение от мистера Ролланда. Она что,
действительно умирает?
— Он, кажется, так считает.
— О, Боже. Что ж, я должен идти... да, и немедленно, — он
повернулся, как бы разыскивая свои вещи. В кухню вошла Грейс.
— То же самое я передал и доктору Куперу, — продолжал
Эндрю. — Сказал, что пойду сюда. Он будет ждать вас.
— Хорошо. Хорошо. Сегодня не очень-то приятно кататься по холмам на
велосипеде. Хорошо... хорошо. Позвони ему, Грейс, и скажи, что я буду у него
через несколько минут. Да, кстати, — он повернулся к Эндрю, — чай-
то ты, наверное, не пил?
— Не пил, но ничего страшного.
— О, тебе надо выпить чашку чая или еще чего-нибудь, ты сделал такой
крюк. Никаких проблем — только подожди минутку.
С этими словами он исчез за обитой зеленым сукном дверью, и Эндрю сделал то,
о чем его просили уже второй раз, — остался ждать.
Через несколько минут Дональд появился вновь. Заправляя шарф в пальто, он
сказал:
— Она будет через минуту — дает мальчугану бутылку с молоком... или
передает дежурство тете, — он дернул головой и засмеялся. Он
разговаривал с садовником шутливо и как с равным. Подобное обращение, как
обнаружил Дональд, приносило двоякий результат: снимало с простых людей
напряжение, но в то же время не давало им забывать, что их собеседник —
человек более высокого происхождения. Этого он достигал интонацией — слова
были простыми, однако тон, которым они произносились...
Эндрю не ответил, даже когда Дональд дружески попрощался с ним, а только
слегка поклонился. Но услышав голос Дональда в холле, он закрыл на миг глаза
и про себя повторил за ним:
До свидания, дорогая
.
Хлопнула дверь парадного входа, несколько минут спустя открылась дверь в
кухню. Но вошла не Грейс — Аджи.
— Ага. Ну, привет, — проговорила она.
— Привет.
Как ни странно, тетя ни разу не видела Эндрю с тех пор, как они беседовали в
то утро в ее комнате пятнадцать месяцев назад. Она была удивлена переменой,
произошедшей в нем. Хотя Эндрю казался таким же худощавым, как и прежде, он
выглядел крупнее, как-то выше ростом и определенно немного старше, как будто
со времени той встречи прошло пять или шесть лет.
— Поднимись и взгляни на ребенка.
— Но... — Эндрю заколебался, глаза его расширились от удивления.
— Она этого хочет... и ждет вас. Знаете, как пройти?
— Нет.
— По лестнице наверх, а там — вторая дверь справа. Проходя мимо пожилой
женщины, он остановился и улыбнулся ей. Глядя на лицо Эндрю, преображенное
улыбкой почти до неузнаваемости, Аджи в какой-то мере смогла понять, как
этому суровому шотландцу удалось покорить сердце ее племянницы.
Как раз утром того дня Грейс сказала ей, что Эндрю еще ни разу не держал
ребенка на руках, и Аджи решила поправить это противоестественное положение,
пригласив Эндрю и Грейс с малышом в свой дом. Но теперь необходимость быть
соучастницей подобного обмана отпала. Однако тетя все же сказала Эндрю:
— Если будете когда-нибудь в Ньюкасле, можете заходить. После пяти
часов я почти всегда дома. Телефон — Темпл 3567. Легко запомнить — 3567.
Его лицо посерьезнело — Эндрю понял, что означает это произнесенное
отрывистым голосом импровизированное приглашение.
— Спасибо.
Он продолжал стоять, и тогда Аджи приказала:
— Идите. Поднимайтесь наверх — и давайте по-быстрому.
Он никогда не был в этом доме за пределами кухни, а находясь снаружи, особо
не разглядывал интерьер Уиллоу-ли; работая в саду, он никогда не смотрел в
окна... Теперь же роскошь и комфорт холла, убранство гостиной, которое он
увидел в открытую дверь, временно притупило чувство собственного достоинства
и природную надменность. Она привыкла ко всему этому богатству, и все же
выбрала его и полюбила... сильно полюбила. Помедлив секунду, Эндрю взбежал
по ступенькам. А вообще — что значили все эти кресла и ковры? Они не
принесли Грейс счастья — только он, Эндрю, оказался в состоянии сделать это.
И только он сможет приносить ей радость и в дальнейшем.
Вторая дверь справа была открыта. Грейс стояла посередине с ребенком в
руках. Эндрю медленно вошел. Когда он приблизился к Грейс, она протянула ему
сына. Эндрю посмотрел на белоснежные пеленки и, заколебавшись, показал на
свою рабочую одежду.
— Возьми его.
Он взял ребенка... Это был его сын... его сын. Эндрю искал какое-то сходство
между собой и этими смеющимися глазами, этим пускающим пузыри и издающим
булькающие звуки ротиком и чувствовал, как начинают дрожать бедра, потом
колени и, наконец, руки. Грейс, наблюдавшая за ним, тихо засмеялась.
— Правда, красивый? — негромко спросила она.
— Как и его мама... возьми его... Я... я...
Она снова засмеялась и положила малыша в кроватку.
Они стояли бок о бок и смотрели на ребенка до тех пор, пока Грейс не вложила
в его ручки шерстяную утку и, коснувшись его щеки, не проговорила:
— Спокойной ночи, дорогой, спокойной ночи.
Эндрю ничего не сказал: вид малыша в кроватке приковал его внимание, и когда
Грейс погасила верхний свет и позвала его, он повернулся к ней с некоторым
усилием.
Они стояли лицом к лицу в тусклом свете комнаты. Дверь была закрыта:
прекрасная возможность броситься в объятия друг друга, но ни Эндрю, ни Грейс
не сделали ничего подобного. Хотя желание было почти непреодолимым, Грейс не
могла заставить себя любить Эндрю в этих стенах, и каким-то странным образом
ощущала подобное нежелание и в нем. Она нежно улыбнулась ему; все, что было
у нее на сердце, отражалось в ее глазах.
Грейс коснулась его щеки так же, как несколькими минутами ранее коснулась
щеки ребенка. Эндрю взял ее руку и прижал к губам. У Грейс перехватило
дыхание, будто он поцеловал ее в губы. Уже не полагаясь более на свое
благоразумие, она отвернулась и направилась к двери. Он медленно последовал
за ней.
Когда они спустились вниз, тети Аджи нигде не было видно. В кухне Грейс
снова предложила:
— Я сделаю тебе чай.
— Нет, нет, не беспокойся. Когда я приду домой, у матери будет все
приготовлено.
— Как она?
— У нее все в порядке. Сейчас перешивает мою юбку, — он криво
усмехнулся и провел рукой по своей щеке. — Ты знаешь, что я буду играть
на волынке на Новый Год?
— Нет. О, Эндрю, и где же?
— Здесь на вечеринке в школе.
— Не может быть!.. Когда это было решено?
— Об этом говорили уже много недель, но я согласился только на днях.
Подумал, что это нужно для людей, которые работают на пункте гражданской
обороны, и что на новогоднем празднике... ты... ты можешь быть там.
— Я очень хотела бы прийти. Да, Эндрю, я приду... Посмотреть на тебя в
этой твоей юбке, — она засмеялась. — Значит, на Новый Год?
— Похоже, что от меня хотят именно этого.
— Тогда я обязательно приду. Тетя Аджи останется еще на несколько дней,
если я попрошу. И, Эндрю... — Грейс сделала паузу и, понизив голос до
шепота, продолжала — Я постараюсь изо всех сил прийти к тебе завтра, сегодня
я просто не смогла.
Эндрю взял ее за руку.
— Я буду ждать, — он на миг опустил глаза, повернул ее руку и сжал
своими ладонями. — Если тебе не удастся прийти завтра, и если на
новогоднем вечере мы не сможем поговорить, я должен сказать тебе... я должен
встать на воинский учет.
— Эндрю! — воскликнула она, пораженная новостью. — Но я
думала, что поскольку ты полную неделю занят сельскохозяйственными работами,
то тебе положена отсрочка.
— Я так тоже думал. Но раз уж начали призывать и женщин, то я считаю,
это мой долг.
— О, Эндрю... Эндрю, — Грейс была так встревожена, что не могла
больше ничего сказать. Ей стало страшно за его жизнь и не по себе при мысли
об одиночестве, которое она начнет ощущать, зная, что Эндрю уже нет там, на
холмах.
— Твоя мать знает?
— Нет, я пока не сказал ей.
— А ты сам хочешь?
— Хочу... идти на войну? — он поморщился. — Нет, конечно, не
хочу. Втыкать в других парней штыки и вышибать им мозги? Идти на
войну? — с жаром проговорил Эндрю и покачал головой. — Нет, звуки
волынки не вызывают у меня чувства близости к родовому клану. Я не отношусь
к воинствующим шотландцам, хотя и горжусь тем, что принадлежу к этой нации.
Но война... — он вновь покачал головой.
— О, Эндрю.
Из его эмоционального ответа Грейс поняла, что он относится к войне глубоко
отрицательно. До сих пор они не обсуждали ничего, кроме личных
отношений, — их встречи были слишком короткими и драгоценными — но
сейчас Грейс видела, что Эндрю наверняка задумывался и о другом: как и всем
молодым людям, ему предстояло воевать по-настоящему, а не только играть в
солдатики, подобно Дональду и полковнику Фарли. О, нет — она покачала
головой — по-видимому, она несправедлива к этим двоим, потому что, если
немцы все же вторгнутся в Англию, то и Дональд, и Фарли, несомненно, тоже
338 пойдут сражаться. Но вероятность вторжения представлялась пока далекой и
маловероятной, и ее муж, и Фарли, как и большинство других мужчин, просто
играли в войну, как будто это была невероятных размеров игрушка, которой
можно забавляться без риска быть высмеянным.
— Я как-нибудь должен поговорить с тобой, — с чувством произнес
Эндрю.
— А когда это будет? Я имею в виду: когда ты должен встать на учет?
— Третьего января. Но после этого меня могут не призывать еще много
недель.
— О, Эндрю, — снова проговорила Грейс и в следующий момент
оказалась в его объятиях. Их губы встретились. Это был короткий, сильный,
страстный поцелуй. Но все кончилось, так и не успев начаться, — Эндрю
вышел, быстро прикрыв за собой дверь, чтобы не нарушить светомаскировку.
Грейс прислонилась к двери и закрыла лицо рукой. А что, если его убьют, и
она останется одна? Без Эндрю даже ребенок не избавит ее от одиночества.
Аджи осталась еще на несколько дней, и Грейс отправилась на новогодний
вечер. Перегородки, разделявшие три классных комнаты, отодвинули. Все
стулья, стоявшие по периметру, были заняты пришедшими на праздник. В центре
помещения развлекались те, кому нравилось танцевать лансье,
амбарный
танец
или шотландский рил. В самый разгар веселья, смеха и танцев Грейс подумала
об Аджи и почувствовала угрызения совести: тетя тоже могла наслаждаться
праздником, и просить ее задержаться, чтобы присмотреть за ребенком,
особенно в канун Нового Года, было неудобно. Но та заверила, что даже в
новогодний вечер не нужно ничего, кроме постели и книги, да, пожалуй,
стакана горячего виски с сахаром.
Хотя Грейс видела, как Дональд смеется, подшучивает над тем или иным
участником праздника, она чувствовала, что все это не доставляет ему
удовольствия — мероприятие было для него слишком шумным. К тому же ни одна
церковная служба, ни какая другая вечеринка или танцы не привлекали до сих
пор такого количества участников — возбуждение, вызванное войной, армейская
форма, неуверенность в том, удастся ли встретить следующее Рождество,
привели в школу всю деревню.
Грейс пока нигде не видела Эндрю. Без пяти двенадцать все взялись за руки, и
стены школы, казалось, раздвинулись от звуков
Доброго старого времени
.
Когда часы пробили двенадцать, мистер Бленкинсоп высоко поднял свою скрипку
и закричал:
— Тихо! Тихо, вам говорят!... Слушайте! Идет!
И вдруг откуда-то, как бы приближаясь со стороны холмов, послышались звуки
волынки: Эндрю направлялся по главной улице к школе. Сердце Грейс
затрепетало в каком-то непонятном волнении. Все ближе и ближе раздавались
протяжные звуки его инструмента. На лицах людей, окружавших Грейс, было
написано ожидание того момента, когда волынщик появится из-за занавеса
светомаскировки, чтобы наградить его приветственными возгласами и
аплодисментами. Все взгляды были устремлены в конец холла. В этой атмосфере
смешалось все — и сентиментальность, и чувство патриотизма, и привычка, и
дань традиции, пусть даже и традиции другого народа. Сердце Грейс забилось
сильнее: помимо всего прочего, она знала, что этот волынщик принадлежит ей.
Он играл для нее одной, и ей одной нес он Новый Год. Чья-то рука отодвинула
в сторону занавес, и люди взорвались приветствиями: в зал, высоко подняв
голову, размеренным шагом вошел Эндрю Макинтайр. Юбка его колыхалась от
движения.
Грейс охватило чувство собственнической гордости: Эндрю — ее Эндрю —
смотрелся просто замечательно. В юбке он казался как-то выше ростом, он был
красивым, сильным и выглядел даже воинственным. Но только выглядел — он не
хотел идти на войну, он ненавидел войну.
Волынщик обошел помещение кругом и остановился в центре его, прямо напротив
Грейс. Но это не бросилось в глаза, поскольку рядом с ней стояли десятки
людей.
Эндрю закончил мелодию, и в этот момент кто-то заслонил его от Грейс. Люди
толпились и кричали:
— С Новым Годом! С Новым Годом! Пусть он придет еще много раз! Будь
проклят Гитлер! Мы вывесим свое белье сушиться на линии Зигфрида!
Она снова увидела Эндрю минут через десять. Он небрежно направился к ней. Он
смеялся, и Грейс заметила, что у него блестят глаза. Возможно, он опрокинул
стаканчик-другой, подумала она и поймала себя на мысли, что, как это ни
смешно, она до сих пор не знала, пьет ли он вообще.
— А ты правда принадлежишь к какой-нибудь родовой общине, Эндрю? —
поинтересовался юный Баркер, сын трактирщика.
— Родовой общине? Пожалуй, — Эндрю горделиво выпятил грудь. —
Клан Макинтайров.
Те, кто стоял ближе, рассмеялись. Эндрю Макинтайр был отличным волынщиком, и
в этот вечер он находился в прекрасной форме. Никто не помнил, чтобы он
прежде был в таком хорошем настроении.
— А боевой клич у вас есть? — спросил мальчишка.
— Есть. Круачан! Круачан!
— И что это значит?
— Ну, он произошел от названия одной горы.
— И ты когда-нибудь кричал его?
— О, разумеется. Как только увижу кого-нибудь из клана Кэмпбеллов.
— Кэмпбеллов? А почему?
— О! Потому что они надули нас с землей, мошенники, — теперь Эндрю
говорил с преувеличенным шотландским акцентом, и все вокруг смеялись. —
Мы сделали ошибку: стали давать им деньги вместо одного снежного кома да
одного белого теленка.
— Скажешь тоже! Не слушай его, парень, он тебя надувает, —
наперебой советовали юному Баркеру.
— Нет, нет. Это сущая правда. Раз в год Макинтайры платили за свою
землю белым теленком и снежным комом, и это было еще не так давно. Но как
только они стали платить деньгами, аренда сразу возросла.
— О, сказки он рассказывает, что надо. Ей-богу, молодец! А как играет
на волынке, а? Никогда бы не поверил...
Грейс слышала эти разговоры, и сердце ее переполняла гордость. Эндрю был не
просто рабочим на ферме, он был Эндрю Макинтайром, членом клана. Он обладал
тем, чего не имели другие, — родовыми традициями. Но что такое клан?
Каждый шотландец принадлежал клану, фактически эти люди и являлись одним
большим кланом. Она посмеялась над собой. С престижными традициями или нет —
она все равно любила бы Эндрю Макинтайра...
В половине первого ночи, когда жена священника начала разносить закуски,
Эндрю Макинтайр подошел к ней и пригласил на танец. В этом не было ничего
особенного: в новогоднюю ночь все равны — священник и крестьянка, трактирщик
и юрист. И Грейс впервые танцевала со своим возлюбленным. Оба держались
легко, их ноги переступали в такт, и по мере того, как танец все больше
увлекал их, они рисковали забыться окончательно. Они поменялись партнерами,
затем снова оказались вместе и уже не отрываясь смотрели друг на друга. Лица
Грейс и Эндрю были полны молодости и любви, они перестали замечать
окружающих. Никто не обращал на них внимания — Новый Год есть Новый Год —
пожалуй, за исключением одного человека, доктора Купера. Он заглянул на
несколько минут посмотреть, как веселятся жители деревни, и его внимание
было немедленно приковано к Грейс Рауз и молодому Эндрю Макинтайру,
облаченному в юбку. Каким-то образом эти двое прекрасно подходили друг
другу.
Очевидно, Эндрю почувствовал опасность, потому что после танца он покинул
зал, не преминув перед этим сообщить некоторым из присутствующих, в том
числе и Грейс:
— Мне надо возвращаться домой — мать будет ждать первого новогоднего
гостя.
Почти в то же самое время, как Эндрю покинул школу, туда пришел Бертран
Фарли. Его сопровождали еще два офицера, и если у Грейс были сомнения насчет
того, выпил ли Эндрю, то при взгляде на Бертрана Фарли такого вопроса не
возникало: тот был явно навеселе.
Грейс отнюдь не показалось, что приход трех офицеров слегка охладил пыл
веселящихся и поубавил непринужденности в общении: мужчины несколько
утихомирились, а женщины вспомнили, как следует вести себя согласно правилам
этикета. Но продолжалось это недолго — все-таки Новый Год! — и вскоре
двое из трех офицеров уже танцевали.
Когда Бертран Фарли пригласил Грейс танцевать, ей очень хотелось отказать
ему. Эндрю ушел — праздник для нее окончился. Она хотела вернуться домой, но
Дональда нигде не было видно, а идти без него она не могла. Несколько пар
глаз были устремлены на Грейс и Бертрана — людям было любопытно увидеть, как
жена священника поступит с подвыпившим сыном полковника-адвоката. Грейс
решила, что лучше будет уступить: если она откажет, то он, пожалуй, с пьяной
настойчивостью начнет убеждать ее принять приглашение.
Они беспорядочно кружились в вальсе совсем недолго, затем Фарли притворно
громко вздохнул и, наклонившись к лицу Грейс, зашептал:
— Знаете, что? Когда я первый раз увидел вас, я сказал себе:
Она,
наверное, потрясающе танцует
. Я сказал:
Когда-нибудь я буду с ней
танцевать
. Знаете, что?.. Я думаю, вы самая красивая женщина в
Нортумберленде... честно.
Он остановился и потянул за собой Грейс. Она ничего не ответила, тогда он
сказал:
— Вы мне не верите? — Его и без того выпуклые глаза сейчас,
казалось, были готовы вылезти из орбит.
— Мы будем танцевать дальше?
Танцующих было так много, что инцидент остался незамеченным.
— Послушайте... — Фарли настойчиво привлек Грейс к себе. — Я
знаю девушек... я знаю женщин, всех сортов, всех классов. О, да, малыш
Бертран немало повидал.
Его движения снова стали замедляться, и Грейс сказала:
— Нам лучше сесть.
— Нет, нет, — он начал вальсировать быстрее — Я не пьян, не
думайте, что я пьян. Я выпил немного. Канун нового года... нет... уже первый
день нового года. Идет война — вам это известно? В любой момент малыш
Бертран может уйти на фронт и погибнуть, и тогда вы пожалеете о том, что не
были ласковы с ним.
— Вы перестанете говорить глупости, или я сяду сама? Вместо ответа
Фарли начал танцевать еще быстрее.
Но когда он споткнулся, и Грейс чуть не упала вместе с ним, она силой
остановила его и холодно сказала:
— Я думаю, нам все-таки лучше сесть.
— Хорошо, хорошо, все, что пожелаете. Вы приказываете — я повинуюсь. Да
еще как! Давайте посидим на балконе, а? В лунном свете на балконе. Так
поступают злодеи. Когда злодей охотится за женой священника, он ведет ее в
лунную ночь на балкон.
Слушая всю эту нелепицу, Грейс рассмеялась. Ей следовало или рассердиться,
или рассмеяться — она выбрала последнее.
— Вам нужно выпить крепкого кофе.
— Как скажете. Ведите меня за собой. Кофе так кофе. Пусть будет кофе. В
этом кабаке, пожалуй, ничего покрепче не найдется. Старик Баркер распродал
все свои запасы. Мы заходили к нему — он сухой, как вяленая рыба. Ни капли.
Вот что делает война. Хотят, чтобы мы проявляли чудеса храбрости, и не дают
огненной воды... Идиотизм, — слегка покачиваясь, Фарли шел за Грейс по
коридору в направлении школьной кухни.
В кухне оказались только миссис Туэйт и Кейт Шокросс. Грейс, посмотрев на
миссис Туэйт, спросила:
— Кофе остался, миссис Туэйт?
— Да, много, — женщина подняла кувшин, стоявший на плите.
— С Новым Годом, мисс Шокросс, — Бертран Фарли низко поклонился
начальнице почты, но та, одарив его взглядом, в котором не было ни
христианского милосердия, ни праздничной терпимости, прошла мимо, не сказав
ни слова, и покинула кухню.
— Ну, вот, она думает, что я пьян. Я... я не пьян, верно? — теперь
он обратился к миссис Туэйт. Маленькое плотное тело женщины заколыхалось от
смеха, и она сказала:
— Ну, я бы не сказала, что вы пьяны, мистер Фарли, но я бы и не
сказала, что вы капли в рот не брали, — и, смеясь высоким голосом, она
тоже вышла.
— Вот, выпейте — Грейс подала ему чашку черного кофе. Ей никогда не
нравился Бертран Фарли, но, как ни странно, в данный момент она не находила
в нем ничего, что могло бы вызвать ее антипатию. Он был глуп, невежествен, а
сейчас к тому же и пьян, но он знал, что следующий Новый Год встречать ему,
может, и не придется.
— Спасибо. Спасибо, моя прекрасная леди, моя чудесная богиня из
первоклассного пастората, — он отпил глоток и скорчил ужасную
гримасу. — О!.. Боже мой! Ну и напиток! И все же благодарю вас...
Грейс. Красивое имя — Грейс. Однажды я посвятил вам стихотворение. Ага...
вас удивляет, верно, что я могу сочинять стихи? О, я человек серьезный. Вам
следует узнать меня получше. Как насчет того, чтобы узнать меня получше,
Грейс?
— Не говорите глупостей.
— Клянусь Богом, это не глупости. Честно, я много думал об этом. Что
скажете, а? Как? Я посвящу вам еще одно стихотворение... стихотворение о
Грейс... о милой Грейс. Ха-ха! Как забавно: милая Грейс — Грейс Дарлинг.
Она отвернулась, чтобы поставить кувшин на плиту, и в этот момент Фарли
обнял ее за плечи.
— Грейс Дарлинг — милая Грейс, — повторил он. Ситуация больше не
забавляла ее, и она уже хотела стряхнуть его руку, как вдруг от двери
раздался голос:
— Грейс.
Они оба повернулись — на пороге стоял Дональд.
— Ты готова идти домой?
— Да. О, да, — она торопливо шагнула ему навстречу.
— Я... я как раз говорил вашей... вашей жене... — нетвердыми
шагами Фарли направился к Дональду, потом покачал головой. — Так что я
ей говорил? Ах, да, — и, нацелив палец в грудь Дональда, он продолжал:
— Вы знаете, что у вас очень красивая жена, мистер священник? Вы знаете, что
вы — счастливый малый, а? И я хочу вам сказать еще кое-что. Мне всегда
хотелось сказать вам об этом. Эта девушка, эта кра... красивая девушка не
должна бросать пиа... пиани-нино. И еще...
— Боюсь, у меня нет времени слушать вас, — холодно произнес
Дональд. Он с нескрываемой ненавистью посмотрел в часто моргающие,
затуманенные глаза молодого Фарли и быстро зашагал по коридору вслед за
Грейс...
Десять минут спустя они поднимались по холму в направлении дома, и Дональд —
в третий раз с тех пор, как они покинули школу, — проговорил:
— Не считай меня за дурака. Я же слышал, что он сказал. Он назвал тебя
милой Грейс
, а мужчина, пьяный он или трезвый, никогда не скажет такое
экспромтом — и не уверяй меня.
Грейс уже рассказала ему, что произошло на самом деле. Это объяснение должно
было снять с нее его обвинения, и теперь она молчала. Когда они достигли
аллеи, ведущей к дому, Дональд, который все еще выговаривал ей, заметил:
— Ты забываешь о своем положении. Ты — жена священника, но ты об этом
часто забываешь, а...
— А Грейс Дарлинг была дочерью смотрителя маяка, — дерзко
воскликнула она. — Говорю тебе, Дональд, он намекал на героиню, он не
имел в виду меня...
Они находились в гостиной. В камине весело горел огонь, а первая в жизни
Стивена новогодняя елка сверкала украшениями в дальнем углу комнаты. Ветки
остролиста были укреплены под разноцветными тарелками, высоко укрепленными
на стойках по всем стенам. Обстановка напоминала рисунк
...Закладка в соц.сетях
