Жанр: Любовные романы
Варавва
..... Тише! Кажется, кто-то
плачет рядом... Юдифь рассердилась.
— Мне ни до кого нет дела! Не останавливайся! Не отвечая, Варавва
пытался определить, откуда доносятся рыдания. Его самого вдруг охватила
страшная тоска.
— Идем же! — нетерпеливо звала Юдифь.
— Я не могу идти вперед, — сказал Варавва грустно. — Какая-то
сила влечет меня обратно.
— Трус! — крикнула Юдифь. — Оставайся, я и одна дойду!
Варавва удержал ее.
— Подожди, потерпи немного, — умолял он хрипло. — Я заставлю
себя идти, даже если это будет стоить мне жизни. Все равно она принадлежит
тебе. Но прошу, не говори плохо про Назорея!
— Кто ты такой, что смеешь меня поучать?! — сказала Юдифь
презрительно. — И что ты так печешься о Нем? Ты, презренный раб,
укравший жемчуг только потому, что я люблю эти перламутровые горошины?!
Почтенный Варавва, совершивший преступление в угоду женскому капризу!
Убивший Габриаса за то, что он меня любил!
Варавва не сдержался и больно сжал ее руки.
— Юдифь, теперь не до шуток! Нас окружает смерть, и я узнаю истину
прежде, чем сойду с этого места или отпущу тебя! Признайся, ты тоже любила
Габриаса?
Вырываясь, Юдифь ответила высокомерно:
— Я никого не люблю! А меня любят все! Разве я не первая красавица
Иудеи? Сейчас ты рядом со мной и можешь держать меня в своих объятиях. Будь
же доволен — тебе так много досталось! Есть люди, куда значительнее тебя,
обожающие прекрасную Юдифь!..
— Например, священник Каиафа? — Варавва рассвирипел окончательно.
Она рассмеялась — лукаво, торжествующе и, не отрицая предположения, сказала:
— Идем! Сейчас я твоя, и только твоя!
Но Варавва, внезапно отпустив ее, молча стоял.
— Мы теряем драгоценное время, — торопила Юдифь.
Варавва не отвечал, и Юдифь, придвинувшись к нему, осыпала его страстными
поцелуями.
— Уведи меня отсюда, — шептала она ласково, — и ты не
пожалеешь...
— Вот какова первая красавица Иудеи! — воскликнул Варавва
брезгливо. — Не искушай меня, если не хочешь, чтобы в этом мраке я убил
тебя, как Габриаса! Если бы я знал, что его слова — не похвальба, а правда,
он бы остался жив. Иди одна, губительница душ! Я выкорчевываю из своего
сердца любовь к тебе. И если позволю лукавому образу жить в моей памяти,
пусть Всевышний проклянет мою душу! Ты — воплощение ада! Обманывай других,
меня ты больше не проведешь!
Юдифь рассмеялась своим серебристым смехом и, не смущаясь, с змеиной гибкостью прильнула к Варавве.
— Не хочешь, чтобы тебя обманывали, бедный Варавва? — сказала она
слащаво. — Не хочешь быть моим рабом? Но я же чувствую, что ты весь
дрожишь! Идем! — Она дернула его за руку. — И ты одержишь победу,
о которой и не мечтал!
На какое-то мгновенье он сдался и уже рванулся за ней, но прежнее чувство
омерзения охватило его с удесятеренной силой, и он остановился.
— Нет! Довольно! Я не пойду с тобой!
— Тогда подыхай, как собака! — закричала она и бросилась вперед, в
темноту.
Вдруг огромный огненный шар, прорезав небеса, упал на землю. Прокатился
чудовищный удар грома, и земля, глухо рокоча и колебаясь, внезапно
разверзлась, а в образовавшейся пропасти заметались языки яркого пламени. На
фоне бушующего огня возник силуэт Юдифи в накидке огненного цвета. Затем
снова раздался грохот, и воцарился прежний беспросветный мрак.
Глава XVIII
Теряя разум, множество испуганных людей носились в темноте, натыкаясь друг
на друга, плача и неистово крича, проклиная и молясь. Паника охватила даже
самых храбрых и стойких.
Варавва был там, где его оставила Юдифь. Холодный пот градом катился по его
спине. Он ощущал не просто страх, а ужас. Неизгладимая вина лежала на всем
человечестве, и она была причиной происходящего.
Удалось ли Юдифи спастись, или она сорвалась в полыхающую расселину?
Он громко позвал:
— Юдифь!
Ответа не было.
Тогда он побрел наугад, надеясь, что возвращается туда, где страдал
Праведник, умирающий вместо него, грешника Вараввы, Не пройдя и нескольких
шагов, он споткнулся о лежащего на земле человека.
— Осторожно, кто бы ты ни был — не поранься о мой меч! —
предупредил глухой голос.
— Как твое имя, друг? — спросил Варавва и услышал:
— Центурион Петроний зовут меня.
Варавва вздрогнул и с замиранием сердца спросил:
— Скажи, Назарянин умер? Петроний ответил:
— Пока меня не поразила молния, Он еще дышал и страдал, а теперь не
знаю...
Подняв к небу руки, Варавва робко произнес:
— Где Ты, Умирающий вместо меня?
И замер, надеясь услышать какой-нибудь звук, вселяющий надежду на то, что
Распятый Праведник жив.
Его слух уловил тихое рыдание, и ему показалось, что это плачет Пророк.
— Откликнись, Святая израненная душа! — сказал бывший преступник,
сердце которого рвалось от боли. Печальный вздох раздался в темноте.
— Где Ты? — забеспокоился Варавва. — Я не могу найти Тебя!
Мрак покрывает мир, и я, великий грешник, в нем потерян, но сердце мое
рыдает вместе с Тобой!
Он упал на колени, и слезы хлынули из его глаз.
Дрожащая женская рука коснулась его ладони.
— Тише! Успокойся и молись, страдающий грешник! Будь твои прегрешения
многочисленны, как песчинки в пустыне, твои слезы их искупят! Не бойся! Мрак
скоро исчезнет и засияет свет!
— Если это так, — благодарно сказал Варавва невидимой
собеседнице, — почему в твоем голосе слезы?
— Я плачу над злом, причиненным Воплощению Величайшей Любви, —
ответил кроткий, мелодичный голос, и Варавва догадался, кому он принадлежит.
Рядом с Матерью Иисуса Варавва уже не чувствовал себя одиноким. Но горе
терзало его сердце.
Зачем ему жить? Он был изгоем в обществе! Вспоминая свои грехи, он ужаснулся
количеству зла, гнездившемуся в нем. Слепая страсть к Юдифи казалась самым
тяжким из всех его преступлений. Из-за нее он потерял честь и сделался
извергом даже в собственных глазах. С того времени, когда его привели к
Пилату, и до настоящей минуты прошла целая вечность, богатая событиями души
и совести, которые в глазах Бога более значительны, чем истории государств!
Народ освободил его, вора и мошенника; народ приветствовал его радостными
криками... Но что значит восторг толпы перед сознанием бесконечной вины за
свои грехи?! Свинцовым грузом висли они на бессмертном духе, рвущемся к
совершенству.
Стоя на коленях, Варавва молился о наступлении смерти — такая жизнь ему была
не нужна.
Вдруг ему почудился слабый свет. Медленно распространяясь вокруг величавой
фигуры женщины с кротким лицом, обращенным в сторону невидимого креста, свет
отвоевывал власть у тьмы. Расширяя свои владения, он достиг надписи
Иисус
Назорей — Царь Иудейский
и озарил Божественный лик Распятого. Отвращение от
греха мира, жалость и любовь ко всем его существам, неизменное желание все
простить людям и дать надежду рая — все эти великие чувства отражались на
бледных чертах Сына Божия, вознесенного на древо.
Скоро целые потоки света хлынули на Голгофу, обнаружив странную картину. Все
находящиеся на холме люди оказались на коленях перед распятым Христом, их
лица были повернуты к Нему. Испуганные, беспокойные, отчаявшиеся, они все
как один обратились к Единственному их Спасителю.
Как только опасность миновала и смерть уже не казалась неизбежной, к недавно
удрученным, поверженным в прах людям вернулось прежнее настроение. И вот
вновь послышались крики, гомон.
Варавва не принимал участия в ликовании. Он снова увидел Магдалину, в
глубокой печали распростершуюся у подножия креста. Душа Вараввы затосковала
от сравнения двух женщин. Юдифь Искариот — прекрасная, гордая аристократка,
грешная, но скрывающая свои грехи, и раскаявшаяся блудница Мария Магдалина,
не менее прекрасная, но убитая горем, презираемая людьми... Кто из них
заслуживает более сурового приговора? Да и вправе ли люди, каждый из которых
тоже не без греха, судить кого бы то ни было?
Магдалина подняла заплаканные глаза и посмотрела на Варавву. Губы ее
дрожали, словно на них трепетало какое-то невысказанное слово. Затем, пряча
лицо под покрывалом, она пала ниц рядом с Матерью Иисуса.
Безмерно скорбный, но ясный голос произнес:
— Или, Или! лама савахфани? (Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня
оставил!)
Любопытные взгляды жадно устремились к кресту.
— Или, Или! лама савахфани? — послышалось вновь, и проникновенная
мольба Сына Божия была подхвачена небом.
Исчезнувшее солнце вновь запылало над Голгофой.
— Илию зовет, — сказали в толпе. — Посмотрим, поможет ли он
Ему!
В ответ рассмеялись.
Началась предсмертная агония Назорея. Божественная Чистота, Божественная
Любовь завершила Свой земной путь. Беспорочное тело Христа охватила дрожь,
дыхание стало прерывистым, лучистые глаза застыли на какой-то, казалось,
одному Ему известной мысли.
Петроний, оправившийся от удара молнии и занявший свой пост у креста
Назорея, шепнул что-то стоящему рядом воину, и тот, насадив на копье
смоченную уксусом губку, поднял ее к устам Божественного Страдальца.
Но вмешался Анна. Выдвинувшись из толпы, коварный священник сказал со
слащавой улыбкой:
— Оставь, оставь! Илия придет спасти Его — Он же Сын Божий...
В толпе захихикали.
Петроний нахмурился и посмотрел на Анну с глубоким презрением.
Освободившись от зловещих, черных туч, которые переместились к Иерусалиму и
зависли над храмом Соломона, солнце ярко озарило Христа. С небес спустилось
золотистое облако и, словно ангельскими крыльями, осенило крест. Бледный лик
Спасителя мира сиял таинственным восторгом. Голос, торжественный и
мелодичный, как райская музыка, произнес:
— Отче, в руки Твои предаю Дух Мой!
Лучистые глаза смотрели на людей с такой жалостью, с такой бесконечной
любовью и тоской, что все замолчали, пораженные страхом и стыдом.
Прощальный, долгий взгляд Бессмертного Бога, расстающегося со смертными! И
последнее, завершающее слово:
— Свершилось!
Светлая голова в терновом венце тяжело упала на грудь... Смерть взяла свое.
Все было кончено. Тот, Кто называл Себя Сыном Бога, умер. Золотистое
крылатое облако, окружавшее крест, медленно таяло. Красный факел солнца
погас, словно кто-то великий, невидимый дунул на него.
С минуту продолжалась торжественная, траурная тишина. Но вот кто-то
кашлянул, кто-то зашевелился, и толпа шумно стала расходиться — зрелище
кончилось!
— Это был Сын Божий... — бормотал Петроний, глотая слезы.
Варавва испуганно прошептал:
— Ты так думаешь? Тогда что же будет с тем, кто убил Его?
— Не знаю, — ответил римский сотник. — Я всего лишь солдат и
исполнял приказ. Но я, пожалуй, не так слеп, как те, кто подарил жизнь тебе,
Варавва, и приговорил Его к смерти... Конечно, в этом виноват не ты, и даже
не народ. Такова воля священников. Будь они прокляты, именем Бога
добивающиеся своих целей! Распятый Праведник обличал лицемерие и потому
погиб. Но мир еще услышит о Нем!
Несмотря на слова Петрония, Варавва был разочарован. В глубине души он был
убежден, что Человек из Назарета не может умереть. Он надеялся, что в
последнюю минуту случится чудо, и посланник небес, сопровождаемый громами и
молниями, сойдет на землю и объявит людям, что этот Страдающий Пророк —
давно ожидаемый Мессия. Если бы Иисус действительно был Сыном Бога, как
говорил центурион, произошло бы что-нибудь сверхъестественное...
— Свершилось! — сказал грустный, мягкий голос у самого уха
Вараввы.
Тот вздрогнул и увидел своего таинственного знакомого, бледного, но с
торжествующей улыбкой.
Мельхиор повторил:
— Свершилось! Весь мир получил это дивное уверение, и теперь ни один
человек не должен бояться смерти. Пойдем! Предоставим тело Христа слезам и
рыданиям женщин, которые Его любили. Мы уже сделали все, что могли — мы Его
убили!
И он схватил за руку сопротивлявшегося Варавву.
— Говорю тебе, следуй за мной, не искушай судьбу!
— Ты смеешься надо мной! У меня нет другой судьбы, кроме полного
отчаяния!
— Отчаяние — грех, — возразил Мельхиор спокойно. — Измена
женщины — не причина для того, чтобы оставлять всякую надежду.
Темные глаза Вараввы повлажнели от тоски.
— Я нашел Юдифь и тут же потерял ее!
— Никогда потеря не была столь полезной! — насмешливо сказал
таинственный спутник. — Я видел ее, она спускалась с горы...
— Значит, с ней ничего не случилось? — радостно воскликнул
Варавва.
— Думаю... Она под надежной защитой. С ней был первосвященник Каиафа.
Варавва гневно сжал кулаки.
Пристально следивший за ним Мельхиор сказал:
— Ты все еще в ее путах и не можешь обуздать своих страстей, но я буду
терпелив...
— Терпелив?.. — возмутился Варавва. — Кто ты такой, чтобы так
говорить? Какое тебе до меня дело?
— Да никакого, — бесстрастно ответил Мельхиор. — Разве что,
изучая людей, я выбрал объектом наблюдения тебя. Ты — типичный представитель
племени Израиля, так же как Назарянин — символ новой веры, новой
цивилизации! Разве я тебе не говорил, что не Он, а ты будешь
царем иудеев
?
— Я тебя не понимаю, — сказал Варавва тоскливо. — Ты всегда
говоришь загадками!
— Это обычай востока, — ответил Мельхиор. — Скоро ты все
поймешь. Многое еще случится на удивление миру! Подожди!
Он внезапно остановился. На земле лицом вниз лежал человек. Мельхиор
нагнулся и перевернул его. Лежащий посмотрел такими бешеными глазами, что
Мельхиор и Варавва невольно отшатнулись.
— Убейте меня! — закричал он хрипло. — Растяните меня на
раскаленной решетке! Переломайте все мои кости одну за одной! Пусть лживая
кровь вытечет из моих жил! Придумайте самую жестокую пытку для меня!
Он вскочил на ноги и яростно продолжал:
— Я трус, трус, трус! Раструбите это по всему свету! Вырежьте это на
камне — пусть все знают про лживого ученика Христа!
Закрывая лицо руками в порыве неизбывного горя, этот сильный человек
зарыдал.
— Если ты — Петр... — начал Мельхиор.
— О, если бы я им не был! — закричал несчастный. — Если бы я
только мог быть камнем, прахом земным, но не самим собой! Я — тот, кто в час
беды покинул своего Учителя, Царя, Бога!
Слезы душили Петра, он умолк.
— Не оплакивай Назорея, — сказал Мельхиор участливо. — Его
страдания кончились, Он умер.
— Да, умер, и мир без Него стал мрачным, как ад. А я... я трижды предал
Его. Это случилось вчера. Он не упрекнул, не сказал ни слова...
У несчастного Петра начался новый приступ отчаяния.
— Почему, когда я отрекся от Него, от Его дружбы, земля не разверзлась,
чтобы поглотить меня? О Боже, Боже, я до сих пор ощущаю это нежный, любящий
взгляд Его очей, видящих все тайны моей души!
Горе Петра было так глубоко и искренне, что даже самый равнодушный человек
пожалел бы его.
— Что было, то прошло, — сказал Мельхиор мягко. — Содеянного
уже не уничтожить. Бедный Петр! Ложь твоя будет известна во все времена,
всему миру! И ты будешь символом! Символом ошибки. На твоей не правде люди
построят целое здание лжи... Но все же ты менее грешен, чем Иуда...
— Нет, он по крайней мере нашел в себе силы умереть, а я продолжаю
жить! Варавва вздрогнул.
— Что ты говоришь? Разве Иуда Искариот умер? Голос Петра понизился
почти до шепота.
— Тело его висит на масличном дереве в ущелье, темном, как могила,
недалеко от того места, где он предал Учителя. Иуда убил себя вчера ночью,
боясь увидеть дневной свет. Если бы я не был трусом, я бы тоже освободил
себя от мучительных воспоминаний!
Варавва был ошеломлен.
— Брат Юдифи наложил на себя руки! Как она перенесет это? Кто сообщит
ей горестную весть? Услышав эти слова, Петр в бешенстве закричал:
— Кто сообщит, говоришь ты? Я. Я уличу этого беса в женском обличье,
натолкнувшего нас на измену. Отведи меня к Юдифи Искариот, и я провозглашу
правду. Я небеса разорву силой моего обвинения!
Петр грозил кулаком, он весь был воплощением гнева,
— Не только я, но и мертвый Иуда проклинает ее! Его смерть будет
омрачать всю ее жизнь! Будь она проклята! Она обманула нас? Она убедила
своего брата предать Учителя! Пусть каждое слово, сказанное мной, вопьется в
ее хитрое, лживое сердце и мучит до бесконечности!
— Петр! Сними свое проклятие! Она женщина, и я ее любил!
Петр посмотрел на Варавву безумным взглядом.
— Кто говорит о любви в эти скорбные дни! Любви больше нет — она
распята! Пойдемте со мной!
— Куда ты хочешь нас вести, Петр? — спросил
Мельхиор.
— В Гефсиманию. Но не туда, где молился Небесный Посланник в то время,
когда Его ученики спали! Бесчувственные, мы спокойно улеглись спать, мы были
глухи к Его голосу.
Вы не могли бодрствовать со Мной один час
, —
сказал Он нам терпеливо. Мы спали, не желая для Него пожертвовать ни часом
своего покоя! Вот вам доказательство земной любви! Мы клялись, что любим
Иисуса, и все же покинули Его! Когда явилась стража, мы все разбежались...
Вот что люди называют преданностью!
Весь дрожа, Петр продолжал:
— Мы пойдем к Иуде! Он терпеливо ждет нас. Мы можем отнести его домой,
к отцу! Положить к ногам его сестры! Пусть она плачет, пусть рыдает, пока не
исчезнет последний след ее красоты!
— Но есть ли у тебя доказательства, что Юдифь и в самом деле
виновата? — защищал любимую Варавва. — Ты бредишь! Смалодушничав,
ты отрекся от своего Учителя и теперь хочешь, чтобы и остальные были
запятнаны.
— Да нет же! — настаивал Петр. — Пойдемте со мной, я расскажу
вам правду. Все было так ловко и yмнo задумано, что таким простакам, как
Иуда и я, показалось хорошим делом — Петр вдруг умолк. Он увидел на дороге
высокого, почтенного человека, который торопливо шел куда-то. Проводив его
долгим взглядом, Петр глубоко задумался.
— Куда так спешит Иосиф Аримафейский?
Задав сам себе этот вопрос, он посмотрел вверх.
Луна, невозмутимо плывшая над местом трагедии, призрачно-мертвенным светом
окутывала три креста на самой вершине Голгофы. Они были пусты.
Закрыв лицо плащом, Петр стал спускаться вниз. Варавва и Мельхиор шли за
ним. Временами они слышали его рыдания.
Скоро Петр остановился. Под сенью плотных, широких пальмовых листьев
прятался колодец и рядом — каменная скамейка. Мириады звезд мерцали над
головами. В бесцветном свете луны лицо Петра выглядело безжизненным,
бледным.
— Здесь, — сказал он дрожащим голосом, — три дня назад сидел
Учитель и говорил с нами.
Он упал на колени и приник головой к скамейке. Спутники не мешали ему.
Варавва жадно вдыхал прохладную, влажную свежесть, исходившую от колодца.
Мельхиор стоял, опершись о тонкий ствол пальмы. Его бронзовое лицо было
спокойным, почти суровым.
Наконец перестав плакать, Петр посмотрел на него усталыми глазами, как бы
впервые видя.
— Ты, наверное, из Египта... На тебе лежит отпечаток древней страны...
— Кто я и куда иду, не имеет значения, когда Сам Бог согласился принять
смерть! Взгляд Петра стал пристальнее.
— Ты тоже был Его учеником?
— Лучше спроси меня, ощущаю ли я тепло и свет солнца... — ответил
Мельхиор. — Эти тайны не для твоего народа и не для этого времени! Я
всегда был и буду иностранцем в Иудее...
Он говорил мягко, но тоном, не поощряющим дальнейшее любопытство.
Петр все же сказал:
— Глядя на твое лицо, невольно вспоминаешь о том, как в ночь рождения
Господа в Вифлеем пришли волхвы с Востока поклониться Ему... Ты не один из
них?
Мельхиор покачал головой.
Но Петр не унимался.
— Если ты — восточный мудрец и будешь записывать происшествия этих
дней, прошу тебя — пиши правду. Мне кажется, наши книжники и фарисеи
извратят события или вообще умолчат о них...
— Об этом напишешь ты, Петр! — уверенно сказал Мельхиор. — Ив
своем рассказе упомянешь о том, как согрешил.
— Я не обучен грамоте! — ответил Петр грустно. — Но если бы я
смог писать, неужели я бы умолчал о свой слабости? Я бы честно поведал о
ней... Но я темный человек, и даже слова Учителя доходили до меня с
трудом...
Петр с жаром стал просить таинственного спутника:
— Прошу тебя, опиши все! Не забудь рассказать и про Иуду, который так
любил своего Учителя, что предал Его!
Варавва смотрел на Петра во все глаза.
— Да, да, Иуда любил Учителя! Все мысли его были обращены к добру. Он
мечтал о счастье для всех людей! И он любил Учителя больше, чем все мы, он
верил в Него как в Бога, он поклонялся Ему! И, невольно предав Его, лишил
себя жизни...
— Но как, как это случилось? — нетерпеливо спросил Варавва.
Петр тихо продолжал.
— Мы вернулись в Иерусалим неделю тому назад... Знаете, как мы вошли в
город? Народ приветствовал Учителя, называя Его Царем, крича
Осанна
и
устилая Его путь цветами и своими одеждами. Но какой-то человек подошел к
нам, ученикам Иисуса, и сказал:
Почему вы не остановите это безумие? Разве
священники простят триумф молодому Пророку? Они казнят Его как изменника!
Иуда весело рассмеялся:
А разве наш Учитель не Царь земли и небес? Даже
силы ада не могут Его одолеть!
Тоска в глазах Петра усилилась.
— В ту же ночь Иуда пошел домой, — говорил ученик Христа. —
Он часто, восторженно рассказывал о сестре, описывая ее красоту. Он и ее
хотел привлечь к стопам Учителя, поведать ей о чудесах, которые Он совершал,
объяснить Его божественное учение, рассказать о любви, которую Он дарил всем
страдающим и угнетенным... Иуда покинул нас с легким сердцем, а вернулся
угрюмым и все смотрел на нашего Господа, словно силился разгадать великую,
глубокую тайну. Оставалось два дня до той вечери, когда мы должны были есть
пасху с Учителем. И тут Иуда поведал мне то, что мучило его...
Петр отчаянно, со слезами стал бить себя в грудь.
— Глупец! Когда я услышал план Иуды, мне он показался верным. Пусть
весь мир увидит, что мы не зря следуем за Божественным Человеком! Желание
земной славы для Небесного Учителя, любовь к Нему побудили Иуду поступить
так, как он поступил... Злого умысла не было в его намерениях. Тщеславие —
вот что погубило пылкого юношу. Иуда не изменник! Верьте мне!
— Я слышу твои слова, Петр, и буду их помнить, — успокоил его
Мельхиор, и Петр благодарно на него посмотрел.
— Иуда — не предатель! Он сказал мне тогда, что первосвященники и
старейшины взбешены огромным влиянием Учителя в народе и решили Его
погубить.
Надо поскорей предупредить Его и вернуться к берегам Галилейского
моря, где наш Учитель будет в безопасности среди любящих Его
рыбаков
, — предложил я.
Нет, — возразил Иуда
торжественно. — Наш Учитель не может умереть! Так зачем бежать из
Иерусалима? Послушай, что говорит моя сестра Юдифь...
При упоминании этого имени Варавва забеспокоился, и Петр понимающе посмотрел
на него.
— Она, как я узнал от Иуды, встретила брата с такой нежностью, что
тронула его до глубины души, — говорил незадачливый ученик
Христа. — Без единого упрека, терпеливо и даже с интересом слушала она
его рассказ о странствованиях с Иисусом. Потом мягко заметила, что вовсе не
сомневается в миссии Назарянина, но хорошо бы получить от Него
доказательства, что Он — Бог. Иуда с жаром ответил, что Учитель не раз
доказал это Своими чудесами.
Только не в Иерусалиме! — возразила
коварная Юдифь. — Священники и старейшины не верят слухам. И ты, брат,
можешь предоставить своему Пророку удобный случай явить Свою силу здесь, в
Святом городе, и тем докажешь свою любовь и преданность Ему!
Заинтригованный Иуда спросил сест
...Закладка в соц.сетях
