Жанр: Любовные романы
Кошка
... не могу, — подумал он,
поворачивая к шоссе, до которого было довольно далеко и где по ночам рыскали
в поисках клиентов такси. Саха несколько раз мяукнула, он успокоил её
голосом.
Этого я сделать не могу, хотя было бы несравненно удобнее
воспользоваться машиной. Выбраться ночью из Нёйи — чистое безумие
. Он
надеялся обрести блаженный покой, но удивительное дело: едва он остался в
одиночестве, как почувствовал себя растерянным. И ходьба не успокоила его.
Наконец ему попалось блуждающее такси. Доехали за пять минут, но ему
показалось, что прошла целая вечность.
Стоя под газовым фонарём, он ждал, когда откроют ворота, его знобило,
несмотря на тёплую ночь. Саха, учуявшая запах сада, помяукивала в
поставленной на тротуар корзине.
Потянуло ароматом глициний, вторично расцветших в это лето, и Ален задрожал
ещё сильнее, переминаясь с ноги на ногу, точно стоял мороз. Не замечая в
доме никакого движения, несмотря на густой заполошный трезвон приворотного
колокольчика, он позвонил ещё раз. Наконец в небольших строеньицах у гаража
зажёгся свет, по гравию зашаркали ноги старого Эмиля.
— Эмиль, это я! — подал он голос, когда бесцветное лицо старого
слуги прижалось к прутьям ограды.
— Господин Ален! — вскричал Эмиль преувеличенно дребезжащим
голосом. — Надеюсь, молодая хозяйка пребывает в добром здравии? Погоды
такие, что не мудрено и захворать... Я вижу, господин Ален с чемоданом?
— Нет, это Саха. Оставьте, я сам понесу. Нет, шары не зажигайте: свет
может разбудить матушку... Вы только отомкните мне входную дверь и ступайте
спать.
— Госпожа не спит, это она меня вызвала — не слышал звонка у ворот:
только заснул, сами понимаете...
Ален ускорил шаги, чтобы не слышать пустопорожней болтовни, неуверенного
шарканья за спиной. Он не спотыкался на поворотах дорожки, хотя ночь стояла
безлунная: ему помогала не сбиться большая лужайка, более светлая, чем
засаженные цветами участки. Засохшее, увешанное вьющимися растениями дерево
посредине неё походило на стоящего великана, перекинувшего через руку плащ.
Ален остановился, когда грудь ему стеснил сильный запах политой герани. Он
наклонился, ощупью откинул крышку корзины и выпустил кошку.
— Наш сад, Саха...
Он слышал, как она скользнула на волю и, полный нежности к ней, не стал ей
мешать. Он возвращал, посвящал ей ночь, свободу, рыхлую, мягкую землю,
бодрствующих насекомых и спящих птиц.
За жалюзи на первом этаже горела, ожидая его, лампа. Ален нахмурился:
Слова... Слова... Объяснения с матерью... А что объяснишь? Это так
просто... Это так трудно...
Ему хотелось лишь тишины, комнаты в букетиках неярких тонов, постели, но
особенно ему хотелось плакать, рыдать непрерывно, точно кашляя — хотелось
тайного, скрываемого от всех утешения...
— Входи, милый, входи!..
Он редко захаживал в материнскую комнату, с детства эгоистически ненавидел
капельницы, коробочки, наперстянки, тюбики гомеопатических снадобий и
сохранил эту нелюбовь. Но сердце его растаяло при виде простенькой узенькой
кровати и женщины в шапке седых волос, приподнявшейся в постели, опираясь на
руки.
— Ничего страшного, мама, не путайтесь...
Эти нелепые слова он сопроводил улыбкой, раздвинувшей одеревеневшие щеки
вправо и влево, и сам её устыдился. Усталость вдруг обрушилась на него,
напускная его бодрость стала настолько очевидна, что он смирился. Он сел в
изголовье и развязал шейный платок.
— Прошу извинить за мой вид — пришёл в чём был... В такой поздний час,
не предупредив...
— Нет, ты предупреждал, — возразила госпожа Ампара.
Она бросила взгляд на пыльные туфли Алена.
— В такой обуви только бродяги ходят...
— Я прямо из дома, мама. Довольно долго пришлось искать такси, да кошка
ещё...
— Вот как! — с понимающим видом заметила она. — Ты и кошку
прихватил!
— Разумеется... Если бы вы знали...
Он умолк, сдерживаемый какой-то непонятной стыдливостью.
О таком не
рассказывают. Это не для материнских ушей
.
— Камилла не слишком жалует Саху, мама.
— Знаю, — бросила в ответ мать.
Она принуждённо улыбнулась, колыхнула взбитыми волосами.
— Это очень даже нешуточное дело!
— Для Камиллы — да, — вторил ей Ален недобрым голосом.
Он встал, походил среди мебели в надетых на лето чехлах, как принято в
захолустных городках. Как только он решил не выдавать Камиллу, ему стало не
о чем говорить.
— Знаете, мама, обошлось без битья посуды... Стеклянный столик цел, и
соседи снизу не приходили спрашивать, что происходит. Мне нужно лишь
немного... одиночества, покоя... Не скрою от вас, я больше не могу, —
выпалил он, присаживаясь на кровать.
— Ну, от меня ты и не скрывал, — подтвердила госпожа Ампара.
Она нажала ладонью Алену на лоб, запрокидывая к свету его лицо, мужское
лицо, где начинала отрастать светлая бородка. У него вырвался какой-то
хнычущий звук, он отвёл глаза, то и дело менявшие цвет, и нашёл в себе силы
ещё отсрочить поток слёз, какими жаждал облегчиться.
— Мама, если моя старая кровать не застелена, я укроюсь чем угодно...
— Твоя постель готова, — успокоила его мать.
Он обнял мать, поцеловал её в глаза, в щёки и волосы, ткнулся ей носом в
шею, пролепетал
спокойной ночи
и пошёл прочь, шмыгая носом.
В прихожей он, воспрянув духом, не стал тотчас подниматься к себе, послушный
зову ночи на исходе и Сахи. Далеко он не пошёл, ему довольно было крыльца.
Он сел в темноте на ступеньку, вытянул руку и коснулся меха, чутких усов и
прохладных ноздрей Сахи.
Она вилась то вправо, то влево, следуя особому обряду ластящейся хищницы.
Кошка показалась ему совсем маленькой, лёгкой, как котёнок. Ему хотелось
есть, и поэтому он думал, что и кошка голодна.
— Утром поедим... Скоро уже... Скоро рассвет... От Сахи уже пахло
мятой, геранью и самшитом.
Она покоилась в его ладонях, доверчивая и недолговечная — вероятно, ей было
отпущено не более десяти лет жизни — и он страдал, размышляя о
быстротечности столь великой любви.
— После тебя я стану принадлежать любой, какая только пожелает...
Женщине... Женщинам... Но никакой другой кошке.
Дрозд просвистел четыре ноты, громом раскатившихся по саду, и смолк, но
проснулись другие пичуги и защебетали в ответ. На лужайке и в цветниках
начали обозначаться прозрачные краски. Ален различал уже хмурую белизну,
закоченелый красный цвет, от которого веяло ещё большим унынием, чем от
чёрного; островки жёлтого, вклинившегося в зелёное пространство: быстро
насыщавшуюся цветом жёлтую округлость цветка, парившего среди глазков и
лун... Пошатываясь, засыпая на ходу, Ален доплёлся до своей комнаты, скинул
одежду, отвернул одеяло на застланной кровати и отдался в прохладный плен
простыней.
Лёжа на спине и откинув одну руку, между тем как кошка в сосредоточенном
молчании месила ему передними лапками плечо, он стремительно, безостановочно
падал в глубины покоя, как вдруг очнулся и всплыл в рассветный час, к
покачиванию пробудившихся дерев, милому скрежету далёкого трамвая.
Что такое? Я хотел... Ах да! Я хотел плакать...
Он усмехнулся, и сон объял
его.
Сон его был неспокоен, обилен видениями. Два или три раза он решил уже, что
пробуждается и сознаёт, где находится, но всякий раз особое выражение стен
спальни, раздражённо наблюдавших за порханиями крылатого глаза, указывало
ему на его ошибку.
Да сплю же я, сплю...
Я сплю
, — повторил он, услышав хруст гравия.
Говорят вам, сплю!
—
крикнул он ногам, топтавшимся под дверью. Ноги удалились, и спящий поздравил
себя во сне. Однако, непрестанно окликаемый извне, он вынырнул и открыл
глаза. Солнце, оставленное в мае на подоконнике, стало августовским солнцем
и не поднималось выше атласного ствола тюльпанного дерева напротив дома.
Как состарилось лето
, — подумал Ален. Нагой, он вылез из постели,
принялся искать, во что одеться, нашёл куцую пижамку с узкими рукавами и
вылинявший банный халат, который с удовольствием и натянул на себя. Его
манило окно, но в изголовье кровати он наткнулся на забытую там фотографию
Камиллы. Он с любопытством рассматривал маленький глянцевый снимок —
некачественная работа, тут недодержано, тут передержано.
А она больше
походит на неё, чем мне казалось, — пришло ему в голову. — Как же
я не замечал? Четыре месяца назад я говорил: "Очень мало сходства: она
утончённее и мягче...", но я ошибался...
Ровно дующий ветер шумел в древесной листве, словно река. Объятый радостью,
чувствуя, как сосёт под ложечкой от голода, Ален вкушал тихое блаженство.
Какое счастье чувствовать, что выздоравливаешь!..
Как бы в довершение
сказочной мечты в дверь стукнули согнутым пальцем, и вошла Басканка с
подносом в руках.
— Но я позавтракал бы в саду. Жюльетта! Некое подобие улыбки
изобразилось среди седой поросли вокруг рта.
— Я подумала... Но если господину Алену угодно, я отнесу поднос в сад!
— Нет-нет, оставьте здесь! Страсть как проголодался! Саха влезет в
окно...
Он кликнул кошку. Она явилась из незримого убежища, точно сгустившись из
воздуха при звуке своего имени, прянула вверх по стеблям ползучих растений и
соскользнула наземь — забыла о сломанных когтях.
— Подожди, сейчас спущусь!
Он принёс её на руках, и оба наелись всласть: она — сухариков с молоком, а
он — бутербродов, запиваемых обжигающим кофе. Под ручку горшочка с медом на
краешке подноса была воткнута маленькая роза.
Это не с материнских
кустов
, — определил Ален. То была небольшая, нескладная, какая-то
худосочная роза, сорванная, судя по всему, с нижней ветки куста, издававшая
терпкий запах, присущий жёлтым розам.
Это мне личное приношение от
Басканки
.
Блаженствовавшая Саха, казалось, прибавила в весе со вчерашнего дня.
Распушив грудку, она взирала на сад глазами ублаготворённой властительницы.
Четыре дымчатые полоски ясно обозначились между ушами.
— Видишь, как всё просто. Саха? Да? Для тебя, во всяком случае...
Явился старый Эмиль и попросил обувь Алена.
— Один шнурок совсем истёрся... У господина Алена нет запасного?
Пустяки, вдёрну свой, — умилённо блеял он.
Сегодня положительно мой день
, — думал Ален. Это было так не похоже
на его вчерашние заботы: одеваться, собираться в урочный час в контору
Ампара, возвращаться в урочный час обедать в обществе Камиллы...
— Но мне не во что одеться! — воскликнул он.
В ванной комнате он нашёл свою тронутую ржавчиной бритву, круглый кусочек
розового мыла и старенькую зубную щётку, которыми и воспользовался с
восторгом жертвы воображаемого кораблекрушения. Но сойти пришлось в кургузой
пижамке, понеже Жюльетта унесла его одежду.
— Саха! Саха! Пошли...
Кошка бросилась вперёд, он неловко пустился следом, скользя в обтрёпанных
сандалиях из рафии.
Он подставил плечи благостному солнечному жару, прикрыв веками глаза,
отвыкшие от зелёного блеска лужайки, от горячего цветного света, отражённого
густо толпящимися амарантами с их мясистыми гребнями, клумбой красного
шалфея, обсаженной гелиотропами.
— Всё тот же, всё тот же шалфей!
Сколько помнил Ален, это насаждение, сделанное в виде сердца, всегда имело
красный цвет, его неизменно окаймляли гелиотропы и осеняла старая чахлая
вишня, на которой в иной год поспевала в сентябре пригоршня ягод...
— ...Шесть... Семь... Семь зелёных вишен!
Он обращался к кошке, которая, глядя перед собой золотистыми пустыми
глазами, одурманенная необыкновенно густым благоуханием гелиотропов,
приоткрыла пасть, выказывая признаки близкого к тошноте упоения, которое
овладевает кошками от непомерно сильных запахов.
Желая несколько привести себя в чувство, она пожевала какой-то травки,
прислушалась к голосам, потёрлась мордочкой о жёсткие стебли подстриженной
бирючины, но не позволила себе никакой неприличности, никакой безрассудной
шалости — она шествовала достойно, окружённая серебристым нимбом.
Её
сбросили с десятого этажа, — размышлял, глядя на неё, Ален. — Её
схватили и швырнули вниз... Наверное, она отбивалась, может быть, вырвалась,
но была схвачена вновь и сброшена... Казнена...
Игрой воображения он старался разжечь в себе праведный гнев и не мог.
Если
бы я на самом деле всей душой любил Камиллу, что бы сейчас творилось со
мною...
Вокруг него блистало его королевство, и, как всякому королевству,
ему грозила беда.
Мать уверяет, что не пройдёт и двадцати лет, как станет
невозможно держать такие усадьбы, такие сады. Наверное, она права, и я готов
их лишиться, но не желаю никого пускать сюда...
Он встревожился, услышав
телефонный звонок в доме.
Полно, неужто я боюсь? Да и не настолько глупа
Камилла, чтобы звонить мне. Надо отдать ей должное: никогда не встречал
молодой женщины, более умеренно пользующейся этим аппаратом...
Однако, помимо воли, он побежал неуклюже, роняя сандалии, оступаясь на
круглых камушках и крича на ходу:
— Мама, кто звонит?
На крыльце появился белый пухлый пеньюар, и Ален устыдился своего крика.
— Как я люблю на вас этот толстый белый пеньюар, мама! Всё тот же, всё
то же...
— Благодарю тебя за пеньюар, — отвечала госпожа Ампара. — Она
ещё немного помедлила, испытывая терпение сына. — Звонил господин Вейе.
Половина десятого. Начинаешь забывать обычаи дома?
Она расчесала пальцами волосы сына, застегнула пуговицы куцей пижамы.
— Нечего сказать, хорош! Надеюсь, ты когда-нибудь снимешь эти опорки?
Ален испытывал благодарность матери за ловкость, с которой она сообщала
разговору нужное направление.
— Не беспокойтесь, мама! Непременно займусь всем этим...
Госпожа Ампара нежно остановила широкое и неопределённое движение его руки.
— Где ты будешь вечером?
— Здесь! — воскликнул Ален, чувствуя, что слёзы подступают к
глазам.
— Боже мой! Какой же ты ребёнок! — укорила его мать.
Он ухватился за слово с серьёзностью бойскаута.
— Не спорю, мама. Я как раз собирался поразмыслить над тем, как мне
поступить, чтобы выбраться из детского возраста...
— И как же? Через развод? Но эта дверь скрипит!
— Зато впустит свежий воздух! — дерзко возразил Ален, набравшись
смелости.
— Не кажется ли тебе, что разлука... на какое-то время... отдых или
путешествие... могли бы дать не худшие результаты?
Ален негодующе воздел руки.
— Но, бедная моя мама, вы даже не знаете... Вы даже вообразить себе не
можете...
Он собирался всё рассказать, поведать ей о покушении.
— Предпочитаю оставаться в неведении! Все эти обстоятельства меня не
касаются. Будь же немного... щепетильнее, что ли?.. — поспешно
проговорила госпожа Ампара.
Ален воспользовался её целомудренным заблуждением.
— Видите ли, мама, есть ещё одно неприятное обстоятельство, связанное с
переплетением семейных и торговых интересов... с точки зрения семейства
Мальмеров развод был бы непростителен, какова бы ни была доля вины
Камиллы... дочь, прожившая с мужем каких-то три с половиной месяца... Я
просто слышу, как они...
— Где ты видишь тут торговые соображения? Ты что, вошёл в долю с их
дочкой? Муж с женой — не компаньоны!
— Разумеется, мама! Однако согласитесь, что ежели дело обернётся так,
как я предполагаю, придётся подвергнуться гнусным формальностям, вести
переговоры, и прочее, и прочее. Развестись не так просто, как думают
некоторые...
Она сочувственно внимала сыну, зная по опыту, что некоторые причины влекут
за собою множество неожиданных следствий, что человеку на его веку
приходится рождаться не единожды и что в удел ему достаются лишь
случайности, страдания, ошибки...
— Всегда трудно расставаться с тем, с чем собирался связать свою
судьбу, — проговорила госпожа Ампара. — Мальмеровская дочка не так
уж и плоха... Немного... неотёсанна, не хватает светскости, а впрочем, не
так уж и плоха. Во всяком случае, таково мое мнение... Я его тебе не
навязываю. У нас будет ещё время поразмыслить...
— Я уже дал себе сей труд, — возразил Ален со строптивой
учтивостью. — И, кстати, почитаю за лучшее не распространяться покамест
об одном прелюбопытном происшествии.
Лицо его озарилось вдруг улыбкой, воротившимся детством. Встав на дыбки над
полной лейкой, Саха согнутой ковшиком лапой выуживала из воды нападавших
туда муравьев.
— Взгляните, мама! Ну не чудо ли эта кошка?
— Да, конечно, — со вздохом молвила мать. — Твоя химера.
Он удивлялся всякий раз, как мать употребляла какое-нибудь редкостное слово.
И на сей раз он выразил своё уважение, коснувшись губами рано увядшей руки с
набухшими жилами, краплёной коричневыми пятнышками, которые Жюльетта мрачно
называла
земляной оспой
. Он выпрямился, услышав звонок у ограды.
— Прячься! — бросила ему мать. — Сейчас явятся поставщики.
Ступай оденься. Подумать страшно, что мальчишка из мясной лавки застанет
тебя в подобном облачении!..
Однако они понимали, что у ворот звонит не мальчишка-посыльный из мясной
лавки. Госпожа Ампара спешила взойти по ступенькам крыльца, обеими руками
приподнимая полы пеньюара. За подстриженными кустами бересклета пробежала
всполошённая Жюльетта, полоща на ветру чёрным шёлковым передником, а
шарканье по гравию дорожки домашних туфлей известило Алена о бегстве
престарелого Эмиля. Ален заступил ему дорогу.
— Вы отворили, по крайней мере?
— Да, господин Ален! Это молодая госпожа в своём автомобиле...
Он возвёл горе полный ужаса взор, втянул голову в плечи, точно с небес
посыпался град, и поспешил прочь.
Вот так переполох! Не худо бы одеться... Глядите-ка, на ней новый
костюм...
Камилла увидела его и без особой поспешности шла прямо к нему. С какой-то
весёлой горечью, которую чувствуют порой люди в несчастье, Ален подумал
мимоходом:
Надо полагать, обедать приехала...
Слегка, но искусно подкрашенная, осенившая глаза чёрными ресницами, сверкая
зубами из-за разомкнутых чудных уст, она всё же смешалась, когда Ален
тронулся навстречу ей, ибо пребывал под защитою витавшего здесь духа,
попирал траву под сенью величавых дерев. Камилла смотрела на него глазами
нищенки.
— Извини меня, я похож на слишком быстро растущего мальчишку... Но мне
кажется, мы не уславливались встретиться утром?
— Нет, просто привезла тебе твой большой набитый битком чемодан.
— Это уже лишнее! — досадливо воскликнул Ален. — Я сегодня же
послал бы за ним Эмиля...
— Уж этот Эмиль!.. Я давеча хотела передать ему чемодан, так этот
старый дурак пустился наутёк, точно от зачумлённой... Я оставила его у
ворот...
Лицо её покраснело от гнева, она прикусила себе щёку.
Многообещающее начало
, — подумал Ален.
— Весьма сожалею. Да ты ведь его знаешь... Послушай, — решил он
вдруг, — пойдём-ка на бересклетовую поляну, там будет спокойнее, чем в
доме.
Он тотчас пожалел о своих словах, ибо бересклетовая поляна — небольшое
окружённое подстриженными деревьями и обставленное плетёной мебелью
пространство — служила некогда прибежищем для первых тайных поцелуев.
— Подожди, веточки стряхну. Зачем портить такой красивый костюм? Первый раз вижу его на тебе...
— Он совсем новый, — молвила Камилла с глубокой печалью в голосе,
словно объявила:
Он умер
.
Озираясь, она села бочком. Две круглые арки, одна напротив другой, размыкали
кольцо зелени. Алену вспомнилось одно признание Камиллы:
Ты представить
себе не можешь, как я робела в твоём чудном саду... Я приходила туда, как
деревенская девчонка приходит в парк особняка поиграть с барским сыном. А
между тем...
Одним словом она испортила всё, этим
между тем
, намекающим
на благополучие фирмы по производству машин для выжимания белья сравнительно
с приходящим в упадок делом семейства Ампара.
Он заметил, что Камилла не сняла перчатки.
Ну, эта предосторожность против
неё же и оборачивается... Не будь перчаток, я, может быть, и не вспомнил бы
о её руках, о том, что они сделали... А, наконец-то! Наконец начинает
закипать гнев! — подумал он, прислушиваясь к ударам сердца. —
Долго же я раскачивался!
— Ну так как? — начала Камилла невесёлым голосом. — Что
поделываешь? Может быть, ты ещё хорошенько не обдумал?..
— Обдумал, — возразил Ален.
— Вот как!
— Да. Я не могу вернуться.
— Я прекрасно понимаю, что толковать об этом сегодня нет смысла...
— Я не хочу возвращаться.
— Совсем? Никогда?
Он пожал плечами.
— Что значит
никогда
? Я не желаю возвращаться. Не теперь, а вообще.
Она напряжённо смотрела ему в лицо, пытаясь отличить правду от лжи,
напускное раздражение — от истинного гнева. Он испытывал к ней такое же
недоверие.
Сегодня она скромненькая, схожая немного с хорошенькой
белошвейкой. Как-то теряется среди зелени. И мы уже успели наговорить друг
другу пустых слов...
Вдали Камилла видела сквозь один из округлых просветов в стене зелени следы
работ
на фасаде дома: новенькое окно, свежеокрашенный навес над ним.
Отважно устремляясь навстречу опасности, она объявила вдруг:
— А если бы я ничего не сказала вчера? Если бы ты ничего не узнал?
— Блистательный образец женского хитроумия! — усмехнулся
Ален. — Он делает тебе честь!
— Честь? А что честь? — отразила она удар, тряхнув головой. —
Семейное счастье часто зависит от чего-то такого, в чём совестно признаться,
или от чего-то невысказанного... Мне кажется, что, умолчи я об этом, в
сущности, дурном поступке, я лишь укрепила бы наш союз. Видишь ли, я не
чувствую в тебе... как бы сказать?
Она искала слово, изображая его смысл крепко сплетёнными руками.
Напрасно
она выставляет руки напоказ, — мстительно подумал Ален. — Руки,
совершившие казнь...
— Короче, ты мне совсем не единомышленник, — нашлась наконец
Камилла. — Разве я не права?
Поражённый, он мысленно признал её правоту, но ничего не сказал. Тогда
Камилла повторила столь знакомым ему жалобным голосом:
— Я не права, злюка, не права?
— Но послушай! — вспылил он. — Речь ведь не об этом.
Единственное, что имеет для меня значение — значение в отношении
тебя, — так это знать, что ты сожалеешь о своём поступке, что только о
нём и думаешь, что он приводит тебя в ужас... Словом, что ты испытываешь
угрызения совести, понимаешь? Ведь раскаиваются же люди!
Он сердито встал, прошёлся вокруг поляны, отёр взмокший лоб рукавом.
— Ну конечно! Разумеется! — с притворным сокрушением воскликнула
Камилла. — Если бы ты знал, как я сожалею... Видно, я тогда совсем
потеряла голову...
— Ты лжёшь! — крикнул он придушенным голосом. — Ты жалеешь
лишь о том, что твой замысел не удался! Да это видно по тому, как ты
говоришь, как ты одета: эта шапочка набекрень, эти перчатки, этот
новёхонький костюмчик — это всё ухищрения, чтобы соблазнить меня!.. Если бы
ты действительно раскаивалась, я увидел бы это по твоему лицу, я
почувствовал бы!
Он выкрикивал слова придушенным, слегка осипшим голосом, не в силах уже
совладать с гневом, которым распалил себя. Обветшалая ткань пижамы лопнула
на локте. Он оторвал почти весь рукав и отшвырнул его на кусты. На какое-то
время Камилла приковалась взглядом к обнажённой, странно белой на фоне
бересклетовых зарослей размахивающей руке.
Ален прижал ладони к глазам, заставляя себя говорить тише.
— Маленькое безупречное создание! Голубое, как самые дивные сны!
Кроткое, нежное существо, способное тихо умереть, лишившись необходимого
ему... И ты держала её над пропастью и разжала руки... Ты чудовище!.. Я не
хочу жить с чудовищем!..
Он отнял руки от покрывшегося испариной лица, подошёл к Камилле, ища слова,
которые ещё больнее уязвили бы её. Она часто дышала,
Закладка в соц.сетях
