Жанр: Любовные романы
Бремя одежд
...ный профилактический
осмотр.
— Спасибо, я приду.
— Ну, мне пора.
— Может, выпьете кофе?
— Нет, спасибо. Мне надо зайти к Фарли. У папаши Фарли ревматизм,
раньше мы называли это заболевание падагрой. Вы знаете, что Бертран Фарли
пошел в армию? Вчера я видел его в форме; она ему где-то даже идет. Думаю,
послужить ему будет полезно, — Купер ткнул Грейс в бок большим пальцем,
и она засмеялась. Так, смеясь, они пересекли холл, причем смех Грейс звучал
куда громче, чем того заслуживала шутка.
Когда Грейс вернулась в комнату, она все еще смеялась. Она стояла возле
камина, поставив ногу на решетку и оперевшись на каминную полку. Внезапно ее
смех прекратился. Грейс прикусила губу — и слезы, мучительные слезы медленно
потекли по ее лицу.
В конце концов она сначала рассказала обо всем Эндрю. Не в его объятиях под
прикрытием скалы возле каменоломни, а на дороге у пустого дома в
Калбертскат. Грейс пришла посмотреть на дом, размышляя о том, не приобрести
ли его, и не будет ли ей легче с помощью совершившегося факта убедить Бена
принять этот подарок? Цена его составляла триста фунтов — сумма для такой
постройки немалая — но что значили триста фунтов по сравнению с состоянием
старика, который мучался, не зная, куда девать себя? Дом стоял обособленно,
примерно в четверти мили от деревни, земля вокруг была ровная и открытая.
Когда Грейс вышла за ворота сада и пошла по дороге, она заметила ехавший
навстречу грузовик, но не обратила на него внимание. Лишь когда машина
затормозила, поравнявшись с ней, Грейс взглянула еще раз. Из кабины вылез
Эндрю и встал возле дверцы. Грейс остановилась у капота, так что их
разделяло четыре фута или около этого — вполне достаточное расстояние для
того, чтобы не дать пищу для сплетни случайному свидетелю их встречи или какому-
нибудь любителю прогулок вроде мистера Бленкинсопа, потихоньку проживающего
невдалеке.
— Здравствуй, дорогая, — его мягкий, низкий голос прозвучал с какой-
то особой нежностью. На сердце у Грейс сразу потеплело, стало легче. —
Ты сегодня немного бледная. Не болеешь?
Она долго не отвечала, не зная, сказать ему или нет. Грейс представляла, что
расскажет ему о ребенке, прижавшись лицом к его лицу, — но в следующий
раз они могли встретиться только через неделю, или даже через две, поэтому
она, наконец, решилась:
— У меня будет ребенок, Эндрю.
Ни один мускул не дрогнул на лице Эндрю, но глаза его потемнели. Потом он
мягко спросил:
— Ты рада?
— Да, Эндрю, рада... а ты?
— Да, да. Главное — ты, если ты счастлива, все остальное не имеет
значения.
— О, Эндрю...
Их тела были напряжены и неподвижны, взгляды скрестились, и разъединить их
было так же невозможно, как невозможно разорвать звенья крепкой цепи.
— Я беспокоюсь только о том, — дрожащим голосом начала
Грейс, — что потом я не смогу приходить на... на каменоломню.
— Об этом не беспокойся — мы что-нибудь придумаем... Они по-прежнему
смотрели друг на друга. Наступил опасный момент: Грейс почувствовала, что в
следующий миг она бросится в объятия Эндрю. Она быстро проговорила:
— Я должна идти.
— Да... Грейс, — непроизвольно он уже начал протягивать к ней
руку, потом опомнился, и рука изменила направление — Эндрю легко вскочил в
кабину. Дверца с лязгом закрылась. Грейс отступила в сторону. Эндрю положил
руку на руль, но двигатель не завел. Он опустил глаза на стоящую внизу Грейс
и сказал:
— Я люблю тебя, девочка. Ты... ты самое красивое существо в мире...
И... и я поклоняюсь тебе, как богине.
Он включил передачу и поехал, оставляя Грейс свой взгляд, значивший для нее
так много.
Иногда он говорил подобные вещи, заставляя пылать огнем ее сердце. Его
словесная любовь
, может, не совсем связная, но проникновенная, делала
Грейс счастливой. Если бы только... если бы только... Она повернулась и
пошла по направлению к деревне, к дому Бена. Если бы только они с Эндрю
могли быть вместе, жить вместе, стареть вместе. Как ни странно, в этот
момент Грейс не думала о таком Эндрю, каким он был сейчас, —
молодом, — ее сердце переполняло желание состариться вместе с ним.
Эндрю смотрел на дорогу и не видел ее. Он объезжал выбоины и рытвины чисто
инстинктивно — голова его была занята совсем другими мыслями. Они были как
будто написаны большими буквами на лобовом стекле грузовика, но среди них не
было ни одной, выражавшей радость по поводу услышанного от Грейс.
Уезжай из
этой чертовой деревни. Забери Грейс с собой. Она не будет все время мириться
с таким положением,
— стучало в его мозгу. Но как это сделать, Эндрю
не знал, на лобовом стекле не было ответа — другая женщина, живущая в
обдуваемом всеми ветрами каменном доме на холмах, не отпускала его. И Эндрю
чувствовал эту невидимую связь, ее зависимость от него еще с тех пор, когда
ему было от роду всего три года. Они с матерью были так близки, что
временами казалось, будто пуповина после его рождения так и не была
перерезана. На днях она сказала:
Я не спрашиваю, почему ты ушел от Тула,
придет время — сам расскажешь, но я должна была что-то придумать для отца,
поэтому я сказала, что вы с Тулом не поладили из-за денег — это отец
поймет
. Эндрю посмотрел на изможденное лицо матери и проговорил:
Не
волнуйся, когда-нибудь я тебе все расскажу
. Но даже несмотря на их
близость, мог ли он признаться матери, что скоро станет отцом ребенка жены
священника? Если бы смог, ему было бы легче, но он понимал, что это
невозможно — даже ради спокойствия Грейс... Ради спокойствия Грейс.
Прошло почти две недели, пока Грейс, наконец, заставила себя сообщить
новость Дональду. В последнее время она много думала — в основном, о том,
уезжать ей или остаться. Два обстоятельства удерживали ее от отъезда: во-
первых, их встречи с Эндрю стали бы более редкими, во-вторых — и по мере
того, как срок ее беременности увеличивался, это соображение играло все
большую роль — ребенок оказался бы незаконнорожденным, а если бы она
осталась, он находился бы под защитой фамилии Дональда. Грейс знала мужа
достаточно хорошо, чтобы быть уверенной в том, что он смирится с чем угодно,
только бы избежать унижения в глазах окружающих, связанного с ее
грехом
.
Эти два обстоятельства удерживали Грейс на месте не хуже стальных канатов. И
все же, чем больше она видела Дональда, тем сильнее хотела сбежать от него.
В последние несколько недель он стал мрачным и замкнутым. Ему, вероятно,
было теперь приятно спать одному, но тот факт, что не он был инициатором
этого, очевидно, подействовал на него, хоть и с опозданием. Он больше не
притворялся любовником Грейс, не целовал и не ласкал ее, не называл своей
дорогой маленькой девочкой
. Часто они даже не желали друг другу спокойной
ночи.
К тому же была еще одна причина, вызывавшая раздражение Дональда, —
сад. Наступило время для подрезания растений, расчистки дорожек, появились
большие темные участки разросшихся астр, флоксов и других многолетних, явно
свидетельствующие о том, что садом уже давно никто не занимается. Питер
Голдинг, человек, заменивший Бена, вскоре попросил расчет, заявив, что
работы для одного слишком много. К тому же, добавил Голдинг, он не хотел
вкалывать, как каторжанин, а потом стать еще одним Беном Ферфутом.
Грейс знала, что эти слова привели Дональда в ярость, она слышала, как он
сказал миссис Бленкинсоп:
Ленивый нытик. Да я сам займусь этим в свободное
время. Пару часов в день — и я приведу все в порядок
. Очевидно, свободного
времени у него так и не нашлось, потому что сад остался в прежнем виде. Как
сказал Бен, Дональд не имел ни малейшего понятия об этом ремесле. Более
того, Грейс знала, что он не любит трудиться — по крайней мере вот так.
Потом они наняли приходящего садовника — и в тот же день открылась новая
глава в жизни Грейс.
Началось с того, что ее стошнило. До этого она чувствовала легкую тошноту по
утрам, но на этот раз на завтрак была рыба — треска, — приправленная
растительным маслом; это блюдо, видимо, и расстроило желудок Грейс: после
обеда ей стало плохо. Облегчение наступило только, когда ее стошнило.
Полежав немного, она решила выпить чашку чая. Когда Грейс спустилась вниз, в
холл вошел с улицы Дональд. Увидев ее, он подошел и тихо спросил:
— Что с тобой? Ты больна?
Грейс покачала головой и направилась в кухню. Дональд последовал за ней и
повторил вопрос. Опершись ладонями на стол и не поднимая голову, Грейс
негромко произнесла:
— Я беременна.
Дональд молчал так долго, что она вынуждена была повернуться и посмотреть на
него. Когда Грейс увидела его лицо, она в какой-то мере поняла его плачевное
положение, и ей стало жалко мужа. Лицо Дональда выражало смесь недоверия,
откровенного удивления, изумления.
— Ты хочешь сказать?.. — он облизнул губы, потом, медленно покачав
головой, проговорил: — О, Грейс! — потом чуть выше: — О, Грейс!
Она подумала, что, пожалуй, ей придется слушать, как он будет распевать ее
имя, словно гамму. Зрелище было жалкое. Потом он великодушно раскрыл свои
объятия. Он прощал свою глупенькую истеричную девочку. Он прощал свою
излишне требовательную жену. Он прощал ее непонятное поведение в ту памятную
ночь, когда она сопротивлялась, как дикая кошка, а он закрыл ей рот ладонью,
чтобы в случае чего дядя не услышал ее протесты. Но теперь он прощал ей все
ради того, чего он, по его мнению, достиг.
— Нет, нет, не прикасайся, оставь меня в покое, — она отпрянула от
Дональда, и какое-то мгновение он стоял в замешательстве. Потом, нежно
улыбаясь, сказал:
— Ну, хорошо, хорошо, — и сделал глубокий вдох. — Но скажи
мне — ты счастлива?
Она взглянула на мужа и вполне искренне ответила:
— Да, да, я очень счастлива.
— Теперь ты будешь чувствовать себя по-другому, Грейс. И все вокруг
будет по-другому, — Дональд стоял рядом и смотрел на ее склоненную
голову. — Я говорил тебе, что не надо торопить события, так ведь?
Приходит время...
— Замолчи! Прекрати эти разговоры, — она отошла в сторону, но
смотрела ему прямо в глаза. — Я уже сыта ими по горло, и не хочу больше
слушать.
Его лицо слегка порозовело. Какое-то время он молчал, потом умиротворенно
проговорил:
— Очень хорошо, не будем об этом. — Его голос был как теплое масло
— Дональд успокаивал будущую мать. — Иди в гостиную, я принесу тебе
чашку чая.
Медленно, почти машинально переставляя ноги, она прошла в комнату, повторяя
снова и снова:
Я не смогу этого вынести, не смогу. Это выше моих сил. Я
должна сказать ему сейчас, сегодня, сию же минуту — сейчас
.
Когда Дональд, чуть не спотыкаясь, вошел с подносом в гостиную, вид у него
был такой комичный, что если бы в ней где-то еще оставалась способность
смеяться, Грейс не удержалась бы от смеха. Она почувствовала мимолетное
облегчение, когда он не сел рядом, а медленно отошел к окну, держа в руке
свою чашку, и остался там, глядя на сад. Легче будет сказать ему, когда он
стоит вот так, на расстоянии, подумала она. При этом ее сердце вновь сжалось
от жалости — она почти представила ход его мыслей.
Она почти чувствовала переполнявшую его гордость за свой
подвиг
. Дональд
воображал, будто ему удалось достичь того, на что он никогда не надеялся он
сумел доказать, что он — мужчина. Осознание собственного триумфа распрямило
его спину, расправило плечи. Потом он повернулся к Грейс и, как всегда,
когда был чем-то сильно озабочен, заговорил совершенно о другом.
Грейс так и не сказала ему, что он страдает от самообмана — его слова
определили характер ее дальнейшей жизни.
— Я нанял человека для работы в саду на неполную неделю — этого Эндрю
Макинтайра. У Тарранта он занят только четыре дня, так что, по крайней мере,
два дня сможет работать у меня и, пожалуй, сделает за это время столько же,
сколько другие за неделю. Не скажу, что я взял бы его, если бы у меня был
выбор... Что ты, Грейс!..
Чашка выпала у нее из рук и со звоном ударилась о пол. Грейс повалилась
вперед и набок, а голос Дональда — как будто эхо в огромном пустом зале —
все еще звучал у нее в ушах:
— Что ты, Грейс!
— Что ты, Грейс!..
— Что ты, Грейс!
6
В июне тысяча девятьсот тридцать девятого года Грейс родила сына. У него
были голубые глаза; чертами мальчик не походил ни на Эндрю, ни на Дональда,
ни на нее. Если он и напоминал кого-то в этом раннем возрасте, так это отца
Грейс. Рождение ребенка в какой-то мере ослабило напряжение Грейс и изменило
ее еще больше. Ее чувства к Эндрю окрепли, она страстно любила сына и, как
ни странно, стала более терпимой к Дональду. Она назвала первенца Стивеном.
По каким-то своим соображениям Грейс рожала дома; в постели она
оставалась недолго — уже на девятый день прогуливалась по саду. Это был
четверг. Няня положила ребенка в коляску, которую поставила возле крыльца.
Эндрю Макинтайр, косивший лужайку перед фасадом дома, подошел взглянуть на
малыша. Он долго смотрел на ребенка, потом улыбнулся его матери...
Третьего сентября Англия объявила войну Германии. Грейс почти не обратила
внимания на это событие, разве что теперь у нее появился страх за
безопасность сына. Если бы не это, да еще не тот факт, что Эндрю начал
работать у Тарранта полную неделю, — что было подарком судьбы,
поскольку означало отсрочку его призыва в армию, — Грейс, наверное,
вообще проигнорировала бы произошедшее. Ее жизнь вращалась вокруг ребенка,
все остальное было буквально исключено из круга ее забот. То, что жена
приходского священника не принимает активного участия в приготовлениях
деревни к войне, осталось не замеченным: все знали, что она не отличается
особым здоровьем и рождение ребенка отняло у нее больше сил, чем что-либо
другое.
Зато с обязанностями Грейс по отношению к прихожанам прекрасно справлялась
Кейт Шокросс. Но и это не вызывало в деревне никаких комментариев. По общему
мнению, она была отличным организатором, и сейчас, во время кризиса, все
были рады этому. Кейт даже лично контролировала переоборудование подвального
помещения в Уиллоу-ли, для которого Эндрю Макинтайр сделал несколько
деревянных коек, а также буфет для хранения запасов продовольствия. Мисс
Шокросс проследила за тем, чтобы на полу убежища постелили ковер, принесли
постельные принадлежности, аптечку с медикаментами для первой помощи, свечи
и спички, даже две коробки, потому что священник был так рассеян, что всегда
клал спички в карман. Она даже пропитала несколько дюжин газет какой-то
гадостью, чтобы затыкать ими щели в досках, набитых над окном подвала,
находившимся на уровне земли. (
Знаете, это если они начнут травить нас
газами.
)
Когда сигнал воздушной тревоги прозвучал впервые, Грейс не пришлось
вспоминать свои тренировки. Она не знала, учебная это тревога или боевая, и,
схватив ребенка, стремглав бросилась в подвал. С тех пор она проделывала это
почти каждую ночь в течение двух первых недель войны — но ничего не
случалось. После этого Грейс перестала бегать в убежище сломя голову:
услышав сигнал, она не спеша собирала свои вещи, брала сына и спускалась в
убежище.
Дональд был теперь главой деревенской администрации, и в эти первые дни
лихорадочного напряжения действовал больше как генерал, а не как священник.
Каждый вечер он находился на посту противовоздушной обороны в школе, являясь
заместителем полковника Фарли. Если тот дежурил с шести до десяти, то
Дональд заступал на дежурство до четырех утра. Время от времени раздавался
сигнал тревоги, и нервы у всех были напряжены до предела.
Однако дни проходили за днями, и в деревне, как, пожалуй, и во всей стране,
все как-то успокоилось и превратилось в монотонную рутину. Происходящее на
посту ПВО в школе стало вызывать у жителей деревни некоторую скуку — у всех,
кроме Кейт Шокросс.
На первое военное Рождество в гости приехала тетя Аджи. Она редко навещала
их, и Грейс была более чем удивлена, когда тетя приняла приглашение приехать
на праздники. Кроме того, что ей, Грейс, хотелось увидеть Аджи и поговорить
с ней, была и еще одна причина, которая делала этот визит вдвойне желанным.
Она знала, что Аджи присмотрит за ребенком и, таким образом, даст ей
возможность какое-то время встречаться с Эндрю. В деревне не было никого,
кто мог бы подменить Грейс в доме, — как она смогла бы объяснить свои
прогулки по деревне, где все дома стояли с затемненными окнами? С тех пор,
как они с Эндрю. Даже просто касались друг друга руками, прошло уже много
недель — нет, месяцев. Время от времени Грейс видела его, иногда они
разговаривали, но — деревня наблюдала. Если бы не ребенок, жизнь стала бы
для Грейс невыносимой.
В тот вечер, когда она услышала, что Эндрю будет работать у них в саду, и
упала в обморок, доктор Купер уложил ее и продержал в постели два дня. Все
это время Грейс терзали разные чувства, и не последнее место в ее
переживаниях занимала мысль о том, что теперь ситуация становится просто
неприличной.
Зачем Эндрю сделал это?
— постоянно спрашивала она себя.
Почему решился поставить их обоих в такое положение? Она так и не получила
ответа до тех пор, пока не оказалась возле теплицы. В том, что жена
священника подошла поговорить с садовником, не было ничего необычного, а вообще-
то никто и не мог подслушать их там. К тому же, стоя возле теплицы, они
сразу же заметили бы любого приближающегося к ним человека. Единственное, о
чем надо было позаботиться Грейс, так это о выражении лица, выдававшего
слишком явное желание видеть Эндрю. Она научилась делать это, когда
разговаривала с ним, но в тот день в ее глазах ясно читалось все, что была у
нее на сердце.
Зачем ты сделал это, Эндрю? Наша жизнь станет просто
невыносимой
—
Не более невыносимой, чем тогда, когда я не могу видеть
тебя по нескольку дней подряд... а в будущем, наверное, это будут
недели.
—
Но, Эндрю, мы же выдадим себя.
—
Я себя не выдам.
Эндрю, не отрываясь, продолжал смотреть на ящик с землей, медленно
разравнивая ее руками:
— Я говорил, что могу любить, и не видя тебя, и не касаясь руками, и
это правда, но когда он попросил меня заняться вашим садом, я понял, что это
— подарок судьбы, который не стоит упускать.
— Но я боюсь...
— Не бойся, — Эндрю поставил на ящик еще пару таких же и поднял их
— Я останусь здесь столько же, сколько и ты. Когда будешь готова уехать,
просто скажи мне.
Эндрю понимал соображения Грейс по поводу ребенка, который будет носить
фамилию Дональда. Как и она, он знал, что тот никогда не согласится на
развод. Эндрю многое бы отдал, чтобы увезти Грейс из этого дома; не то,
чтобы он ревновал ее к Дональду — для него этот человек был похож на большой
барабан, в котором с шумом перекатывается горошина, — он презирал мужа
Грейс. Эндрю думал о Грейс, и совесть часто тревожила его вопросом: разве не
он являлся причиной того, что Грейс вынуждена была остаться?
Для встреч у каменоломни они разработали простую систему сигнализации: если
с нескольких жердей, прислоненных к дубу, растущему возле калитки, Эндрю
снимал проволочную петлю, она знала, что он будет ждать ее. Очень часто в
первые недели беременности Грейс петля была снята, но она не приходила — или
Дональд был дома, или кто-нибудь заходил к ним, так что жена священника
просто не могла ускользнуть через заднюю калитку и отправиться через поле в
направлении леса.
Однажды светлой лунной ночью Грейс наткнулась на кого-то в тени дерева и
едва не умерла от страха — но в это время раздался так хорошо знакомый ей
голос Бена Ферфута:
О, мэм, простите, простите меня. Меньше всего на свете
мне хотелось бы напугать вас. Простите, мэм, простите
. Ее так потрясла эта
встреча, что дальше идти она уже не могла.
Я просто прогуливалась, Бен.
Бедный Бен. Ей так и не удалось убедить его принять в подарок дом в
Калбертскат. Для старика имел значение только один сад, и Бен часто обходил
его, но... по ту сторону забора. Он не спросил Грейс, куда она идет, хотя
никто бы не удержался от такого вопроса.
В другой раз она отправилась на встречу с Эндрю, чувствуя себя в полной
безопасности, поскольку Дональд был в деревне на встрече с прихожанами, но
когда Грейс вернулась, она застала дома доктора Купера.
Ну, вы меня
напугали, — сказал он. — Куда это вы ходили в такую темень?
Потом
он взглянул на ее перепачканные грязью туфли и был явно озадачен: дождей не
было уже несколько дней.
Грейс понимала, что играть в такие игры надо осторожно — мало ли что могло
случиться Жена священника или нет — глаза у людей были Словосочетание
священника" звучало как бы синонимом высоконравственного поведения Грейс ни
за что бы не поверила, если бы неоднократно не испытала это сама. Она могла
остановиться, заговорить с любым из местных мужчин — и никто не подумал бы
ничего такого. Но стоило бы сделать то же самое любой из женщин, как по
деревне тут же поползли бы сплетни. Что же касалось жены священника, все
понимали: она просто помогает мужу привести людей к Богу. Как бы все это ни
было смешно, Грейс никогда не позволяла себе смеяться по этому поводу.
Теперь же, когда Эндрю был постоянно занят у Тарранта и больше не приходил в
сад и не занимался всякой случайной работой в Уиллоу-ли, каменоломня стала
единственным местом их общения. Что же касалось случайных встреч в деревне
или в окрестностях, то они могли обмениваться только небрежными, загадочными
репликами. Одна из встреч была назначена на вечер второго дня Рождества.
Грейс молилась, чтобы только не пошел снег помимо того, что ей было бы почти
невозможно пробраться через заносы, остались бы еще и следы.
Но в тот вечер Дональд неожиданно остался дома. Он слегка простудился и,
использовав этот предлог, не пошел на собрание мужской половины деревенского
населения, которое должно было состояться в школе. К тому же в тот день было
не его дежурство, так что, очевидно, угрызения совести его не мучили. Грейс
чрезвычайно огорчилась по этому поводу: она знала, что простуда — только
предлог для того, чтобы, оставшись дома, еще раз похвастаться перед Аджи
своим отцовством.
Все время, пока тетя находилась в Уиллоу-ли, Дональд постоянно носил ребенка
на руках, играл и непрерывно разговаривал с ним. Он даже настоял на том,
чтобы малыша выкупали, но Аджи отказала себе в удовольствии созерцать эту
церемонию. Дональд как будто безмолвно кричал ей:
Ну, разве это не
доказательство? Что бы она вам там ни сказала, вот от этого вам никуда не
деться.
Он играл свою роль отца так преувеличенно, что постоянно раздражал
пожилую женщину. Как раз в этот момент его голос звучал на лестнице, и когда
Грейс, направляясь на кухню, чтобы взять бутылочку с молоком для ребенка,
встретила Аджи в холле, та, закатив глаза, проговорила:
— Не знаю, как ты это выносишь. Он все время ведет себя так?
Грейс улыбнулась.
— Не совсем, и не так громко. Это он ради вас.
— Я так и поняла.
Раздался звонок в кухонную дверь, и Грейс повернулась от плиты, чтобы
открыть. В следующий момент рука ее с бутылочкой непроизвольно поднялась к
губам — на пороге, на фоне черных красок вечера, стоял Эндрю. Метнув по
сторонам тревожный взгляд, Грейс проговорила:
— Входи.
— У меня сообщение... для него.
Она на миг закрыла глаза.
— Да. Да, понимаю.
Грейс отошла к противоположному краю стола — на таком расстоянии она
чувствовала себя в большей безопасности. Не сводя с нее глаз, Эндрю сказал:
— Миссис Ролланд, жена пастуха, умирает. Я проходил мимо их дома, а
Ролланд ждал меня. Спросил, не смогу ли я сообщить священнику и доктору, что
его жене стало хуже.
— Бедняжка. Она ведь болела, правда? Они там живут совершенно одни. Да,
да, я скажу ему, — Грейс говорила о больной женщине, но мысли ее были
совершенно о другом. Обходя стол, она посмотрела на Эндрю и пробормотала:
— Подожди.
Эндрю остался. Он стоял, неестественно распрямившись, держа в руках шапку.
Когда несколько минут спустя Дональд вошел в кухню, в ответ на его
А,
привет, Эндрю
, тот ответил коротким
Добрый вечер
. Эндрю никогда не
называл мужа Грейс
сэр
.
— З
...Закладка в соц.сетях
