Жанр: Любовные романы
Дуэт
..., выносливое тело.
— Мадам... полноте, мадам, — совсем тихо проговорила служанка.
— Ты слышала? — издали крикнул Мишель. Алиса покачала головой и
снова села на место.
Мишель быстро шёл к ней, а она покусывала побледневшую нижнюю губу в
трещинах.
— Мария, у тебя не осталось больше кофе? Сходи, раздобудь мне капельку,
ладно?
Он сел на скамейку рядом с женой. Увидев, что взгляд у него прояснился, а
движения стали свободными, Алиса опомнилась и глубоко вздохнула, чтобы
успокоиться.
— Ну так вот, — сказал Мишель. — Подумай, сумеешь ли ты за...
четыре-пять дней подготовить в эскизах основную часть костюмов для
Даффодиля
? Конечно, не по всем мизансценам и без статистов... Есть такие
дела — кажется, будто они давно умерли и давно в могиле, но именно они вдруг
оживают и дрыгают ногами. ТЫ ведь тоже считала, что эта постановка лопнула?
Я бы за неё ломаного гроша не дал. Но зато теперь, когда им нужна наша
сцена, я и слышать не хочу о старых костюмах, полинявших в чистке,
истрепавшихся за двести спектаклей... Пусть возьмут твои! Я им так и сказал!
Пусть тебе, по крайней мере, заплатят за эскизы! Они мне твёрдо обещали! Я
их за язык не тянул...
— Кого? — спросила Алиса.
Воодушевление Мишеля сразу угасло. Он взял у Марии чашку кофе, дождался,
пока служанка уйдёт.
— Всё тех же — Борда и Хирша, — сказал он. — Если хочешь
знать, я ничуть не верю в успех этой затеи, по-моему, они возобновляют
Даффодиль
на год раньше, чем надо. Но раз уж сцена моя!.. Пока мы
переписывались, это ещё ничего не значило. Серьёзные переговоры они ведут
только по телефону.
— Через кого? — спросила Алиса.
Он отпил кофе, сделал вид, будто обжёгся, секунду помедлил, глядя на жену,
и, поскольку уйти от ответа больше нельзя было, придал словам оскорбительный
оттенок:
— Через Амброджо, разумеется. Кому же ещё они могли бы это поручить,
как не Амброджо? Мы ведь с ним компаньоны — если можно так выразиться.
Он встал, отошёл на несколько шагов, затем вернулся.
— Ну?.. Ты ещё что-нибудь хочешь сказать?
Она подняла на него взгляд, более сонный, чем когда-либо.
— А?.. Что я скажу?.. Ах да!.. Что ж, я согласна.
— На что согласна?
— Подготовить эскизы.
— За четыре дня?
— У меня есть сорок четыре наброска... балетных костюмов...
У Мишеля вырвался недоверчивый смешок коммерсанта:
— Сдаётся мне, ты недолго будешь корпеть над балетными костюмами,
поскольку...
— А?
— Подумаешь!.. Четыре классических балеринки на пуантах...
— Одену в тарлатан, — бросила Алиса.
— Да... парочка танцовщиков-акробатов...
— Полуобнажённые, в лоскутах ткани и стразах.
— Стразах? — возмутился Мишель. — По-твоему, сейчас
тринадцатый год? Не сходи с ума. Вот блестки — это сгодится. Без особых
претензий, в общем. Особых претензий, впрочем, и не надо... В том числе и
для драматических персонажей. Иначе, сама понимаешь, эти взбесятся...
Алиса словно бы проснулась, повеселела:
— Для драматических персонажей? Вместо перьев — громадные цветы, вместо
вышивки — ленты, для видимости шёлка — накладной целлофан, а для видимости
роскоши — бахрома, понимаю, понимаю!
— Наброски у тебя здесь?
— Да, все. В лиловом бюваре, — некстати вырвалось у неё.
Это называется ляпнуть
, — подумала она, глядя, как Мишель угрюмо
пьёт кофе. — Придётся исключить из своего лексикона слова бювар
и
лиловый
, иначе каждый раз буду видеть, как эта мимоза свёртывает побитые
морозом листья. Однако эта мимоза дружески беседует по телефону с Амброджо.
Столь же странно, сколь и загадочно, как говорил покойный папа
.
Она потёрла озябшие руки, поёжилась от чего-то похожего на стыд:
Ужасно
видеть, как всё между нами стало по-другому. Два слова — и вот он весь
скукожился, сник, постарел, правый глаз почти совсем закрылся. А я не
упускаю случая его осудить, как будто это он виноват, что я переспала с
Амброджо...
— Мишель, я сейчас переоденусь и сбегаю в деревню.
— В деревню?
— У меня ничего нет для рисования: ни бумаги, ни красок, ни кальки...
— Собираешься рисовать? — спросил он с отсутствующим видом.
— А как же, Мишель... эскизы костюмов!
— Ах да, верно, извини.
— Тебе ничего не нужно?
Он устремил на жену взгляд, говоривший о том, что его страдания не
прекратятся.
— Нужно. Но ты не можешь дать мне то, что я хочу.
Он покраснел, как юноша, и большими шагами пошёл в дом.
Глядя ему вслед, она прикусила губу, мысленно обозвала его
романтическим
идиотом
, сердито бросила салфетку на стол и откинула голову, чтобы удержать
две слезы, повисшие на ресницах. Полчаса спустя она сходила по склону холма,
подставляя лицо редким каплям дождя. По дороге она размышляла над костюмами,
прикидывала их себестоимость и собирала первые горлянки.
Я сделаю фее в
Даффодиле
такой вот головной убор, синий с рожками...
В деревне она купила карандаши для школьников, красные и фиолетовые чернила,
акварельные краски в брусках для самых маленьких.
— Их можно засунуть в рот, и никакого вреда не будет, — уверяла
лавочница.
Алиса поднималась к дому повеселевшая, готовая любить весь мир. Она присела
у обочины и стала набрасывать на листе только что купленной бумаги костюм
Улитки. Мелкий дождь, неосязаемый, как брызги солёной волны, прилипал к её
напудренным щекам и непокрытым волосам.
Уединиться на часок, немного
поработать — вот верный способ улучшить цвет лица, да и настроение тоже!..
Когда она дошла до террасы, грозовая туча заволокла почти всё небо, кроме
узкой золотистой полоски над горизонтом.
— Мишель, где ты? — крикнула она.
Вместо ответа на пороге возникла Мария, руки у неё были в муке.
— Мсье ушёл. Мария?
— Мсье находится в библиотеке. Мсье не выходил из дому.
— Вы давали ему настой из трав?
— Да, но мсье рассердился и не стал пить. Мария опустила выразительные
глаза, встряхнула смуглыми руками в белых мучных перчатках.
— Мсье говорил по телефону, может быть, я ему помешала...
Она обратила к Алисе своё новое лицо — лицо намечающейся союзницы — и
неуклюже убежала.
Ещё один звонок?.. И не выходил из дому? И не выпил настой?..
Она помешкала, затем, выбрав маску легкомыслия, вошла, треща без умолку:
— Ты здесь? Господи, как тут темно! Ты представить себе не можешь, что
предлагают в этих краях художникам для работы! И никакой возможности достать
кальку! В общем, в Крансаке как в Крансаке. Если тут и приходит на ум
Плот
Медузы"
, то не только тут — уж я-то знаю, повидала... Вот, взяла газеты.
Новостей никаких?
Не вставая с дивана, он тяжело заворочался в полумраке.
— Ничего особенного... У меня страшная мигрень!.. Ах да!.. Мне
звонили...
— Кто?
— Ну, эти люди. От Хирша и Борда... Извини, детка, но всё лопнуло.
— Что лопнуло?
— Постановка Даффодиля
.
— Как?
— Вот так. Даффодиль
не пойдёт в театре на площади Звезды.
Он опять зашевелился, повернулся на другой бок.
— А как же... Вот это да... — пролепетала Алиса. — Вот это...
Вот это номер...
Она села, машинально развязала свои пакетики, зажгла лампу на секретере.
— А теперь рассказывай.
— Говорю тебе, у меня голова раскалывается... — простонал Мишель.
— Примешь аспирин. А сейчас расскажи, что произошло.
Он отвечал неохотно, уткнувшись лицом в стену.
— А что тут рассказывать? Коли дело не выгорело, так не выгорело.
— Из-за денег?
— В том числе... Хирш не может фигурировать в этой постановке ни как
продюсер, ни как директор...
— Ну хорошо, а ты?
— А одного меня они не хотят. Я не вполне им подхожу.
Алиса жадно вглядывалась в кудрявый затылок, в спину человека, который
разговаривал со стеной.
— А вместе с Амброджо?
Мишель ничего не ответил.
— Ты слышишь?.. Если вместе с Амброджо? Он-то ведь из их компании?
По спине было заметно: Мишель прерывисто задышал.
— Не смеши меня, — снисходительно произнёс он. Она напряжённо
думала, покусывая стебелёк теперь уже ненужной горлянки...
— Ты сам позвонил в Париж, — промолвила она. Он завозился,
повернулся в профиль.
— Почему ты меня об этом спрашиваешь?
— Я не спрашиваю. Я прямо сказала: это ты позвонил в Париж.
В ответ он лишь передёрнул плечами и снова отвернулся к стене.
— Слушай, — продолжила Алиса минуту спустя, — а ты отколол
славную шуточку: загробил дело.
Он сел, пригладил волосы ладонью.
— Да, загробил дело, — повторил он. — Надо объяснять, почему?
— Нет, — сказала она, поглощённая своими мыслями. — Нет. Я и
так всё понимаю... В общем, так: ты не захотел быть чем-то вроде помощника
директора при Амброджо, который в большом фаворе у Хирша и Борда... И потом
— мне надо было бы работать над костюмами и декорациями вместе с ним...
Понимаю... Ты решил насолить нам и загробил дело, верно? Примерно так всё и
было?
— Примерно так.
Сцепив руки и сжав их между колен Мишель раскачивался взад-вперёд.
— В этот раз ты опять говорил с Амброджо?
— Конечно.
— И... что он думает о твоём решении?
Мишель рассмеялся, не глядя на жену:
— Он? Представь себе, он считает, что в сущности я прав. Что это очень
хитрый ход. Что Хирш и Борда при первом же удобном случае опять обратятся к
нам но уже с более выгодными предложениями. Видишь ли, мы с ним не такие уж
пессимисты.
— Да уж.
Он перестал раскачиваться и с видимой неохотой спросил Алису:
— А ты? Что ты думаешь о моём решении?
Она постаралась успокоиться, разобраться в сумбуре чувств.
— Я? Скажу, что ты очень мило упустил возможность заработать, но что
это, в общем, не моя забота. Ты не привык особенно считаться с моим мнением,
по крайней мере, когда речь идёт о делах.
— Не надо красноречия, Алиса. У меня сегодня сил маловато. Взгляни на
всё иначе. Вдохновлять на такие решения, продиктованные ревностью,
перевешивать денежный вопрос, все разумные доводы, все... — по моему
мнению, моему скромному мнению, не одна женщина гордилась бы этим...
— Мишель, никогда не бери на себя смелость судить, чем может гордиться
женщина, а чем — нет.
— А-а, я знаю...
Она чуть наклонилась, и её дерзкие губы, её нос с приплюснутыми ноздрями
выступили из полумрака.
— Нет, не знаешь. Я тоже не знаю, не могу представить себе, что ты обо
мне думаешь после того, как... Но я начинаю думать, что мужчине и женщине
дозволено заниматься вдвоём чем угодно, только не разговаривать. С
позавчерашнего дня один из нас говорит, а другой слушает с любезностью
глухонемого или отвечает так, словно находится за тридевять земель, невесть
где, на скале среди океана, и оттуда подаёт знаки... Не надо так, прошу
тебя! А то мы опять взбесимся.
Даффодиль
умер. Похороним
Даффодиля
.
Алиса разворошила тлеющие уголья, прижала ко лбу мокрую чёлку и, сев на своё
любимое место, стала набрасывать синим карандашом цветок с рожками —
головной убор для маленькой феи. Сзади, в полумраке, послышался прерывистый
благодарный вздох. Она делала вид, будто всецело занята работой,
разглядывала рисунок на расстоянии вытянутой руки, наклонив голову и сощурив
глаза. Она слышала, как шуршит мелкий дождь, как трещат говорливые поленья в
камине, как тикают под потолком маленькие часы в виде совы, и думала:
Сейчас только шесть... Сегодня только суббота... Ещё полных десять дней...
Она бросила рисовать костюм феи и принялась за Стрекозу.
Крылья из
целлофана... Тело из лёгких металлических пластин, соединённых друг с
другом, — их легко будет покрасить, я уже вижу чудесные оттенки синего
и зелёного. Глаза, ах! глаза... Два переливчатых надувных шарика по сторонам
головы... Славно. Но это скорее смахивает на ревю, чем на оперетту
. Она
перечеркнула рисунок, и карандаш стал свободно гулять по бумаге — её
завораживал мелодичный стук дождя на балконе, под дырявым водосточным
желобом.
— И кроме того, — раздался вдруг голос Мишеля, — они
требовали, чтобы мы выехали в Париж сегодня вечером, самое позднее — завтра
утром...
Она не ответила, разорвала набросок и на чистом листе принялась рисовать
дверные ручки и экраны для радиаторов центрального отопления.
— Увидеть снова, сейчас... этих людей, — опять заговорил
Мишель, — ей-же-ей, я не хвастаюсь, это, может быть, не слишком меня
украшает, но сознаюсь, что...
...что эта задача оказалась мне не по силам, — про себя договорила
Алиса. — Когда Мишель начинает фразу, он всегда может дать заканчивать
её кому-нибудь другому. Вводные предложения и банальности, банальности и
вводные предложения. Бедный мой Мишель, как я с ним обращаюсь... А как я
обращалась бы с ним, если бы не любила?.. Я нарисовала что-то омерзительное.
Самый настоящий стиль метро, в чистом виде. В жизни не решусь предложить эту
гадость ателье Эшенбаха...
Алиса скомкала лист, попробовала нарисовать цветными карандашами гарнитур:
колье, пояс и браслет, который вначале ей понравился.
Пластины из толстого
стекла... А сюда — шарики из металла и экзотических пород дерева... Или
лакированные сливовые косточки... Итог: дурацкая безделушка в стиле
Уганда
. Нет, я явно не в форме...
Она отодвинула карандаши и бумагу,
прислушалась, как дождевая капля ритмично падает в лужу.
Она поёт: ми,
соль, соль, ми, соль, соль-диез...
— Если бы только, — раздался неуверенный голос, — если бы
только я мог утешиться тем, — нет, что я говорю? А впрочем, это всё-
таки было бы утешением — если бы я мог сказать себе, что просто
взбунтовались чувства...
Алиса стиснула зубы:
Опять начинается
.
— В жизни женщины — я говорю о женщине уравновешенной, — вспышка
грубой чувственности почти всегда бывает неким исключением, кризисом,
болезненным и скоротечным... Ты понимаешь меня, Алиса?
— Вполне.
И вдобавок сижу с серьёзным видом, — договорила она про себя. —
Правда, на меня давно не нападал бесшабашный смех. Но почему мужчина,
рассуждая о женской чувственности, обязательно говорит при этом чудовищные
глупости?
Приободрившись, Мишель встал, прошёлся широкими, тяжёлыми шагами, широко
раскрыл руки, подчёркивая стремление к справедливости, желание быть кротким.
Но дойдя до конца комнаты, до книжных шкафов, всякий раз поворачивался на
каблуках так резко, что в его натужное благодушие не верилось.
— Интрижка, да, интрижка... Допустим... Если бы только... Что ты
хочешь, так я устроен...
Продолжая спокойно рисовать, Алиса то поглядывала на мужа украдкой, то
напрягала слух. Она улавливала обрывки фраз, вариации на одну и ту же
назойливую тему, которую она называла
тональность "если бы"
. Мишель
остановился у секретера, щёлкнул зажигалкой, и Алиса словно проснулась: она
не думала больше ни о чём, кроме этого измученного лица
За такое короткое
время — и так изменился!.. Точно его загримировали. С ним невыносимо скучно,
но он угасает на глазах. Он стал плохо есть, почти не ест мяса. Я готова
терпеть что угодно, лишь бы не видеть, как он гаснет. Это осунувшееся лицо,
полузакрытый левый глаз, горький смешок... Бедный мой Мишель! Вот такое же
лицо было у него после банкротства Спелеева: мы тогда оказались на мели, и
кончилось это паратифом...
Алиса нахмурила брови, её наполняла нежная недоброжелательность, пока ещё не
ведавшая, на что она направлена, но уже готовая броситься между Мишелем и
болезнью, Мишелем и опасностью, Мишелем и ранами, нанесёнными рукой Алисы...
Она смотрела, как он шагает взад-вперёд, точно помешанный, и опустила глаза,
почувствовав, что её взгляд стал слишком пылким.
— ...И ты могла бы признать, что я не совсем неправ, Алиса?.. Так,
Алиса?
— Что-что?..
— Честное слово, она меня даже не слушает!
С нежным упрёком он положил ей руку на голову:
— Бедная маленькая мучительница... — сказал он. Она извинилась с
принуждённой улыбкой:
— Не сердись, Мишель. Я пытаюсь собрать осколки... Неужели ты каждый
день будешь что-нибудь разбивать? Дай нам хоть немного покоя, по крайней
мере, хоть немного тишины.
Она пододвинула к нему лампу.
— Давай поделим газеты... Я возьму с картинками...
Я из-за него
становлюсь трусливой, — подумала она. — Я свыкаюсь с этой
ситуацией, вот что ужасно. Два дня назад назови он меня "бедной маленькой
мучительницей", я бы ему показала... Сколько часов мы уже не ругались?.. Он
ведь привыкнет к такой жизни, позволь я ему. Изо дня в день несчастный вид,
изо дня в день "если бы", и каждый день уносит год жизни. А по большим
праздникам — объятия, полные стыда, раскаяние в придачу, сладострастно-
инфернальные воспоминания о пресловутом Амброджо... Амброджо! Вот о ком он
думает!..
Она хладнокровно представила себе тонкое лицо человека из Ниццы,
его чёрные волосы, блестевшие, точно перья.
А у него были красивые губы, не
то чтобы красные, а скорее бежево-пунцовые... И удивительно хороши были
дёсны, обрамлявшие зубы, словно маленькие розовые арки... А сколько ещё
других достоинств...
Она рассуждала о нём в прошедшем времени, словно о
покойнике.
Думать об Амброджо!.. Даже я о нём не думаю!
Она неслышно опустила на стол иллюстрированный журнал, который
перелистывала. Газета в руках Мишеля вздрагивала в такт неровному и частому
биению уставшего сердца.
А вот он думает: Подожду ещё два-три дня... А потом решусь...
И она принялась ждать. Но она допустила оплошность: не смогла скрыть, что
ждёт. Само это ожидание, лёгкий шум в ушах от прилива крови, каждодневный
телефонный звонок, бубенчик на велосипеде почтальона, невидимые поезда,
переезжавшие через реку и оставлявшие после себя стелющееся над долиной
белое облако пара: всё, что слышала, всё, что видела Алиса, напоминало ей о
беге времени, и она вытягивала шею, словно во власти галлюцинации.
— К чему ты прислушиваешься? — спрашивал Мишель.
Она безмятежно лгала:
— Наверху скребётся мышь... Мне показалось, что на кухне хлопает
ставень.
Однажды вечером он заметил, как она только делает вид, что читает, а на
самом деле сидит уставившись в тёмное пространство между книжными шкафами.
— Что там такого интересного?
— Ничего. Темнота, — ответила она. Мишель улыбнулся.
— А, так ты тоже всматриваешься в темноту?
— Да, я тоже... Мы с тобой дивно развлекаемся, — заметила Алиса
уныло.
Она повернула к нему голову на всё ещё гибкой, округлой шее:
— Мишель, а что, если нам завтра вернуться в Париж?
Он весь сморщился, ощетинился:
— В Париж? Ты что, с ума сошла? Когда у нас осталось ещё девять дней
отпуска, до того, как надо будет сменить Амброджо?! Когда я пытаюсь
восстановить душевное равновесие, пытаюсь...
— Не надо кричать, — перебила Алиса. — Окна открыты.
— Уезжай одна! Уезжай в свой Париж! Я никого не принуждаю сидеть тут и
скучать, ни от кого не жду ни помощи, ни участия, ни...
— Ладно, ладно, считай, что я ничего не говорила. Мне и здесь неплохо.
Мишель положил очки на секретер, всмотрелся в лицо жены.
— Неправда, — сказал он жёстко. — Тебе здесь плохо. Но мне
непонятно, с чего бы тебе могло быть хорошо. С чего, если ты этого не
заслужила?
— Потому что мне этого хочется.
— Хороша причина!
— Лучшая из всех. Что тут говорить о заслугах! Какая связь между
заслугами и желанием дышать полной грудью, хорошо выглядеть, не истязать
себя каждое утро?
— Не говори о том, чего не знаешь, — возразил Мишель. —
Истязать себя! Ты — и самоистязание...
— Скажи лучше: мы — и самоистязание. Если не считать твоей привычки
покусывать себе щёки изнутри, чтобы удержаться и не разукрасить физиономию
какому-нибудь дельцу, если не считать того, что я умею отказывать себе в
излишнем, то есть в новой одежде, в отдыхе, чтобы сохранить необходимое, то
в смысле аскетизма мы друг друга стоим.
— Необходимое? Что ты называешь необходимым?
Алиса пожала плечами, как-то особенно, по-своему, словно хотела стряхнуть с
себя платье и уйти голой.
— Любовь — например, нашу любовь. Автомобиль, когда мне этого хочется.
Право кое-кого послать к чёрту. Надеть под старый английский костюм красивую
блузку. Я круглый год пью одну только воду, но мне нужен
фрижелюкс
, чтобы
её охладить. И ещё всякие мелочи. Вот это и есть необходимое.
Она ушла, чтобы не видеть его волнения, и, уходя, дала себе торжественную
клятву:
Завтра, самое позднее завтра!
Ночью она спала мало. В первые ночные часы её охватывала тревога, она
чувствовала неуверенность, дрожь во всём теле и успокаивалась только после
полуночи, перед рассветом. Уткнувшись лбом и коленями в стену, она старалась
как можно дальше отодвинуться от соседней кровати, где тихо дышал спящий
Мишель, усмирённый двойной дозой аспирина.
Это я посоветовала ему удвоить дозу, — думала Алиса. Грамм аспирина —
это много. После этого грамма я не слышу его дыхания... Как это жестоко —
поставить две кровати рядом, и как непристойно! У двуспальной кровати хоть
есть своё оправдание. Но эти парные кровати, эти наблюдательные посты... Вот
приедем в большой отпуск — обязательно переделаю эту дурацкую спальню... Но
каким он будет, наш большой отпуск?
Сон связывал разнородные частицы в единое целое, смешивая приземистые башни
Крансака, долговязую чёрную фигуру Шевестра —
как кюре, как кюре
, —
напевала она, — и целый рой пёстрых бумажек, а потом растворял всё в
густой тьме, застоявшейся между крутыми и величавыми, словно утёсы, книжными
шкафами, — и Алисе привиделось, будто она встаёт, собирает бумажки и
убегает. Но вдруг голос первого дрозда оттеснил ослепительное однозвучие
соловьёв, вторгся в пределы сна и возвестил о заре Алисе — она разогнула
колени, разжала скрещённые руки и, умиротворённая, незаметно заснула.
Наутро забота проснулась прежде её самой, и снова ожило то, что донимало в
первые минуты сна:
Завтра, это будет завтра...
Нет сегодня
, — поправила она себя, открыв глаза. Мишель, бледный и
спокойный, спал так крепко, словно убежал от самого себя. Она не стала его
будить, взглянула на него с состраданием.
Он как юноша, когда спит... Это
будет сегодня, и раз нам предстоит так много сделать, то поесть надо как
следует
. Она влезла в туфли на подкладке, надела белую мольтоновую блузу и
пошла на кухню, где Мария выгребала из плиты непрогоревшие угольки и
одновременно следила за молоком и кофе, закипавшими на синей изразцовой
печурке.
— Мария, я во что бы то ни стало хочу, чтобы у мсье вновь появился
аппетит.
— Я тоже очень хочу, мадам... — ответила Мария.
Ей было достаточно беглого взгляда, чтобы заметить бледность и усталый вид
Алисы, и она нахмурила высокий чистый лоб.
— ...если всё дело только в стряпне, — договорила она. —
Пусть мадам отойдёт — у меня молоко поднимается!
Она сунула ложку в закипевшее молоко и сняла кастрюлю с огня. Казалось,
Мария раз и навсегда облачилась в чёрное платье и белую наколку.
Интересно,
она вообще когда-нибудь раздевается?
— подумала Алиса.
— Что это у вас с рукой, Мария? Обожглись? Порезались?
— Трижды ничего, — ответила Мария.
— Это
трижды ничего
очень плохо перевязано.
— Сливочное масло помогает от ожогов?
— В общем, помогает... Но есть и получше средства... И получше
перевязки.
— Да и эта не так уж плоха, ведь я завязывала одной рукой. Знаете,
мадам, рукой наложила, зубами
...Закладка в соц.сетях
