Жанр: Любовные романы
Кошка
...а и прогнала сумрак, зажигая напольные лампы,
горящие желобки, ослепительные грибы и светильники под длинным хромированным
козырьком, напоминавшим веко, льющее жемчужный свет поперёк кровати.
Она двигалась упруго, трогала предметы лёгкими ловкими руками, как бы грезя.
— Я точно похудела... — произнесла Камилла вслух. Затем она
переоделась в белое.
— Моя муха в молоке, — сказала она, передразнивая Алена.
Тут ей припомнилось нечто из её чувственных радостей, щёки её порозовели,
она вернулась к действительности и стала ждать возвращения Алена.
Она напряжённо прислушивалась к гудению лифта, вздрагивая от каждого
громкого звука, от глухих упругих толчков, лязга захлопывающихся дверей
шахты, скрежета, напоминающего скрип якорной цепи, прорывающейся и глохнущей
музыки — от разнородных шумов, какие разносятся в недавно построенных домах.
Однако лицо её не выразило удивления, когда в прихожей вместо нащупывающего
постукивание ключа в замке раздалось утробное жужжание звонка. Она побежала
к входу и отворила сама.
— Запри дверь, — распорядился Ален. — Надо прежде посмотреть,
всё ли у неё цело. Идём, посветишь мне.
Он держал на руках живую Саху. Ален прошёл прямиком в комнату, сдвинул в
сторону безделушки на
невидимом
туалетном столике и осторожно поставил
кошку на стеклянную плиту. Она держалась на ногах уверенно и прямо, но
обводила комнату взглядом своих глубоко посаженных глаз, как будто попала в
чужое жилище.
— Саха! — вполголоса окликнул её Ален. — Будет просто чудо,
если она ничего себе не повредила... Саха!
Кошка взглянула на него, точно желая успокоить друга, и прижалась щекой к
его руке.
— Пройдись, Саха!.. Ходит! Просто невероятно, пролететь шесть этажей!
Удар смягчил навес над балконом третьего этажа... Её отшвырнуло на газончик
напротив привратницкой. Вахтер видел, как она свалилась. Я, говорит,
подумал, что зонтик упал... Что это у неё белое на ухе?.. Нет, ничего,
просто испачкалась о стену. Ну-ка, послушаем сердце...
Он уложил кошку на бок и прижал ухо к часто дышащей грудке, прислушиваясь к
беспорядочным ударам живой машинки. Белокурые волосы Алена упали ему на
лицо, глаза закрылись — казалось, он уснул, припав головой к боку Сахи. Вот
он словно проснулся, вздохнул и устремил взгляд на Камиллу, молча глядевшую
на них:
— Вообрази, она в полном порядке! Во всяком случае, я ничего не
обнаружил, не считая страшного сердцебиения, но у кошек это явление обычное.
Как же это случилось? Я спрашиваю тебя, бедная моя малышка, только откуда
тебе знать? Она свалилась с этой стороны, — проговорил он, взглянув на
распахнутую балконную дверь. — Ну-ка, Саха, спрыгни на пол! Можешь?
После некоторого колебания она соскочила, но сразу легла на ковёр. Она часто
дышала и озиралась с тем же нерешительным видом.
— Может быть, позвонить Шерону?.. Хотя гляди: умывается! Она не стала
бы умываться, если бы у неё были какие-нибудь внутренние повреждения... Уф!
Ален потянулся, швырнул пиджак на кровать, подошёл к Камилле.
— Сколько волнений!.. Как же ты хороша в белом... Поцелуй меня, моя
муха в молоке!
Она прильнула к нему, покорная рукам, вспомнившим наконец о ней, и вдруг
судорожно разрыдалась.
— Как? Ты плачешь?
Сам взволнованный, он уткнулся лбом в чёрные мягкие волосы.
— Я... Я и не знал, представь себе, что у тебя доброе сердце...
Она нашла в себе силы не рвануться из его объятий. Впрочем, Ален тотчас
вернулся к Сахе и хотел вывести её на террасу, где было не так душно. Однако
кошка заупрямилась, дальше порога не пошла и легла там, глядя в сумерки,
голубые, как её мех. Временами она вздрагивала и настороженно глядела в
глубь треугольной комнаты.
— Это у неё от потрясения, — пояснил Ален. — Надо бы устроить
её на вольном воздухе...
— Оставь её, — слабым голосом попросила Камилла. — Раз ей не
хочется.
— Её желания равносильны приказам, сегодня в особенности! Что-нибудь
съестное ещё осталось? Хотя в такую поздноту... Половина десятого!
Мамаша Бюк выкатила столик на террасу, и они сели ужинать, обозревая
восточную часть Парижа, наиболее обильную огнями. Ален много говорил, пил
воду, подкрашенную красным вином, корил Саху за неуклюжесть, за
неосторожность, за
кошачьи огрехи
...
—
Кошачьи огрехи
— это своего рода спортивные ошибки, связанные с
определённым уровнем цивилизации и одомашнивания... Они не имеют ничего
общего с неловкостью, с почти нарочитой порывистостью движений...
Но Камилла уже не спрашивала:
Откуда ты знаешь?
После ужина он взял кошку на руки и унёс её в комнату, где она согласилась
выпить молоко, от которого ранее отказалась. Лакая, она дрожала всем телом,
как бывает у кошек, когда им наливают слишком холодного питья.
— Нервное потрясение, — повторил Ален. — Я всё-таки попрошу
Шерона зайти завтра утром и посмотреть её... Ох, совсем из головы
вон! — вдруг весело вскричал он. — Звони консьержке! Забыл забрать
у неё рулон эскизов, который оставил там наш меблировщик, этот чёртов
Массар.
Камилла пошла звонить, а усталый, разморённый Ален повалился во вращающееся
кресло и закрыл глаза.
— Алло? — слышался голос Камиллы. — Да... Наверное, это самое
и есть... Такой большой рулон... Благодарю.
Ален смеялся, не открывая глаз.
Она вернулась и смотрела, как он смеётся.
— Что за голосишко? Откуда у тебя этот новый голосок?
Такой большой
рулон... Благодарю...
, — пропищал Ален, передразнивая её. — Таким
голосочком ты пользуешься, только когда говоришь с консьержкой? Поди сюда,
тут и двоих маловато будет, чтобы переварить последние творения Массара.
Он раскатал на столе чёрного дерева большой лист ватмана. В ту же секунду
Саха, которую любая бумага притягивала, как магнит, вскочила на акварельные
эскизы.
— Как это любезно с её стороны! — умилился Ален. — Она даёт
мне понять, что у неё ничего не болит. О, моя избегшая гибели!.. Нет ли у
неё шишки на голове? Шишки нет. Всё-таки пощупай, Камилла!
Несчастная маленькая убийца сделала попытку разрушить стену отчуждения,
воздвигшуюся вокруг неё, послушно протянула руку и осторожно, с робкой
ненавистью, коснулась головы Сахи...
Раздался дикий вопль, кошку подкинуло, точно с ней приключился приступ
падучей. Камилла вскрикнула, точно от ожога. Стоя посреди листа с
набросками, вздыбив шерсть на загривке, разинув сухую алую пасть, усаженную
зубами, кошка бросала молодой женщине неистовое обвинение.
Ален встал с места, готовый защищать их друг от друга.
— Осторожно! Она... Может быть, на неё нашло помрачение? Саха!..
Саха бросила на него исступлённый, но осмысленный взгляд, отметающий
сомнения в здравости её ума.
— Что случилось? До какого места ты дотронулась?
— Я до неё не дотрагивалась... Она говорила тихо и отчуждённо.
— В чём же дело? — удивился Ален. — Не понимаю... Протяни ещё
раз руку.
— Ну нет! — воспротивилась Камилла. — Л вдруг она взбесилась?
Ален тем не менее отважился погладить Саху. Вздыбленная шерсть на хребте
кошки опустилась, она податливо изогнула спинку под его ладонью, но горящие
глаза были по-прежнему обращены на Камиллу.
— Что всё это значит? — медленно повторил Ален. — Гляди, у
неё ссадина на носу, я и не заметил. Засохшая кровь. Саха! Саха! Будь
умницей! — принялся он увещевать кошку, видя, что ярость всё жарче
разгорается в жёлтых глазах.
Глядя на раздувшиеся щёки, ощетинившиеся, точно отвердевшие усы готовой к
прыжку хищницы, можно было подумать, что разъярённая кошка смеётся. Боевой
задор раздвинул лиловые уголки пасти, напряг мускулистый подвижный
подбородок — нечто общепонятное, некое забытое людьми слово силилось
обозначиться на кошачьей мордочке...
— А это что? — спросил вдруг Ален.
— Что
это
?
Взгляд кошки пробудил в Камилле отвагу и инстинкт самозащиты. Склонившись
над ватманом, Ален разглядывал влажные следы: неровные пятна, окружённые
четырьмя отпечатками поменьше.
— У неё ноги... мокрые? — медленно проговорил Ален.
— Верно, по луже прошлась, — откликнулась Камилла. — Вечно ты из мухи делаешь слона!
Ален посмотрел на сухой синий вечер за окном.
— По луже? Откуда еще лужа?
Он повернулся к жене, неузнаваемо подурневший из-за широко раскрывшихся
глаз.
— Ты не знаешь, что значат эти следы? — Голос его звучал
резко. — Не знаешь, конечно. Это страх, понимаешь? Страх. Пот от
страха, кошачий пот — другого у них не бывает... Значит, она испугана...
Он осторожно поднял переднюю ногу Сахи и осушил пальцем мясистые подушечки,
потом высвободил из шёрстки живой белый чехол, куда убирались втяжные ногти.
— У неё когти обломаны... — говорил он как бы про себя. — Она
пыталась удержаться... цеплялась... скребла по камню, стараясь зацепиться...
Она...
Он смолк, взял кошку под мышку и унёс, не говоря ни слова, в ванную.
Оставшись одна. Камилла напряжённо прислушивалась, сплетя пальцы рук, и
казалось, что руки у неё связаны.
Послышался голос Алена:
— Госпожа Бюк, у вас есть молоко?
— Да, сударь! В холодильнике.
— Так оно ледяное...
— Я могу подогреть на плите... Минутное дело... Вот, пожалуйста... Это
для кошки? Она не захворала?
— Нет, она... — Ален запнулся и продолжал уже другим голосом:
—...Ей не очень хочется мяса в такую духоту... Спасибо, госпожа Бюк. Да, вы
можете идти. До утра.
Камилла слышала, как муж ходит по кухне, как полилась вода из крана: Ален
готовил пищу для кошки и наливал ей свежей воды.
Рассеянный полусвет, отбрасываемый металлическим абажуром, падал на
застывшее лицо Камиллы — одни глаза медленно двигались.
Ален вернулся в комнату, рассеянно подтягивая кожаный пояс, и сел за стол
чёрного дерева. Он не позвал Камиллу, и она заговорила сама:
— Ты отпустил госпожу Бюк?
— Да. Я поспешил?
Он закуривал, скосив глаза на огонёк зажигалки.
— Я хотела сказать ей, чтобы завтра она принесла... Впрочем, это не так
уж и важно, можешь не извиняться.
— Я не извинялся, а нужно было бы.
Он подошёл к распахнутому окну, глядя в синюю ночь. Он внимательно
прислушивался к внутренней дрожи — пережитое волнение отношения к этому не
имело, — к трепетанию сродни глухому предупреждающему тремоло оркестра.
Над Фоли-Сен-Жам взлетела ракета, лопнула, раскидав святящиеся лепестки, и,
по мере того как они горели один за другим, синяя ночь обретала покой и
пыльную глубину. Когда в парке Фоли-Сен-Жам раскалённым добела светом
зажглась горка с пещерой, колоннада и водопад, Камилла подошла к Алену.
— Гулянья? Давай подождём салюта... Слышишь? Гитары...
Он не ответил, поглощённый внутренней дрожью. По рукам бегали мурашки,
ноющую поясницу точно булавками кололо. Он чувствовал ту отвратительную
слабость, обессиленность, которую испытал в школьные годы после спортивных
соревнований, бега или гребли. Он уходил тогда злой, равно безразличный к
победе или поражению, дрожащий от возбуждения и разбитый усталостью. Лишь
часть его души пребывала в покое — та, что не тревожилась более о Сахе...
Прошло уже много — или совсем мало — времени с тех пор, как, увидев
обломанные когти Сахи и её безумный испуг, он потерял представление о
времени.
— Это не праздничный салют — скорее танцы, — сказал он.
По тому, как Камилла пошевелилась рядом с ним в темноте, он догадался, что
она уже не ждала ответа. Осмелев, она подошла ближе. Он чувствовал, что она
подходит без опаски, увидел бок белого платья, обнажённую руку, лицо,
поделённое надвое правильным маленьким носом — на половину, жёлтую от света
комнатных ламп, и половину голубую, тонущую в светлой ночи; и в той и другой
стороне — по большому резко мигающему глазу.
— Да, танцы, — согласилась она. — Это не гитары, а
мандолины... Слушай!..
На самой высокой ноте голос у неё сорвался, она кашлянула, как бы извиняясь.
До чего же тонкий голосок! — поразился Ален, — Что случилось с её
голосом? Ведь он у неё такой же мощный, как глаза! Она поёт голосом
маленькой девочки и не вытягивает нот...
Мандолины смолкли, ветром донесло одобрительный гул голосов и рукоплескания,
некоторое время спустя взлетела ракета, распустилась зонтиком из сиреневых
лучей с повисшими над ними каплями яркого огня.
— Ой! — вскрикнула Камилла.
Вспышка выхватила из мрака точно две статуи: Камилла, изваянная из
сиреневого мрамора, и Ален, из более светлого камня, — волосы
зеленоватые, глаза бесцветные. Когда ракета погасла, Камилла вздохнула.
— Всегда слишком скоро кончается! — пожаловалась она.
Вдали вновь заиграла музыка. Но по прихоти ветра инструменты верхнего
регистра заглохли — слышны были лишь две тяжкие ноты сильных четвертей,
исполняемые духовыми инструментами ритмической группы.
— Жаль! — заговорила вновь Камилла. — У них ведь наилучший в
городе джаз-оркестр. Это
Love in the night
...
Она принялась напевать мелодию едва слышным, дрожащим пискливым голоском,
как бы едва отплакавшись. От незнакомого голоса Алену становилось совсем уже
не по себе, он возбуждал в нём жажду откровения, желание сломать то, что —
может быть, давно уже, а может быть, и минуту назад — воздвигалось между
Камиллой и им, чему ещё не было имени, но что быстро росло, мешало ему по-
приятельски обнять Камиллу за шею, то, из-за чего он оставался на месте,
прислонившись спиной к стене, ещё не остывшей от дневного жара, и
настороженно ждал... Он нетерпеливо сказал:
— Спой ещё...
Длинные ленты в три цвета исчертили небо над парком, поникнув подобно ветвям
плакучей ивы, и осветили удлинённое недоверчивое лицо Камиллы.
— А что петь?
—
Love in the night
... Да всё что хочешь... Поколебавшись, она
отказалась.
— Дай лучше послушать джаз. Даже отсюда слышно, какое бархатное
звучание...
Он не стал настаивать, обуздал нетерпение, подавил ознобливую дрожь внутри.
В небе рассыпался целый рой весёлых солнышек, невесомо воспаривших над
ночью. В уме Ален сравнивал их с созвездиями своих любимых снов.
Вот эти
недурны... Постараюсь взять их с собой, — степенно размышлял он. —
Совсем я забросил свои сны...
Потом в небе над Фоли просияло и простёрлось
вширь нечто вроде блуждающей жёлто-розовой зари, которая разбилась на
золотые кружки, огненные перистоструйные фонтаны, слепящие металлические
ленты... В зареве этого чуда, которое приветствовали детские крики на нижних
балконах, Ален увидел задумчивую, сосредоточенную Камиллу, погрузившуюся в
себя самоё, — иные огни манили её...
Колебания Алена кончились, едва ночь сомкнулась вокруг них. Он просунул свою
обнажённую руку под нагую руку Камиллы. Как только он коснулся её, то словно
увидел эту руку, белую, едва тронутую солнцем, опушённую нежными
прилегающими к коже волосками, золотистыми ниже локтя, более бесцветными
ближе к плечу...
— Какая ты холодная... — тихо молвил он. — Ты не заболела?
Она заплакала совсем тихо и с такой поспешностью, что Ален заподозрил: она
заблаговременно приготовилась к слезам.
— Нет, это из-за тебя... Из-за тебя... Потому что ты не любишь меня...
Он прислонился к стене, притянул Камиллу к своему бедру. Он чувствовал, что
она дрожит и холодна от плеча до колен над закатанными чулками. Она послушно
прильнула к нему всей тяжестью своего тела.
— Ох-ох! Не люблю! Это что, очередная сцена ревности из-за Сахи?
Он ощутил, как сразу напряглись все мышцы опиравшегося на него тела,
наливаясь силой, готовясь к новой схватке. Ален заговорил настойчиво,
чувствуя, что время настало, что нечто неуловимое делает разговор
своевременным:
— И это вместо того, чтобы принять, как я принял, эту прелестную
зверюшку... Разве другие молодые пары не держат кошку или собаку? Может
быть, ты хочешь попугая, уистити, чету голубей, собаку, чтобы и я
взревновал?
Она передёрнулась, издала в знак несогласия какой-то жалобный сдавленный
звук. Глядя перед собой, Ален прислушивался к своему голосу, подбадривал
себя:
Ну же, ну! Еще два-три ребячества, какой-нибудь вздор, и дело
пойдёт... Она как кувшин: опрокинь, если хочешь опорожнить... Ну! Ну!..
— Может, тебе хочется львёнка, крокодильчика не старше пятидесяти лет?
Нет?.. Тогда удочери Саху... Сделай над собой небольшое усилие, и ты увидишь
сама...
Камилла с такой силой рванулась из его рук, что он покачнулся.
— Нет! — крикнула она. — Этого не будет никогда! Слышишь?
Никогда!
Кипя от бешенства, она перевела дух и повторила уже не так громко:
— Даже и не думай! Ни за что!
Вот оно!
— ликовал внутренне Ален.
Он втолкнул Камиллу в комнату, опустил наружную штору, зажёг плафон и
затворил балконную дверь. Точно испуганная зверюшка, Камилла отскочила к
двери. Ален распахнул её, предупредив:
— Но только без крика!
Он подкатил Камилле единственное кресло, уселся верхом на единственный стул
подле широкой разобранной постели, застланной свежими простынями.
Задёрнутые на ночь клеёнчатые занавеси бросали зеленоватый отблеск на
бледное лицо Камиллы и смявшееся белое платье.
— Стало быть, не поладим? — начал Ален. — Жуткий случай, так?
Или она, или ты?
Она коротко кивнула, и он понял, что шутливый тон придётся оставить.
— Чего ты добиваешься? — возобновил он прерванную речь после
краткого молчания. — Чтобы я сказал то, чего сказать не могу? Ты
прекрасно понимаешь, что я не отрекусь от этой кошки. Я стал бы подлецом и
перед собой, и перед ней...
— Знаю... — проронила Камилла.
— И перед тобой тоже, — докончил Ален.
— Ну, передо мной...
Камилла выставила отстраняющую руку.
— Ты тоже идёшь в счёт, — твёрдо перебил её Ален. —
Получается, что тебя не устраиваю я. Саху тебе не в чем упрекнуть, кроме как
в любви ко мне.
Она молча смотрела на него растерянно и нерешительно. Он почувствовал
досаду, оттого что она вынуждала задавать ещё какие-то вопросы. Он думал
поначалу, что короткая яростная перепалка ускорит развязку, какой бы она ни
была, и с полным доверием решил положиться на сей простой способ. Однако,
сорвавшись поначалу на крик, Камилла присмирела и не подлила ни капли масла
в огонь. Ален решил набраться терпения:
— Скажи-ка малыш... Что? Нельзя называть тебя малышом? Скажи, если бы
это была не Саха, а другая кошка, ты стала бы более терпимой?
— Конечно, — очень быстро ответила она. — Ведь ты не любил бы
её так, как эту.
— Верно, — подтвердил Ален расчётливо-беспристрастно.
— Да ты и женщину не любил бы так! — продолжала Камилла, начиная
горячиться.
— Тоже верно, — согласился Ален.
— Ты вообще не похож на любителей животных... Вот Патрик, тот любит их:
обхватывает здоровенных псов за шею, валяет их по земле, мяукает, дразня
кошек, пересвистывается с птицами...
— Ну что ж, он не из привередливых, — заметил Ален.
— Ты не такой, ты любишь Саху...
— Я никогда не скрывал это от тебя, но и не лгал, говоря, что Саха не
соперница тебе...
Он умолк и опустил веки над своей тайной — тайной чистоты.
— Соперница сопернице рознь, — язвительно заметила Камилла.
Краска залила вдруг её лицо, она пошла на Алена, пьянея от внезапного гнева.
— Я видела вас! — выкрикнула она. — Когда ты ночуешь на своём
диванчике. Так вот, утром, ещё затемно, я видела вас вдвоём...
Она вытянула дрожащую руку к террасе.
— Вы сидели там... и даже не слышали меня! Вот так сидели, щека к
щеке!..
Она подошла к окну, отдышалась, вернулась к Алену.
— По совести, это ты должен мне сказать, есть ли у меня причины не любить эту кошку и страдать.
Ален так долго молчал, что она вновь вспылила:
— Говори же! Скажи что-нибудь! Это становится невыносимо... Чего ты
ждёшь?
— Продолжения. Выскажись до конца.
Ален медленно встал, наклонился над женой и тихо спросил, указывая на
балконную дверь:
— Ведь это ты, да? Ты её сбросила?
Камилла проворно отбежала за кровать, но отрицать не стала. Нечто похожее на
улыбку появилось на лице Алена, когда она отпрыгнула от него, и он
проговорил задумчиво:
— Ты столкнула её. Я верно почувствовал, что ты бесповоротно изменила
наши отношения. Ты сбросила её... Она обломала когти, цепляясь за стену
дома...
Он поник головой, мысленно представив себе эту картину.
— Да, но как ты её сбросила? Схватила за шиворот? Воспользовалась тем,
что она уснула на бортике? Готовилась заранее? Она отбивалась?
Он поднял голову, посмотрел на руки Камиллы.
— Нет, царапин не видно. А как она тебя изобличила, когда я заставил
тебя дотронуться до неё!.. Она была великолепна...
Отведя взгляд, он посмотрел на ночь, на звёздную пыль, на вершины трёх
тополей, на которые падал свет из их окон.
— Что же, я ухожу, — кратко объявил он.
— Но послушай... Послушай... — прошептала Камилла с неистовой
мольбой в голосе.
Тем не менее она не пыталась помешать ему, когда он вышел из комнаты. Он
хлопал дверцами шкафов, разговаривал с кошкой в ванной. По изменившемуся
звуку шагов она поняла, что Ален обулся для выхода в город, и невольно
взглянула на часы. Он снова вошёл, неся Саху в пузатой корзине, с которой
госпожа Бюк ходила в магазин. Наспех одетый, непричёсанный, с шейным
платком, он, казалось, возвращался с любовного свидания. Слёзы подступили к
глазам Камиллы, но, услышав, как в корзине заворочалась Саха, она стиснула
губы.
— Ну вот, я ухожу, — повторил Ален.
Он опустил глаза, приподнял корзину и расчётливо-жестоко поправился:
— Мы уходим.
Он приладил плотнее сплетённую из лозы крышку, пояснил:
— Ничего другого на кухне не нашёл.
— Ты идешь к своим? — спросила Камилла, стараясь говорить так же
спокойно, как Ален.
— Естественно.
— А ты... Я могу видеть тебя в ближайшие дни?
— Конечно.
От неожиданности самообладание едва не оставило её. Ей пришлось сделать над
собой усилие, чтобы не оправдываться, не плакать.
— Ты останешься здесь на ночь одна? — спросил Ален. — Не
будешь бояться? Если ты настаиваешь, я останусь, но...
Он повернул голову в сторону террасы.
— ...но, если откровенно, мне не хотелось бы... Как ты объяснишь своим?
Оскорблённая тем, что он уже отослал её к родителям, Камилла вздёрнула
голову.
— Я не обязана давать им отчёт. Я полагаю, это касается меня одной. Не
испытываю особого желания выслушивать советы домашних.
— Совершенно с тобой согласен... на какое-то время.
— К тому же мы можем решить всё завтра...
Он поднял незанятую руку, не допуская возможности какого-либо
завтра
.
— Нет.
Завтра
не будет. Сегодня нет
завтра
. Он обернулся на пороге.
— В ванной я оставил свой ключ и деньги, которые мы держим здесь...
Она иронически перебила его:
— А почему не ящик консервов и компас?
Она храбрилась и глядела вызывающе, упёршись рукою в бок, высоко держа
голову на красивой шее,
Так сказать, силой не держим
, — подумал Ален.
Он хотел было ответить каким-нибудь модным зубоскальством того же пошиба,
стряхнуть волосы на лоб, окинуть её презрительным взглядом сквозь ресницы,
не задерживающимся ни на чём другом, но отказался от этой игры,
несовместимой с продовольственной корзиной, ограничившись неопределённым
кивком на прощание.
Она не переменила своей вызывающе-картинной позы. Уже уходя, он увидел то,
чего не заметил вблизи: круги под глазами и испарину, выступившую на висках
и гладкой шее.
Выйдя из подъезда, он привычно перешёл на другую сторону улицы с ключом от
гаража в руке.
Нет, этого я сделать ...
Закладка в соц.сетях
