Жанр: Любовные романы
Невеста 3. Невеста-наследница
...тебе хором
длинную песнь о моих грехах. Нет? Ты этого
не хочешь? Отлично, тогда, если не возражаешь, давай пройдем в твою комнату в
северной башне. Там ты сможешь излить
сразу свое раздражение, ничего не оставляя на потом.
Она повернулась на каблуках и, широко шагая, пошла прочь.
"Идет совсем как парень, - подумал он, раздражаясь еще больше. - Бедра
нисколько не колышутся".
Однако он помнил, каково было обнимать эти бедра, и при мысли об этом его
руки сами собой сжались в кулаки. Он
двинулся за ней, продолжая свою обвинительную речь:
- Ты даже не попыталась подружиться с моими детьми. Они все еще считают
тебя чужачкой, а не членом семьи. И я
вижу, что ты невзлюбила их так же, как они невзлюбили тебя.
Она не повернулась к нему для ответа, а только бросила через плечо:
- Говори громче, Колин, чтобы услышала дети. Ведь они имеют привычку
копировать поведение своих родителей.
Он замолчал и молчал всю дорогу до северной башни. Здесь тоже пахло
лимоном и воском, и он понял, что она имела
наглость переделать все по-своему даже в его комнате, единственной комнате,
которая всегда принадлежала ему и только ему.
Он ускорил шаг. Увидев отремонтированную лестницу, он сказал:
- Я хотел отремонтировать ее совсем иначе. Какого черта ты здесь
наворотила?
Стоя на три ступеньки выше его, она резко повернулась.
- И что же ты собирался сделать иначе, Колин? Может быть, ты хотел, чтобы
ступеньки располагались по диагонали?
Или чтобы на месте каждой второй ступеньки зияла пустота, дабы тот, кто не
смотрит себе под ноги, проваливался в
подземную темницу?
- Ты не имеешь права вмешиваться в мои дела. Я уже предупреждал тебя об
этом.
Не говоря больше ни слова, он протиснулся мимо нее по узкой лестнице,
распахнул дверь, обитую медными гвоздями,
и в нос ему ударили непереносимо свежие запахи. В середине круглой комнаты он
остановился как вкопанный, уставясь на
вазу с летними розами, которая стояла на его письменном столе. О Господи, розы,
любимые цветы его матери, и к их
благоуханию примешивается терпкий аромат лимона. Он на мгновение закрыл глаза.
- Вы перешли все границы, мадам.
- Ах, вот как? Стало быть, ты предпочитаешь жить в грязи? Чтобы твои книги
продолжали портиться, постепенно
распадаясь в труху? Как и следовало ожидать, на твоих книжных полках уже
завелись и книжные черви, и книжные вши, и
бог знает что еще. Еще чуть-чуть - и твои книги были бы безнадежно испорчены.
Колин повернулся к жене, охваченный яростью и чувством полного бессилия.
Она была права, черт бы ее побрал, он
вел себя как собака на сене, но он хотел сам руководить всеми работами в доме,
потому что это были его дом, его тряпки и
хлам, его забота! Так нет же, она возомнила себя госпожой всего и делала все посвоему,
без его руководства и позволения.
Этого он не мог простить. Он покинул родные края, чтобы защитить ее, а она так
бессовестно провела его, захватила власть в
его собственном доме и, похоже, вовсе не намерена за это извиняться! Он искал
слова, чтобы высказать ей свое негодование,
и вдруг выпалил, вспомнив одно из наиболее возмутительных ее прегрешений:
- Я не выношу запахов воска и лимона. А от запаха роз меня тошнит.
- Но миссис Ситон говорила, что твоя мать...
- Не смей говорить о моей матери!
- Хорошо, не буду.
- Ты явилась даже в мою комнату, единственную комнату во всей этой древней
развалине, которая была полностью
моей с тех пор, как я родился. Ты явилась сюда и переделала все по-своему.
- Если ты прислушаешься к голосу разума и внимательно посмотришь по
сторонам, то увидишь, что я ничего не
переделала. Да, я поставила на твой письменный стол вазу с розами, но это не
переделка, а просто временное добавление к
убранству. Неужели ты бы предпочел, чтобы великолепные цвета на этих гобеленах,
сотканных твоей прапрабабушкой,
продолжали блекнуть и тускнеть, погребенные под многолетним слоем грязи? И чтобы
ткань сделалась такой ветхой, что
рассыпалась бы в прах? А плиты пола, Колин? Ведь ты мог бы легко сломать ногу,
если бы треснувшие плиты не заменили на
новые. Притом заметь, я ничего не переделала по своему вкусу: новые плиты
выглядят точь-в-точь как остальные. А ковер,
этот роскошный обюссонский ковер? Взгляни - ведь только теперь стали явственно
видны его чудесные, радующие глаз
цвета.
- Ковер - это тоже не твоя забота. Я собирался заняться им сам.
"Да, чего-чего, а упрямства ему не занимать, - подумала Синджен. - Если уж
он впился зубами в какую-нибудь
кость, то будет драться за нее до конца!"
Призвав на помощь остатки самообладания, она спокойно сказала:
- Как бы то ни было, на замену старых плит ушли сущие гроши. Почему же ты
их не заменил?
- Что я сделал или не сделал - это только мое дело. Я не обязан объяснять
тебе свои поступки. Это мой дом, мой
замок. То, что ты сделала, возмутительно.
- Я твоя жена, Колин. Замок Вир теперь не только твой дом, но и мой. Я
должна о нем заботиться.
- Ты можешь быть лишь тем, чем позволяю тебе быть я.
- Силы небесные, да ты ведешь себя как настоящий идиот! Я так ждала, когда
ты наконец вернешься домой. Почти
три недели, и за все это время ты не послал мне ни единой весточки. Похоже, вы,
милорд, забыли, что у вас тоже есть
обязанности - например, по отношению к вашим детям.
- Моим детям! Я отлично вижу, что они не переваривают тебя так же, как и
при первой вашей встрече, и, вероятно, у
них есть на то веская причина. Ты ведь подняла на них руку, не так ли? Наверное,
ты вообразила, что раз у тебя столько денег,
то ты можешь занять мое место. И ты решила, что в такой ситуации мужчина
расхаживал бы по дому, отдавая всем приказы и
награждая тумаками детей, если они не слушаются с первого раза.
Синджен решила, что не стоит пускать в ход первое издание пьес Шекспира.
Она выбрала толстый том, сочиненный
каким-то малоизвестным церковным деятелем шестнадцатого века, и швырнула его в
мужа.
Увесистый фолиант с силой ударил его в грудь. Колин охнул, попятился и с
изумлением уставился на жену, с трудом
веря, что она и впрямь это сделала - запустила в него книгой. Пожалуй, если бы
под рукой у нее оказалась шпага, она
попыталась бы проткнуть его насквозь.
Он с таким нетерпением ждал, как приедет домой, хотя бы на один - два дня,
предвкушал встречу со своей молодой
женой - а она швырнула в него книгу. Он с удовольствием представлял себе, как
будет восседать во главе большого
обеденного стола, как напротив него будет сидеть его жена, а между ними его
дети, чистенькие, вымытые ее ласковыми
руками, и как они будут весело улыбаться и смеяться в восторге от своей новой
мачехи. Он потер грудь, все еще сверля ее
глазами. Вот и пришел конец его радужным мечтам.
И сомнений быть не может - в этом деле он кругом прав. Из-за того, что она
такая богатая наследница, она сочла
возможным присвоить себе его роль и вообразила, что вправе распоряжаться в его
доме. Нет, черт бы ее побрал, он этого не
потерпит!
- Пожалуй, я запру тебя на ключ в спальне лэрда. Находясь там, ты больше
не сможешь сеять раздор.
Синджен смотрела на него не отводя глаз. День был теплый, он ехал с
непокрытой головой, и его красивые черные
волосы растрепал ветер. Синие глаза, казавшиеся особенно яркими на фоне загара,
смотрели на нее гневно и неприязненно.
Медленно произнося слова, она спросила:
- Я только пыталась стать настоящим членом твоей семьи, одной из Кинроссов
- и за это ты хочешь наказать меня?
- Хорошая жена мужчины из рода Кинроссов не стала бы заставлять всех
вокруг плясать под свою дудку. Она бы
уважала чувства других. Она бы слушалась своего мужа. То, что ты богатая
наследница, не дает тебе права вести себя так,
словно ты в придачу еще и лэрд. Я этого не потерплю.
Она отвернулась и быстро пошла прочь. Колин сделал было шаг, чтобы
задержать ее, но тут же остановился. Она
вышла через распахнутую узкую дверь, и он услышал, как она легко сбегает по
винтовой лестнице, лестнице, которую только
что починили.
- О черт! - сказал он.
Синджен направилась прямиком к конюшням. Как жаль, что здесь нет ее
любимой Фанни! Но из Нортклифф-Холла в
замок Вир еще не дошло ничего: ни ее сундуки и чемоданы, ни ее кобыла. В конюшне
ей встретился Коротышка Мердок.
Когда он увидел ее лицо и широко раскрытые глаза, в которых застыло какое-то
непонятное ему выражение, он торопливо
оседлал лошадь, на которой она обычно ездила, костлявую гнедую кобылу по кличке
Морковка.
Синджен была в обычном платье, а не в амазонке, но ей это было все равно.
Она заметила, что Мэрдок надел на
кобылу мужское, а не женское седло - но и это ей было безразлично. Она
ухватилась за гриву лошади и села на нее верхом.
При этом ее юбки задрались до колен, обнажив ноги в белых шелковых чулках и
черных туфельках.
Она пустила лошадь в галоп и вскоре скрылась из виду.
- Отлично. Она убралась.
Колин в недоумении воззрился на тетушку Арлет.
- Что вы имеете в виду?
- А то, что она села на лошадь и ускакала, причем эта нахальная девица
даже не соизволила переодеться в амазонку.
Так и поехала с задранным подолом, всем показывая свои чулки. Я видела ее из
окон столовой.
- Ты сможешь оставить у себя ее деньги, Колин?
Это спросила уже не Арлет, а Серина, которая перепархивала с места на
место в просторном вестибюле, любуясь
своим отражением во всех блестящих поверхностях, попадающихся ей на пути.
Колин не успел ей ответить, так как в дверях появился Коротышка Мердок.
Свою потрепанную красную шапку он
почтительно сдернул с головы и теперь держал в узловатых руках.
- Я малость беспокоюсь, милорд, - сказал он лаконично. Но Колин его понял
и разразился бранью. Ругался он долго
и забористо. Мердок слушал молча, но смотрел на него с явным неодобрением.
Тетушка Арлет открыла было рот, чтобы
разбранить Мердока, но не успела: Колин и Мердок уже вышли вон.
Всю дорогу до конюшни Колин не переставая ругался. Гулливер, жеребец, на
котором он всегда ездил, был слишком
утомлен после долгого пути из Эдинбурга, и Колину пришлось сесть на Камбера,
кроткого старого коня, который на своем
долгом веку перевидал больше стычек с Макферсонами, чем большинство мужчин,
живущих в округе.
- Куда она поехала?
- К западному концу озера.
Он так и не нашел ее, не отыскал ни единого следа. Он потратил на поиски
два часа, то ругая жену, то терзаясь
страхом, что она похищена кем-то из Макферсонов. Его грызли сомнения: а что,
если приказы Лэтема Макферсона, старого
лэрда, запретившего своим людям совершать набеги на земли Кинроссов, не имеют
прежней силы? Черт побери, не
исключено, что Робби Макферсон покинул дом своего отца в Эдинбурге - если он
вообще туда ездил. При мысли об этом
Колина прошиб пот. Наконец, когда солнце уже садилось, он возвратился в замок.
Кобыла его жены Морковка стояла в
стойле, пережевывая сено.
Коротышка Мердок только пожал плечами и сказал, не поднимая глаз:
- Она уже час как воротилась, милорд. Тихая такая, по всему видно, что
ничего дурного с ней не случилось.
Колин не особенно удивился, обнаружив, что спальня лэрда пуста и что она
так же сверкает чистотой, как и остальные
помещения замка. В ней царил такой же полумрак, как и раньше, однако теперь
комната больше не казалась мрачной. Ему
пришлось признать это, скрепя сердце. Вымывшись и переодевшись к обеду, он
решил, что за столом будет молчать. Ему не
хотелось быть участником еще одной сцены, которая разыграется на глазах у всей
семьи.
Когда он вошел в гостиную, Синджен стояла около камина, одетая в то же
самое платье, с бокалом хереса в руке.
Тетушка Арлет говорила ей что-то, наверняка какие-то гадости. Серина сидела на
канапе, мечтательно глядя в пространство, а
дети примостились вместе на маленьком, рассчитанном только на двоих диванчике,
за спинкой которого стояла на страже
верная пышногрудая Далей.
Синджен подняла глаза и увидела его. До чего же он был хорош, подлец! Вот
тупой мужлан - как же он не понимает,
что она вовсе не покушается на его место? Как он может быть настолько слепым?
Она хочет занять не его, мужское, а свое
собственное, женское, место, хочет всегда быть рядом с ним, чтобы вместе
смеяться, вместе работать, чтобы целовать его и
касаться руками его сильного тела.
- Добрый вечер, - сказал Колин, обращаясь ко всем.
- Папа, она сказала, что лишит нас обеда, но потом ты вернулся, и ей
пришлось разрешить нам поесть.
Далей вскрикнула от возмущения и схватила Далинг за руку.
- Какая же ты хитрая, нехорошая девчонка, Далинг Кинросс!
- Понятно, - сказал Колин. - Иными словами, ваша мачеха - сущая ведьма.
- На этот раз ты немного перестаралась, Далинг, - заметила Синджен, с
улыбкой глядя на свою падчерицу, - но это
была достойная попытка. Пожалуй, я дам тебе несколько уроков актерского
мастерства. Никогда не переигрывай - это
главный закон театра.
- Мне бы хотелось поступить на сцену, - проговорила Серина. - Ведь именно
так говорят англичане, имея в виду,
что хотят стать актером или актрисой, не так ли, Джоан?
- Именно так. У тебя уже сейчас такая грациозная походка, Серина, что
кажется, будто ты не идешь, а плывешь.
Думаю, освоить остальные части сценического искусства тебе было бы нетрудно.
- Все это вздор, - провозгласила тетушка Арлет, вставая. - Итак, Колин,
каковы теперь твои намерения?
- Я намерен пообедать, тетя Арлет. Джоан, смотри, вот и Филпот. Сейчас он
объявит, что обед уже подан, и мы
пойдем в столовую. Дай мне твою руку.
Синджен не хотелось брать его под руку, но поскольку все зорко смотрели на
них, у нее не было выбора. Когда он
легонько похлопал ее по руке, она насторожилась, готовая ринуться в бой.
- О нет, моя дорогая, не здесь. Когда я буду объяснять тебе, чего я от
тебя хочу, то сделаю это за запертой дверью
моей спальни - спальни лэрда, идеально чистой спальни лэрда.
Глава 12
Колин сдержал свое слово. Мягким, но властным движением он втолкнул
Синджен в спальню лэрда, потом закрыл
дверь и запер ее на ключ. Затем, не спуская с нее глаз, положил ключ в карман
своего жилета. Она прошла в середину
огромной комнаты и остановилась, обхватив себя руками и потирая ладонями плечи.
- Хочешь, я затоплю камин? Она покачала головой.
- А я думаю, что это недурная мысль. Ведь скоро ты разденешься донага, а я
не хочу, чтобы ты дрожала от холода. Я
хочу, чтобы ты дрожала от страсти.
"Вот оно, мужское наказание", - подумала Синджен, глядя на него. Теперь он
был полным хозяином положения уже
хотя бы потому, что был намного крупнее и сильнее ее. И вид у него был злой,
решительный и до странности сердитый. А
ведь она не сказала ничего, что могло бы вызвать его гнев, по крайней мере за
обедом. Возможно, все дело в этом так
раздражающем его запахе воска и лимона.
Но на счастье Синджен, она выросла рядом с двумя своевольными, упрямыми и
очень умными братьями, которые
преподали ей немало полезных уроков относительно мужчин, их странных взглядов и
непостижимого поведения.
Колин вел себя сейчас как султан, а ей была отведена роль рабыни. Эта
картина, представшая перед ее мысленным
взором, пришлась ей по душе. Она понравилась бы ей еще больше, если бы Колин
смеялся и дразнил ее. И при этом на ней
было бы множество покрывал всех цветов, и она танцевала бы перед ним, сбрасывая
их одно за другим, и он...
- Чему это ты улыбаешься?
- Я подумала о покрывалах.
- Джоан, о чем ты говоришь? Ты повредилась умом?
- О нет. Я просто представила тебя в роли великого султана, а себя - в
роли рабыни, которую ты выбрал на эту ночь,
и я танцевала перед тобой, закутанная во множество покрывал.
Колин молчал, не зная, что сказать. Она была непредсказуема; то, что она
думала и говорила, часто бывало совершенно
неожиданным. Даже когда ей случалось сказать что-нибудь, чего он мог ожидать, он
все равно удивлялся тому, как ясно,
прямо и искренне это сказано. И такое положение дел ему не нравилось.
- Ну что ж, по-моему, эта идея очаровательна и вполне уместна. Однако
сегодня за неимением покрывал ты будешь
танцевать для меня просто обнаженной. А если тебе понадобится аккомпанемент, я
стану хлопать в ладоши. Что касается
покрывал, то я куплю их тебе, когда вернусь в Эдинбург. Потом мы сможем еще раз
разыграть эту сцену, уже в полном
соответствии с твоей фантазией.
- Ах, вот как, значит, ты собираешься уехать завтра утром? И надо
полагать, до рассвета? Ну, конечно же, пока я еще
буду спать. Я отлично понимаю тебя, Колин. Тебе совершенно не хочется иметь дело
с женой, которая, возможно, станет
жалобно умолять тебя не покидать ее, не оставлять ее в этом доме, в этом
поместье, в этой проклятой чужой стране? Может
быть, мне удастся уговорить тебя не уезжать? Нет, вряд ли. Ах да, я чуть было не
забыла про твою очаровательную родню, с
которой мне придется жить. Тетушка Арлет такая милая - ну просто прелесть. Она
ненавидит тебя, она ненавидит меня;
насколько я могу судить, в своей жизни она любила только двух человек: твоего
брата и твоего отца, который обманул ее, не
исполнив обещания жениться, - по крайней мере, она уверена, что это было именно
так. Что касается Серины, то трудно
сказать, кем она себя считает: человеком или феей. Она ненормальная, правда, это
получается у нее довольно мило. Ну а дети
- что ж, я просто-напросто буду и дальше колотить их, если мне так
заблагорассудится!
- Сегодня вечером я больше не стану спорить с тобой, Джоан. Просто усвой,
что во время моего отсутствия ты не
будешь делать ничего - абсолютно ничего. Ты должна быть любезной с моими
домочадцами и моими детьми. Вот и все,
чего я жду от тебя, моей жены.
- Иди к дьяволу, Колин.
Она воинственно вздернула подбородок, и он почувствовал, как кровь быстрее
побежала по его жилам, отлила от
головы и, черт бы ее побрал, прилила к паху. Эта девушка, которая так пылко
боготворила его в Лондоне, которая всю дорогу
до Шотландии настойчиво просила его мужского тела, совершенно переменилась и
теперь предстала перед ним грозной
фурией. В эту минуту в ее голубых глазах не было видно и следа былого обожания.
В них горел огонь, но огонь холодный, как
блеск луны. И это тоже возбуждало его.
Он шагнул к ней. Она не попятилась. Нет, она не станет с визгом бегать от
него по всей спальне, как Алике однажды
бегала от Дугласа. Правда, когда Дуглас ее догнал, визг тут же прекратился, и
Синджен поняла, что то, чем они занимаются,
прекрасно. Но то, что может произойти сейчас, не будет прекрасным.
- Я позволю тебе поцеловать меня, Колин. Я уже говорила тебе - мне это
очень нравится.
- Ну, разумеется, я буду целовать тебя.
- Если хочешь, я тоже буду тебя целовать.
- Конечно, а как же иначе?
- Нет, я имею в виду другое: если хочешь, я буду целовать твой член и
ласкать тебя. В первый раз мне доставило
большое удовольствие слышать твои стоны и видеть, как твое тело напрягается и
дергается - и все это только из-за того, что
я делала с тобой.
Колин застыл как вкопанный, потом сглотнул. Его член отвердел и восстал.
Он живо представил себе, как она
наклоняется над ним, касается его мужского орудия ртом и руками, вспомнил, как
ее шелковистые волосы рассыпались по его
животу.
- Нет, - выдавил он из себя. - Я не хочу, чтобы ты это делала.
- Почему? Ведь тебе это нравилось. Я не понимаю, отчего в тот, первый раз
ты так быстро попросил меня прекратить
эти ласки. Я тогда только начала учиться, как делать это правильно, а сегодня
могла бы продолжить и ласкать тебя очень
долго. А что до тех, других вещей - я не хочу, чтобы ты опять делал это со мной.
Мы уже договорились, что ты больше не
будешь. Твой мужской орган слишком велик.
- Джоан, я уже объяснял тебе, что ты ничего об этом не знаешь. Для такой
умной и образованной девушки, как ты,
подобная неосведомленность в этом вопросе просто смехотворна. Я займусь с тобой
любовью и войду в тебя как положено,
как мужчины делают это с женщинами со времен Адама и Евы.
- Ну, хорошо, я вижу, что тебе этого очень хочется. Я просто проверяла,
можно ли этого избежать. Я готова пойти с
тобой на компромисс, Колин. Думаю, что один раз я смогу выдержать. Вероятно, это
будет не так уж тяжело. Но больше, чем
на один раз, я не согласна. И с твоей стороны было бы жестоко настаивать.
Он не выдержал и расхохотался.
Видит Бог, в Эдинбурге он ужасно по ней скучал, хотя и вопреки своей воле.
Вот чертова англичанка, как же она его
приворожила! Он вовсе не хотел по ней скучать, напротив, он был не прочь
закрутить с другими женщинами, однако не
сделал этого, хотя несколько дам завлекали его так откровенно, что только слепой
не сообразил бы, чего они добиваются. Он
так и не дотронулся до других женщин, а вместо этого думал о своей жене, ее
длинных белых ногах и еще более - о ее
абсолютной честности, для которой немыслим любой обман. Он тихо выругался,
подумав о том, что никогда, ни единой
минуты не верил в то, что она способна в сердцах ударить ребенка, даже такую
несносную обманщицу, как Далинг.
- Нет, мы сделаем все так, как положено природой, - сказал он. - Я и так
слишком долго ждал. Я не создан для
безбрачия, во всяком случае, больше не собираюсь его терпеть. Сегодня я возьму
тебя столько раз, сколько захочу, и поверь
мне, Джоан, тебе это понравится.
Она не шелохнулась и даже бровью не повела.
- Ты вынуждаешь меня говорить начистоту, так сказать, вывернуть душу
наизнанку, хотя это для меня и унизительно.
- Она сделала глубокий вдох и, глядя ему в глаза, продолжила: - Колин, я не
беременна.
- Ну и отлично. Нам с тобой надо подольше пожить вместе, прежде чем ты
начнешь рожать мне детей. Нам
необходимо научиться лучше понимать друг друга. И ты должна будешь вполне
усвоить, какую роль тебе предстоит играть в
моем доме и чего я от тебя требую.
- Нет, Колин, ты меня не понял. Я имела в виду, что не беременна именно
сейчас.
Какое разочарование, какой крах! Колин почувствовал, как кровь,
прихлынувшая было к его паху, снова приливает к
голове. Пожалуй, если бы сегодня было полнолуние, он бы в безысходной тоске
завыл на луну и как безумный стал бы,
стеная, бегать по мондским пустошам.
Он поглядел на нее со все еще теплящейся надеждой.
- Может быть, ты хотела сказать, что узнала об этом - о том, что ты не
беременна - на прошлой неделе?
- Нет, я узнала об этом именно сейчас. В эту самую минуту, когда мы с
тобой разговариваем.
Верил ли он, что она говорит ему правду? Да, он был уверен, что она не
лжет.
- Тысяча чертей, - пробормотал он.
- Это любимое ругательство моих братьев, - заметила она. - Его не
употребляет только Тайсон, потому что он
священник.
- Надо полагать, что я не раз слышал его от твоих драгоценных братцев
Райдера и Дугласа. Они всегда выкрикивали
его, перед тем как наброситься на меня с кулаками.
- Они любят меня, - просто сказала Синджен и замолчала, ожидая, что он
скажет дольше.
Но Колин больше не сказал ни слова, и было похоже, что он молчит не просто
потому, что не может найти
подходящего слова, а потому, что у него пропало всякое желание говорить.
- Да, - вздохнула Синджен. - Действительно, тысяча чертей.
- Подойди ко мне, и я тебя поцелую.
Что ж, это, конечно, не решит никаких проблем, но, по крайней мере, будет
приятно, в этом она не сомневалась. Она
подошла к нему не колеблясь.
- Мне нравятся поцелуи. Спасибо, Колин.
Это не был самый лучший из его поцелуев, подумала она. Ей хотелось, чтобы
он поцеловал ее так же, как целовал в их
первую брачную ночь. Отпустив ее губы, Колин мягко отстранил ее от себя, однако
продолжал держать ее за руки чуть выше
локтей. Он жадно вдыхал исходящий от нее аромат и ощущал под пальцами ее нежную
плоть.
Не сводя глаз с его губ, которые только что целовали ее, она проговорила:
- От Эдинбурга до замка Вир всего полдня пути.
- Я знаю.
- Ты бы мог приезжать домой один - два раза в неделю.
- Да, мог бы, но не буду, пока окончательно не улажу все дела.
- Ты знаешь, где сейчас Роберт Макферсон? Ты поговорил с его отцом, старым
лэрдом?
- Я понятия не имею, где сейчас обретается Роберт Макферсон. Возможно, он
приехал сюда вслед за мной - откуда
мне знать? Но я предполагаю, что скорее всего он все же остался в Эдинбурге и
останется там впредь, чтобы попытаться
напасть на меня. Правда, до сих пор он больше не предпринимал новых попыток. Я
встречался со старым Лэтемом, его
отцом, и он сказал, что сам не понимает, отчего его сын ведет себя так
недостойно и трусливо. Он попытался дать ему знать,
что хочет его видеть, но тот до сего дня так и не появился. Старый Лэтем
рассказал, будто он узнал от Робби, что у меня нет
против него никаких доказательств. А сам он ни в чем отцу не признался. Так что
будем ждать. Рано или поздно Робби придет
ко мне.
- Почему бы тебе просто не убить его? Колин изумленно уставился на нее.
- Ты ведь женщина, - медленно произнес он. - Считается, что женщины
мягкосердечны, что им отвратительны
насилие и война. Неужели ты действительно хочешь, чтобы я его убил?
Она на мгновение задумалась, потом кивнула:
- Да, по-моему, это необходимо. Судя по тому, что я о нем знаю, он человек
весьма неуравновешенный, нечто в том
же роде, что и твоя тетушка Арлет. Мне не хочется жить в вечном страхе, что он
убьет или ранит тебя. Думаю, ты должен его
убить, но, разумеется, так, чтобы на тебя не пало подозрение.
Колин потерял дар речи.
- Я могла бы написать своим братьям, - невозмутимо продолжала она, - и
спросить у них, как лучше взяться за это
дело.
- Нет, - сказал он поспешно, - не надо, не пиши. Послушай, Джоан,
возможно, Робби и не причастен ко всей этой
неприятной истории. Не могу сказать, что я сам в это верю, но это все-таки
возможно. В конце концов, тогда, в Эдинбурге,
пострадал не я, а ты. А Робби хороший стрелок. Трудно предположить, что он мог
так промахнуться.
- Ты забываешь про покушение в Лондоне. И должна сказать тебе, Колин, что
"неприятная история" - выражение
слишком мягкое для покушения на убийство.
- Но я не уверен, что это был он. Я так думаю, но я не уверен.
- Значит, ты останешься в Эдинбурге, пока он не убьет тебя или же пока ты
сам не убьешь его,
...Закладка в соц.сетях
