Жанр: Любовные романы
Чертовски знаменита
...астнику
фильма зарабатывать больше, чем он. Еще одна статья давала ему право
одобрения ведущих актрис, особенно тех, кого ему по сценарию приходилось
целовать, и еще одна, гласившая, что у него должно быть больше текста, чем у
кого-либо, в одном их трех диалогов. Наконец, рекламный отдел должен был,
согласно контракту, обеспечивать его не меньшей рекламой, чем кого-либо
другого. Альберт уже добился увольнения трех рекламных агентов за слишком,
как он считал, энергичное рекламирование Катерин Беннет.
Последние два сезона Альберт засыпал Гейба жалобами. Одна из них произвела
такой фурор, что Гейбу до смерти не забыть. Дело касалось знаменитой сцены
Стивена Лея в ванне. Как обычно, если снималось хоть что-то отдаленно
сексуальное, на съемочной площадке появился фотограф Эй-би-эн. Когда
проявили пленку, выяснилось, что в одном месте мыльная пена разошлась, четко
показав сосок Катерин.
Этот негатив очень скоро попал, благодаря предателю-лаборанту, на обложку
порнографического журнала, а уж оттуда — в три общенациональные газеты. Это
не только не повредило Катерин в глазах публики, а, напротив, увеличило ее
популярность.
Но только не у Эмори. Он влетел в кабинет Гейба в бешенстве, держа в руках
обидчицу-газету с таким видом, будто это кусок собачьего дерьма.
— У нее низкие моральные устои, — рявкнул он. — У нас
семейное шоу, Гейб, а эта... это существо ведет к развалу не только нашего
сериала, но и общества в целом. Ты
должен от нее
избавиться. — Затем с многозначительным взглядом на портрет Сельмы,
жены Гейба сорока пяти лет от роду и внушительных размеров, он прошептал: —
Слышал что-нибудь от сам знаешь кого в Лондоне в последнее время?
— Нет, — заикаясь ответил Гейб, — но не волнуйся, Эб, я
позабочусь о Китти.
С той поры один бывший репортер был взят на работу специально для того,
чтобы писать в положительном тоне об Альберте и Элеонор, двух
положительных
героях, и всячески поносить Катерин и Тони Бертолини в
прессе. Катерин настолько убедительно играла отрицательную роль Джорджии,
что для отдела прессы было раз плюнуть изобразить ее гадюкой и в настоящей
жизни.
Но никакая плохая пресса не могла заставить публику не ценить Джорджию
Скеффингтон, потому что, хотя этот персонаж и обладал дьявольской хитростью
и сексуальной хищностью, Катерин играла роль с большим очарованием и
чувством юмора. И не случайно за последние три года именно Джорджией стали
чаще всего называть девочек. Для продюсеров и завистливых партнеров по
сериалу это явилось добавочной солью на раны.
— Мы не можем, я повторяю,
не можем позволить
актерам вести себя так безобразно и непрофессионально. Это противоречит всем
принципам, — говорил теперь Гейб.
— Но я
не делала этого,
не
делала, как вы
не понимаете? — Катерин
чуть не рыдала с досады. — Было очень жарко... я просто сняла
капюшон... Я не швырялась им в Альберта... Ох, блин. — Спорить было
бесполезно.
— Нам еще докладывали, что ты в этом сезоне по утрам практически каждый
день опаздываешь в гримерную, — вступил Лютер, сверяясь с толстой
пачкой бумаг.
— Да нет же. У меня просто меньше времени, чем у других, уходит на
грим. Я просила помощника режиссера пометить, где надо, что мне требуется не
час, а полчаса, но он так и не сделал этого...
Они не слушали ее, а Лютер продолжал:
— В прошлом сезоне ты не только забраковала четырнадцать костюмов,
специально для тебя выполненных Максимилианом, но в
шести случаях закатила скандал в костюмерной и довела гримерщиц до слез.
— Да не было этого. Так газеты писали. Я только сказала, что пара
костюмов не подходят моей героине, это было всего один или два раза. Как
можете вы верить газетам, как вы можете? — Катерин громко высморкалась.
— Наши люди в костюмерном отделе докладывают, что ты орешь и ругаешься,
оскорбляешь портних, швыряешь одежду на пол и топчешь ее ногами.
— Я не... — Катерин хотелось расплакаться, но она решила не
доставлять им такого удовольствия.
— Все здесь, Катерин, вот здесь. Смотри сама. — Гейб показал ей
пачку газетных вырезок. — Десяток статей. Все пишут, что ты сама ведешь
себя хуже, чем могла бы позволить себе Джорджия.
— Катерин ушла со съемочной площадки. Катерин оскорбила Альберта Эмори.
Катерин отказалась работать с Элеонор Норман. Катерин притворяется больной и
задерживает съемки.
— И так далее и тому подобное. Знаешь старую поговорку — нет дыма без
огня.
— Поверить невозможно. — Катерин казалось, что горло у нее
распухло и пересохло. — Вы обвиняете меня в вещах, которых я никогда не
делала. Вы обвиняете меня на основании газетных вырезок!
— Ну, тебе лучше с сегодняшнего же дня начать вести себя прилично,
Катерин, или мы начнем потихоньку вытеснять тебя из сценария, —
воинственно заявил Лютер. — Ты, верно, уже заметила, что в следующей
серии у тебя меньше сцен. Очень легко устроить Джорджии какой-нибудь
несчастный случай. Мы можем держать ее в коме неделями, а уж потом решим,
жить ей или умереть. Мы тебя сотворили, мы же можем с тобой и разделаться.
Не забывай об этом.
— Не забуду, — тихо сказала Катерин. — А в коме я уже
побывала... ладно, ладно, мне все ясно. Я буду себя вести хорошо, как я
всегда и делала, но я хочу еще раз повторить: все эти истории — сплошное
вранье, Гейб, абсолютно все. Клянусь. — Она встала и уставилась на
них. — Мне нужна эта работа, — просто сказала она, нарушая одно из
главных правил Голливуда — никогда не показывай им, что тебе от них что-то
нужно. Она зарабатывала сорок тысяч долларов в неделю и не могла позволить
себе потерять этот заработок.
— Тогда играй по правилам, Катерин, дорогуша, — улыбнулся
Гейб. — По нашим правилам. Делай то, что тебе велят. Не поднимай волны.
Никакой. И у нас все будет в ажуре, уверен.
Катерин с горечью кивнула.
— Ну что же, увидимся на присуждении премии телевизионным фаворитам на
следующей неделе, — жизнерадостно произнес Лютер. — Не обижайся,
Катерин, лапочка, ладно?
Катерин собиралась в этом году пропустить церемонию присуждения. Но как она
могла сказать об этом сейчас?
— Можешь идти, дорогуша. — Гейб протянул огромную лапищу. — И
будем друзьями, Китти, как всегда, так ведь, милочка?
Она пожала руку и невнятно попрощалась. Затем, спотыкаясь на ковре толщиной
в два дюйма, потащилась в относительную безопасность съемочного павильона.
— Они ждут тебя к пяти, — возвестила Бренда, стоило ей войти в
свою уборную. — Ну как ленч?
— Ленч — ха!
Меня подавали к ленчу, —
прошипела Катерин, откусывая переспелый банан. — Если я переживу
несколько следующих недель, Бренда, то будет чудо из чудес, черт побери,
клянусь.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Катерин знала, что Томми дома, потому что тяжелая щеколда на двери была
откинута.
— Что тебе надо? — раздался угрюмый голос, когда она постучала.
— Мне надо поговорить с тобой, Томми, это очень важно.
— Мне не о чем с тобой разговаривать, мама. — Слово
мама
было
полно сарказма. — Ты видела эту мерзкую газету?
— Да, Томми, я видела, и знаю, что ты очень расстроился. Все это мура,
дорогой, настоящие помои. Пожалуйста, не обращай внимания. Впусти меня,
Томми, нам надо поговорить.
— А, блин, мам... ладно, подожди минутку. Послышались шаги, открылась
дверь, и она увидела его — растрепанного, волосы дыбом, с цыганскими
глазами, полумальчик-полумужчина: ее сын с выражением страдания на лице.
В комнате — натуральная помойка: разбросанные видеокассеты, комиксы и груды
грязной одежды. В воздухе висел застарелый запах дешевой еды, но Катерин не
собиралась ругать его за весь этот беспорядок. Не сейчас. Она попыталась
обнять Томми, но он отшатнулся и снова повалился на постель. Во всю мощь
орал телевизор.
— Когда ты прочел? — спросила она покорно.
— Утром, каждое дерьмовое слово. — Голос звучал зло, но
сгорбленные плечи и напряженная складка губ выдавали его страдания. — И
не я один, вся гребаная школа прочла, мама. Не представляю, как я теперь
посмотрю им в глаза. Чувствую себя натуральным засранцем.
— Томми, я знаю, тебе все это трудно понять. — Катерин осторожно
присела на кровать, радуясь уже тому, что он не отодвинулся. — Но мне
потаи так же больно, как и тебе. Я чувствую свою ответственность. Это самое
жестокое и ужасное, что можно сделать, особенно с ребенком.
— Жестокое, это точно. Но я уже давно не ребенок, мам. — Он
отвернулся от нее и уставился на чернокожего рэп-певца, напевая:
Сучки годятся для одного лишь дела Толкай их, пусть падают
вниз. Катерин подумала, как же много подростков ходят смотреть на этих рэп-идолов
и в самом деле прислушиваются к словам. Неужели они не понимают, что все эти
гангстеры-рэпперы на самом деле проповедуют ненависть к женщинам и любовь к
наркотикам, уголовщине и насилию?
Томми тряс плечами и подергивал пальцами в такт музыке.
Как влияют на него
эти песни?
— подумала Катерин.
— Если такие вещи случаются с тобой, мам, это вовсе не значит, что они
должны случаться со мной. Из-за того, что ты дурацкая телезвезда, теперь
надо взять и порушить мою жизнь, так, что ли? — Несмотря на злость, в
его зеленых глазах стояли слезы.
— Конечно нет, дорогой, ты совершенно прав. Это безобразие, они все
подонки. Я уже велела своим адвокатам заняться этой газетой, и, обещаю тебе,
мы их засудим и пустим гулять без штанов.
— Мам, они воспользовались моим дневником, который я писал совсем
ребенком. Они
украли его.
— Да, я знаю, Томми, просто слов нет.
— Но разве они пояснили, что я писал это все ребенком? — спросил
он. — Разве они написали, что мне тогда было всего двенадцать, я не мог
еще отличить дерьма от конфетки? — Он обиженно уставился на нее. —
Не-а, они написали:
Томми Беннет, шестнадцать лет
.
А мне и шестнадцать будет только через месяц. Делают из меня полного
ублюдка, я похож на самого выдающегося придурка Западного полушария.
— Томми, я совершенно ничего не могу поделать сейчас, — сказала
она. — Я уже связалась с Барри Лефковицем, он попытается что-то
предпринять, чтобы другие газеты это не перепечатали.
— И что мне это даст? — огрызнулся он. — Думаешь, мне не
плевать, если это перепечатают в гребаной Австралии, или в гребаной Европе,
или еще где?
Катерин не обратила внимания на грязную лексику и ярость сына. Ей хотелось
прижать его к себе, покачать, как она делала, когда он был крошкой, утешить
его. Но, разумеется, она не могла так поступить.
— Я спать хочу, мама. Черт, хорошо хоть завтра в школу идти не надо.
— Хорошая мысль. Поспи, о ребятах не беспокойся, они всё через два дня
забудут. Честно, Том, ты же понимаешь, сегодня — новости, завтра — мусор.
— Ладно, я постараюсь. — Он попытался улыбнуться.
— Слава Богу, что до перерыва в съемках осталась всего неделя, —
весело заметила она. — Бренда сегодня купила билеты на самолет. Мы
отправляемся в гранд-тур, дорогой.
Он слегка оживился.
— Да? Откуда мы начинаем?
— Сначала полетим в Лондон. Остановимся в гостинице
Коннот
на три или
четыре дня, посмотрим город. В Лондоне масса всего интересного. Театры,
музеи, разные другие места, тебе обязательно понравится. Я там давно не
была. Потом рванем в Париж.
— Мы сможем пойти в
Сбесившуюся лошадь
?
— Еще бы, и в
Мулен Руж
, и на Эйфелеву башню залезем. Она такая
высокая, что у нас кровь может пойти носом. Мы посмотрим все на левом
берегу, потом на правом, потом Пигаль, еще Монмартр, мы будем питаться
круассанами и целыми днями пить
cafe аи lait в кафе на
тротуарах.
— И будем смотреть, как мир проплывает мимо? — спросил он.
— Да, — улыбнулась она. — Потом мы полетим на юг Франции, в
маленький домик, который я сняла около Сен-Тропеза. Проведем неделю-другую
вместе, а потом ты поедешь на остров Файр, я же еще немного побуду там.
— Замечательно. Звучит клево. Эй, слушай, мам, я постараюсь не слишком
расстраиваться. Я не столько о себе волнуюсь, сколько о других ребятах,
понимаешь? — Печаль на лице Катерин заставила Томми выпалить: — Похоже,
и у тебя не все в порядке, так, мам?
— Немного, — кивнула она. — Знаешь, как говорят, когда трудно
приходится, наплюй или походи по магазинам. На выбор. Мы сделаем и то, и
другое. Я собираюсь
вволю нагуляться по французским
магазинам. — Она наклонилась и рискнула обнять его. — Мне завтра
опять подниматься ни свет ни заря, дорогой, в пять часов, да и тебе надо
отдохнуть.
— Ладно.
У двери она повернулась и улыбнулась ему.
Томми почувствовал прилив теплых чувств к ней, и ему захотелось сказать:
Я
люблю тебя, мама
— но он не смог. Вместо этого он весело помахал ей,
пробормотал:
Спокойной ночи
— и впился зубами в пиццу, прежде чем снова
повернуться к телевизору.
— Сюрприз! — Бренда швырнула окончательный сценарий на сезон в
красном переплете на диван. — Только взгляни на этот кусок
совершеннейшего дерьма.
— А что такое?
Катерин примеряла розовое с кружевами бальное платье. Она уже полчаса стояла
перед Максимилианом, который по меньшей мере восемь раз уколол ее булавками.
— Читай и рыдай. — Бренда многозначительно кивнула в сторону
Максимилиана, который был известен в качестве самого главного сплетника в
съемочной группе.
Максимилиан обменялся взглядами с Бекки. Они уже прочитали сценарий, так что
понимали, о чем говорит Бренда, и ни один из них не имел желания оказаться
поблизости, когда Катерин выяснит, что же ее ожидает.
Не то чтобы они ее не любили, но шоу-бизнес есть шоу-бизнес. Максимилиан
быстренько закончил примерку, и оба ушли.
Катерин вернулась к туалетному столику и принялась поправлять макияж.
— Ладно, Брен, мне его читать или ты сама сообщишь пикантные
подробности?
Бренда вздохнула.
— Лучше я скажу. Эпизод заканчивается тем, что скверная Джорджия,
святая Элеонор и плут Тони попадают в ловушку на яхте, которая взрывается.
— Надо же, как это раньше никто до такого не додумался, — съязвила
Катерин. — Полагаю, кое-кто погибает.
— Можешь биться об заклад, кое-кто погибает, — мрачно подтвердила
Бренда. — Тут только один хитрый ход — зрители не узнают, чье тело, до
следующего сезона. Там есть труп, или трупы, потому что последняя реплика в
сценарии:
Бог мой, они погибли
. Там не сказано, женский труп или мужской,
и кто погиб, и сколько их.
Катерин не могла отвести глаз от алой обложки.
— Тогда от этого количества зависит моя судьба.
— Я бы так не сказала. Но давай смотреть правде в глаза. Большой
популярностью ты у этих пираний в костюмах последнее время не пользуешься,
так что если они захотят от тебя избавиться... — Бренда пожала
плечами. — Они сделают так, как им захочется, — маленький такой
взрыв в море. Даже реснички не останется. Ты думаешь, их это колышет?
— Нет, я думаю, им глубоко плевать. — Катерин поморщилась, услышав привычный стук в дверь.
— На площадку через пять минут, Катерин. Живо-живо.
— Как ты с ней разговариваешь? — возмутилась Бренда.
— Что же, мой отпуск во Франции даст мне время подумать в тиши...
Господи, как же все идет наперекосяк.
— Не думай об этом сейчас. — Бренда помогла ей облачиться в черное
атласное платье, вышитое цветами. — Ты все еще стоишь дюжины этих
чурбанов, называющих себя актерами. Черт, Альберт не в состоянии запомнить
проклятый текст, даже если записывает его на карточках и раскладывает
повсюду.
— Не в пример Ричарду Бартону, он мало чему научился на коленях у
Лоуренса Оливье.
— Ричард Бартон к такому дерьму и близко бы не подошел, — фыркнула
Бренда.
— Ладно, пошли они все. — Катерин осторожно водрузила на голову
огромную бледно-фиолетовую шляпу из органди и соломки, покрытую черными
розами. — И пропади они пропадом, все эти туалеты. Мне плевать, я
всегда смогу заработать себе кусок хлеба где-нибудь вне Бродвея. По крайней
мере тамошние пираньи говорят тебе правду. Слушай, тебе не кажется, что этот
туалет уже слишком? — Она искоса взглянула в зеркало.
— Отпад, — улыбнулась Бренда. — Я бы такое ни за что не
рискнула надеть. Но зачем менять устоявшиеся привычки ТВ?
Мать Китти позвонила ей днем в воскресенье, чтобы разузнать о ее последнем
любовнике, о котором ей поведала
Стар
.
— На той неделе это был Клинт Иствуд, на этой — Дон Джонсон. Китти, что
происходит, черт побери?
— Ох, мама, это все вранье. Не обращай внимания.
— Да, ну ладно, но будь осторожна, Кит-Кэт. Ты ведь уже не так молода,
как раньше, а репутация у тебя довольно разнузданная. Леди такая ни к чему.
— Мама, ради Христа, мне уже почти сорок пять. Я давно уже не ребенок.
Ты что, в самом деле веришь, что я бегаю на свидания ко всем холостякам от
Джонни Карсона до Арсенио Холла? Право, это
смешно. — Ну, газеты говорят, что бегаешь, а они не всегда лгут. Ты ведь знаешь
старую поговорку, дорогая, нет дыма...
— Да, мама, знаю. Слушай, мне пора в душ. Сегодня церемония присуждения
премий телевизионным фаворитам, и спасательная команда будет здесь с минуты
на минуту.
— Но ведь всего половина второго. Сколько же тебе надо времени?
— Часы, мама, хочешь верь, хочешь нет. Начало в половине шестого. Как
ты верно заметила, я уже далеко не так молода, как раньше, и мне требуется
основательная помощь, чтобы предстать перед
репортерами.
— Ну, я буду смотреть на тебя, — сказала Вера. — С кем у тебя
на этот раз свидание?
— С Тони, моим любовником по сериалу. И он голубой, так что не
волнуйся.
— Голубой? Осторожнее, Кит-Кэт, особенно в этих
сценах с поцелуями. Уж очень они реалистичны, дорогая.
— Мама! Ради Бога! — Катерин услышала звонок
в дверь. — Там уже Блэки пришел. Мне надо бежать. Пока, желаю тебе
получить удовольствие от телевизора.
— Удачи, дорогая.
— Свидание! — мрачно бросила Катерин. Она даже не могла
припомнить, когда в последний раз ходила на настоящее свидание. Ее работа не
оставляла времени для романтики. Двери ее сердца были плотно закрыты от
посягательств, и она не собиралась их никому открывать.
Катерин принялась за свой сложный туалет для церемонии вручения премий в два
часа дня. У нее оставалось три с половиной часа до того времени, как за ней
приедет белый лимузин.
Первым с платьем ворвался Максимилиан. Они с Китти провели часы над
Л'Оффисьель
и
Вог
и, используя идеи ведущих модельеров, сотворили
настоящую сказку.
Прозрачный воздушный шифон телесного цвета, точно совпадающего с цветом кожи
Катерин, сверху паутина черных кружав, местами расшитых черным стеклярусом.
Длинные рукава, высокий ворот, настолько в обтяжку, что Максимилиан
предупредил ее, чтобы не ела, не говоря уже о резких движениях.
— Bella, — в восторге воскликнул он. —
Ты сделала, что я велел? Ты ела очень-очень мало за последнюю неделю? Да?
— Можешь быть уверен. Все, как было приказано. Половина порции всего, в
основном рыбы. — Она содрогнулась. — Уф, до чего же я ненавижу эту
проклятую рыбу. Теперь вытащи меня из этого, иначе я помру, да и пора
начинать боевую раскраску.
Последние три года Катерин причесывала Мона. Теперь она вымыла ей голову в
специальном парикмахерском кресле, установленном в комнате за спальней,
служащей ей одновременно и ванной и гримуборной. Высушив волосы феном, она
использовала тонны лосьона для укладки волос и накрутила их на крупные
бигуди. Пока она этим занималась, к делу приступил Блэки.
Потребовался час, чтобы раскрасить и напудрить ее и выщипать лишние волоски.
В это время Катерин мечтала о том, что они с Томми будут делать в Европе.
Должно быть замечательно. Они впервые едут за границу вместе. Она надеялась,
что они на станут ссориться.
— Voila. — Блэки вернул кресло в сидячее
положение и с удовольствием полюбовался плодами своих рук. — Как
картинка, милочка. Выглядишь, как мечта.
Катерин немного покрутила головой, разглядывая лицо сквозь полуопущенные
веки.
— Недурно. Немного напоминает куклу Барби, к тому же, мне кажется,
правый глаз надо подрисовать.
— Нет, — ответил Блэки, — наоборот, я считаю тени под левым
глазом многовато. — Он быстро произвел необходимые действия, и они оба
критически уставились на идеальное овальное лицо, искусно преображенное с
помощью дюжины различных пудр и красок.
— Вот так. Можешь подавиться от зависти, Элеонор Норман, —
ухмыльнулся Блэки. — Тебя просто съесть хочется, лапочка, и я очень
надеюсь, что ты сегодня победишь.
— Спасибо, Блэки, но я на это не слишком надеюсь. Сегодня конкурс
популярности, а Элеонор в последнее время его все время выигрывала. К тому
же есть другие две девушки, они новенькие в сериале и привлекают
внимание. — Она пожала плечами. — Уж я-то точно
не новенькая в этом городе, тут сомнений нет. Возможно
даже, что я уже перевалила за хребет своей популярности.
— Ни за что в жизни, — заверил Блэки, упаковывая свои
причиндалы. — Ты — лучшая актриса в сериале, вернее, во всем том
дерьме, которое показывают в наиболее удобное время. Не позволяй этим козлам
тебя расстраивать, лапочка.
— Постараюсь, — сказала она. — Теперь иди. Время заняться
волосами. — Она бросила взгляд на часы. — Тони и Кингсли будут
здесь через сорок минут, а сегодня мы уж точно
не можемопоздать.
В полумиле от дома Катерин Элеонор Норман подвергалась такой же мучительной
процедуре. Гример уже закончил делать ей лицо, но она принялась настаивать
на третьей паре накладных ресниц. Он считал, что она доходит до абсурда, но
какое его дело, черт побери? Ему хорошо платили за то, что он делал лица
этих дамочек на десять-пятнадцать лет моложе, а сегодня тем более
воскресенье, за что он получал еще больше.
Крейг, любимый парикмахер Элеонор, принес огромный пушистый белокурый парик,
чтобы показать ей.
— Считаешь, он достаточно большой? — с беспокойством спросила
Элеонор.
— Достаточно большой? — Крейг взглянул на сверкающее сооружение и
поднял нарисованные брови. — Золотце, да если он будет больше, Долли
Партон выцарапает твои прелестные глазки. — Он встряхнул своим
фальшивым русым хвостиком, приколотым изнутри к его шляпе, которую он не
снимал, чтобы не демонстрировать лысину.
— А теперь голливудская подтяжка. — Он улыбнулся.
— Ой нет, только не это. — Она притворно беспомощно хихикнула.
— Ты хочешь выглядеть на двадцать три перед этими жестокими
кинокамерами, не так ли? — спросил он. — Красота требует жертв,
детка, и нам надо поднять кожу с подбородка вверх, вверх, вверх,
девочка. — Взяв в горсть прядь волос со лба Элеонор, он натянул ее как
можно сильнее и принялся плести косичку.
— Ох, — вскрикнула она. — Ох, ох, хватит же!
— Заткнись. — Крейг упивался этими садистскими моментами. —
Мне надо заплести еще девя
...Закладка в соц.сетях
