Жанр: Любовные романы
Дуэт
...отеряла всякое терпение.
Как! Он ещё не прочёл? Чего он ждёт? Не весь же
день это будет длиться?..
— Амброджо... — повторил Мишель. — Когда написано это письмо?
— В ноябре тридцать второго года, — кратко ответила она.
— В ноябре тридцать второго? Но я же тогда был в Сан-Рафаэле?..
Она пожала плечами, с досадой глядя, как он, вытаращив глаза, принялся
искать свои очки в круглой оправе.
— На конторке! — бросила она всё так же сухо.
— Что?..
— Очки на конторке, вот что!..
Её раздражение росло, и вновь появилось желание осуждать, пререкаться:
Боже, до чего у него глупый вид! Как будто не знает, что не сможет
разобрать почерк Амброджо без очков! Неужели мне придётся самой прочесть ему
вслух?
Неловко, словно стесняясь наготы, он медленно заправил тонкие дужки очков за
уши. Она понимала: он унижен и готов приличия ради взорваться, а потому
сочла за благо промолчать. Впрочем, стоило ему бросить взгляд на письмо,
которое Алиса мысленно читала вместе с ним, как он мгновенно переменился.
Алиса, не дерзаю даже поблагодарить вас за такой вечер, за такую
ночь. Я едва ли осмеливаюсь вспоминать о даре, который получил от вас, и
вымаливать ещё. Слишком это прекрасно, слишком сладостно... Я сжимаю вас всю
в моих объятиях
. Ожидая, пока Мишель поднимет глаза от письма, она размышляла с расстановкой,
отрешённо:
Как долго он читает, не торопится. А тот болван ещё взял да и
написал моё имя в первом же письме. Такое пошлое письмо... Остальные,
правда, были лучше. Надо было сочинить для Мишеля какую-нибудь историю. Это
было проще простого. Простого проще. Вплоть до минуты, когда я разорвала бы
письмо, и везения бы не потребовалось. Это — мне урок. Торжественно клянусь:
если всё обойдётся, лягу в постель и просплю до самого утра...
Дочитав до конца, он снял очки и взглянул на жену. В первую минуту ей стало
неизмеримо легче от того, что он вновь стал красивым и избавился от чувства
неловкости.
— Ну?.. — резко сказал Мишель.
— Ну?.. — обиженно повторила она.
— Что ж... я жду объяснений...
Она не сразу дала превратить разговор в допрос. Решила схитрить, вызвала у
себя приступ гнева. Раздула широкие ноздри азиатского носика, сдвинула
брови, и густая чёлка свесилась до самых ресниц.
— Какие объяснения? — звонко спросила она. Безотчётно подражая
мимике жены, он нахмурил брови, на гневную полуулыбку Алисы ответил такой
же, ощерив мелкие зубы.
— Только дополнительные сведения. Вижу, у тебя хватает вкуса не
отрицать... И не строй, пожалуйста, рожу вьетнамского слуги-предателя, меня
это уже не впечатляет. Итак: пока я мучался с казино в Сан-Рафаэле, а
кинотеатр на Проспекте оставил на попечение Амброджо, он... А ведь дельце-то
не такое уж давнее. Сдаётся мне, оно ещё свежо?
— Нет, — пренебрежительно отозвалась она. — Я же сказала
тебе: всё отгорело. Могу только добавить, что и длилось это совсем
недолго...
Он вдруг стал ехидным и недоверчивым:
— Не скажи, не скажи!
Алиса не ответила. Она размышляла о том, что разговор принимает скверный
оборот. Она всё надеялась на очистительный ливень слёз и упрёков, на руки,
свирепо стиснувшие её запястья, на разбитую вазу... Она прислушалась, не
идёт ли Мария, подумала о маленьком чёрном колоколе...
А что будет, когда
позвонят второй раз! Ах! Если бы я дала Мишелю поцеловать себя, когда он
вернулся домой, всё сейчас было бы по-другому, я знаю! Какая же я дура...
Она повернула голову к двери в глубине комнаты, по обе стороны которой
стояли громадные книжные шкафы, к спальне с двумя кроватями под балдахином с
кручёной бахромой, и выругала себя ещё злее:
Лень было снимать и потом
снова надевать платье!.. Эти предосторожности: а вдруг Мария заметит что мы
измяли покрывало, что пользовались туалетной комнатой после уборки! А теперь
вот...
Она ждала, когда Мишель, стоявший перед стеклянной дверью в сад, откуда
постепенно уходило солнце, повернётся к ней. Наконец он повернулся, и Алиса
увидела знакомое лицо, его всегдашнее приветливое лицо, утомлённое, но всё
ещё притягивающее лицо, которому так не шла грусть.
— Девочка моя, что же ты с нами сделала?
Ей, захваченной врасплох, пришлось бороться с подступившими слезами,
перехватившими горло спазмом, солёной слюной со вкусом крови, исконно
женским желанием самоуничижаться, молить о прощении. Но она всего лишь
промолвила запинаясь:
— Мишель... уверяю тебя... Мишель, милый...
В это мгновение чёрный колокол за окном, встряхнув опутавшие его гирлянды
глициний и роз, требовательно подал голос — тонкий, настырный голосок. Алиса
быстро встала, одёрнула платье и пригладила волосы. Мишель вполголоса
чертыхнулся, взглянул на свои часы...
— Второй раз звонят, — заметила Алиса.
— Да ещё с опозданием... — сказал Мишель. — Эх!..
Он бессильно развёл руками, и Алиса догадалась, что он подумал о Марии, о
муже Марии, о Шевестре, о ближней деревне, о всех этих развязных и лукавых
шпионах...
— Что будем делать? — спросила она тихо-тихо. Но главным образом
вопрошали её глаза, обволакивая его выразительным взглядом смиренной
сообщницы. Он повёл плечами, засунул руки в карманы.
— Пойдём к столу, естественно...
Он, пропуская её вперёд, шагнул в сторону, потом остановил её, всмотрелся:
— Попудрись... У тебя что-то чёрное под глазом, вот тут... Нет, пальцем
не трогай, размажешь... Осторожнее, чёрт возьми!
Он протянул ей свой платок.
Она представляла себе этот обед изощрённой пыткой, дурным сном, в котором
всё будет отравлено их скованностью и наигранной беззаботностью. Но, к её
изумлению, Мишель думал только о том, как бы умаслить Марию. Войдя в
столовую, всё ещё немного затхлую и пахнущую погребом, он воскликнул:
— Ба, что я вижу? Уже созрел редис? Наверное, тепличный, да?
Алиса, сев, поглядела на него так, словно он сказал что-то непристойное,
однако Мария соизволила усмехнуться, и Мишель снова стал добиваться того же
эффекта теми же средствами. Он стал расспрашивать строгую служанку об
огороде, с живым интересом узнал, что пчёлы устроили улей под старой
черепичной кровлей, а когда Мария упомянула о смерти собаки пастуха, которую
он видел два раза в жизни, горестно вздохнул:
Бедный старикан!..
При этом
он подливал жене пенистый сидр и, передавая ей хлеб, восклицал:
Ах,
извини!
тоном актёра в комедии из светской жизни.
Как он выкладывается, — с возмущением подумала Алиса. — И перед
кем — перед этой Марией! Он вызовет у неё подозрения. Впрочем, наверное, уже
вызвал. Она всё чует
.
Словно читая её мысли, Мария посматривала то на словоохотливого Мишеля, то
на молчаливую Алису, которая жадно ела и экономила силы. Влажный скомканный
платочек, лежавший возле тарелки Алисы, притягивал взгляд Марии, словно
золотая монета.
— Мадам желает, чтобы кофе подали сюда? Мадам устала, может быть, мадам
будет удобнее в библиотеке?
Мария обращалась к Алисе в третьем лице, но Мишелю говорила
вы
с
преувеличенной крестьянской простотой.
— Вот-вот, — одобрил Мишель. — Прекрасная мысль. Кофе будем
пить в библиотеке.
— Желаете коньяку, мсье?
— Что? Желаю ли я коньяку? Ничего себе вопрос! Алиса, ты послушай, она
спрашивает, желаю ли я коньяку! Проходи, я подержу дверь. Мария, sancta
Maria, gratia plena, когда же ты соберёшься починить эту дверь?..
Не сказав ни слова, Алиса вошла в библиотеку. Её трясло от возмущения.
Это
недостойно, недостойно... — со злостью думала она. — Ломать
комедию перед прислугой... До смерти трусит, как бы она не пронюхала, что
ему наставили рога! А я-то боялась невесть чего... Что ж, можно и
успокоиться. Как же я боюсь... всего боюсь...
Она неловко подняла кофейник
и чуть не заплакала оттого, что брызги кофе попали на сахар...
— Как ты дрожишь, малышка! Полно, не убью же я тебя...
Он следил за подрагивавшей узкой рукой, и Алиса, смягчившись от ласкового
голоса мужа, взглянула на него с благодарностью.
Как он устал, ведь и он
тоже устал... Эта усталость убивает... Я засыпаю стоя, вот что со мной
происходит...
Мишель рассудительно покачал головой.
— Эта признательность тебе не к лицу... Что, по-твоему, я собирался
сделать? Всё тут переломать, выбросить тебя на улицу? Взбудоражить всю
округу?
Она прикрыла глаза, взгляд снова стал невидящим, отстранённым.
— Нет-нет, конечно, не это...
Он уловил в этом ответе двусмысленность, выпятил подбородок, сжал в карманах
тяжёлые кулаки:
— А может быть, правильно сделал бы... Глупо было думать, будто мы
больше не заговорим об этой истории...
Он с важным видом выдохнул:
Пффууу...
, побагровел и большими шагами
подошёл к стеклянной двери — солнце уже покидало её. Птицы спешили за
уходящим лучом, пчёлы больше не залетали в глубокую нишу окна. На секретере
лежал потускневший бювар из лилового сафьяна.
Скоро вечер...
Алиса содрогнулась от изнеможения, прилегла на диван и
укрыла ноги клетчатым пледом, который оставался в Крансаке на весь год и был
кругом в дырках от моли и подпалинах от послеобеденных сигарет.
Если я попрошу дать мне сигарету, примет ли он это за браваду или же сочтёт
преступным безрассудством?
Она не отрывала взгляда от спины Мишеля, чья
фигура чётко вырисовывалась на фоне стеклянной двери.
Изображает
разъярённого быка. Шевелит ноздрями и весь надувается. Может быть, он в
бешенстве. А может быть, холоден в душе. Не разберёшь их, этих полуюжан.
Возможно ли, чтобы всё рухнуло, и притом по моей вине? И часа не прошло с
тех пор, как всё изменилось, а я уже без сил. Будь я уверена, что он не
страдает, то послала бы всё подальше, взяла бы грелку в постель и легла бы
спать... Но если он страдает, это недопустимо, это несправедливо, это
нелепо... Мишель, толстый мой Мишель...
Он обернулся в тот самый миг, когда она мысленно звала его, и, поражённая
этим маленьким чудом, она едва не раскрыла ему объятия.
— Нет, — сказал он, возвращаясь к своей угрозе, — глупо
думать, будто всё кончено. Всё только начинается.
Она закрыла прозрачные глаза, уронила голову на подушку из поблёкшего шёлка
и протестующе подняла руку:
— Послушай, Мишель... Это... Эта глупость, которую я сделала...
— Эта гнусность! — сказал он с силой, но не повышая голоса.
— Эта гнусность — в общем, называй как хочешь, — эта гнусность,
которая ненадолго вторглась в мою жизнь, пока тебя не было рядом, она
началась и кончилась меньше чем за четыре недели... Что? Нет, нет и нет! Не
смей всё время перебивать меня! — вдруг вскричала она и снова открыла
глаза, в полутьме ставшие почти синими. Ты дашь мне выговориться!..
Не отвечая, он бросился к полуотворённой двери, тщательно и бесшумно закрыл
её:
— Ты в своём уме? Они же там, на кухне, обедают... Можно подумать...
право же... можно подумать... Честное слово! А почтальон, который, наверное,
как раз сейчас поднимается на пригорок?
Он говорил невнятно, кричал шёпотом, предусмотрительно стараясь подавить
гнев. Порывистым движением он указал на стеклянную дверь, и Алиса заметила:
он открывает рот так, что получается прямоугольник, как у маски из античной
трагедии. Но она бесшабашно встряхнула плечами и подхватила:
— А пастушонка ты забыл? А Шевестра, который, конечно же, притаился где-
то поблизости? А барышню с почты, которая, возможно, надела свою воскресную
шляпку и направилась сюда — просить тебя похлопотать о её продвижении по
службе? Ты ведь их боишься, считаешься с ними, они занимают твои мысли,
верно?
Она снова откинулась на диван и, согнув руку, локтём прикрыла глаза. Он
услышал глубокие вздохи, похожие на рыдания, и склонился над ней:
— Чёрт побери! Возьми же себя в руки... Так что я тебе говорил. Алиса?
Скажи, ты отдаёшь себе отчёт...
Она открыла раскрасневшееся, но не заплаканное лицо и в гневе приподнялась,
повернувшись к нему:
— Не знаю, что ты мне говорил! Мне наплевать на то, что ты там говорил!
Но я точно знаю: если ты из-за того, что я раз в жизни переспала с другим,
решил отравить существование нам обоим, то мне лучше сразу уйти! Вот так!
Нет уж, с меня довольно!
Она стукнула кулаком по пыльной шёлковой подушке, и её резковатый голос
вдруг зазвучал хрипло:
— Я несчастна, Мишель, пойми же, я не привыкла быть с тобой
несчастной!..
Неподвижно склонившись над ней, он ждал, пока она умолкнет, но словно бы уже
не слушал:
— Раз в жизни, говоришь? Переспала один раз? Один-единственный раз?
Тревога, состарившая Мишеля, наивная надежда, подобно затаённой улыбке
засветившаяся в любимых глазах, чуть не вынудили её солгать, но она вовремя
спохватилась, что уже говорила о четырёх неделях... Она села, вынудив Мишеля
выпрямиться, вытерла взмокший лоб, и чёрная чёлка встала дыбом.
— Нет, Мишель. Это не было случайностью или неожиданностью. Я в своих
чувствах не настолько капризна... и не настолько требовательна.
Он поморщился и умоляющим жестом призвал её замолчать. Он малодушно
отвернулся от лихорадочно возбуждённой, подурневшей, растрёпанной Алисы,
потому что именно так, наверное, выглядела та Алиса, над которой
восторжествовал другой. Она увидела мужа поникшим, обезоруженным — без
признаков напускного гнева, без судорожного стремления нравиться — и быстро
придумала, как его излечить.
— Послушай, — сказала она, понижая голос, — послушай меня...
Чего ты хочешь? Ты, конечно же, хочешь правды. Ты глупейшим образом хочешь
правды. Если я не расскажу тебе, как говорится, всё, ты нас обоих замучаешь
— нет, хуже, до смерти занудишь этой историей...
— Выбирай выражения, Алиса!
Она поднялась с дивана, потянулась, смерила его взглядом:
— Ради кого? Это и есть начало правды. Итак, ты будешь портить нам
жизнь, пока не добьёшься своего? Уж это не займёт много времени. Ты своего
добьёшься. И не далее как сегодня вечером, когда мы останемся одни, когда я
не буду чувствовать в доме...
Не закончив фразу, она взглянула на дверь и направилась в спальню.
— Куда ты? — по привычке спросил Мишель. Она обернулась, и он
увидел изменившееся лицо: поблёкшие глаза, блестящий приплюснутый нос,
бледные губы.
— Надеюсь, ты не думаешь, что я покажусь им с такой физиономией?
— Нет... Я хотел сказать: чем ты займёшься потом? Она дёрнула
подбородком в сторону окна, чистого неба, долины, видневшейся сквозь узкие
листья и заострённые почки...
— Я хотела пойти погулять... Нарвать жёлтых нарциссов... Посмотреть, не
распустились ли ландыши в роще Фруа... Но теперь...
У неё набрякли веки, и Мишель отвёл глаза: её слёзы всегда лились с такой
юной безудержностью, что это переворачивало ему душу.
— Ты не захочешь... тебе, конечно, неприятно будет если я пойду с
тобой!
Она порывисто положила ему руки на плечи, от чего на лиф голубого платья
скатились две крупные слезы.
— Мишель! Да нет же! Пойдём, Мишу! Пойдём вместе. Сделаем что можем.
Давай перейдём на другой берег и пройдёмся в Сен-Мекс за свежими яйцами.
Подождёшь меня?
Он кивнул ей, стыдясь своей покладистости, и опустился в кресло в ожидании
жены. Когда она вернулась — напудренная, чуть подкрасившая покрасневшие
веки, с шапкой волос, шёлковой лентой обтягивавшей лоб, он спал, сражённый
сном, грубым, но милосердным. Он даже не слышал, как она вошла.
Он спал, вывернув шею, вдавив подбородок в галстук, и выглядел подурневшим,
смирившимся. Раскрытые ладони слабо вздрагивали. Несмотря на короткий нос и
подбородок римлянина, придававшие его лицу твёрдость, он походил на
постаревшего ребёнка, осенённый тронутыми сединой, но ещё густыми волосами,
которые вились кольцами, когда он их не помадил.
Склонившись над ним, Алиса старалась дышать неслышно, боялась, что скрипнет
старый паркет, прогибавшийся под ногой. Она не решалась ни разбудить Мишеля,
ни дать ему выспаться.
Ещё вчера я укрыла бы ему колени старым пледом...
Или крикнула бы: "Мишель, на дворе такая красота, выходи на улицу! Мишель,
ты так растолстеешь..." Но сегодня...
Она попыталась обрести хоть малую
толику прежнего легкомыслия, призналась себе:
Не очень-то представляю, как
принято вести себя в моём положении...
Она со смутной неприязнью отвернулась от этого непроницаемого лица,
изуродованного неестественной позой, вздохнула и подумала, как бы всё
подытоживая и объясняя:
В сущности, мне никогда не нравилась эта бородка на
испанский манер, которую он отпустил
.
Лёгкими шагами подошла она к стеклянной двери в сад. Ей было скучно, и она
не испытывала благодарности к Мишелю за эту неожиданную передышку среди
мучительной тревоги, за возможность подумать.
Подумать о чём? Перед тем как
сделать глупость, не раздумывают, думать начинают после...
Ей показалось, что по спине, между лопатками, стекает капля тёплой воды, она
сильно вздрогнула и обернулась. Мишель проснулся и смотрел на неё. Он так
мало походил на сморённого сном беднягу, что ей стало страшно и захотелось
дать отпор.
— В чём дело? — глухо спросила она. — Что ты на меня так
смотришь?
От звука её голоса Мишель снова сделался живым и беспокойным; он встал с
видимым сожалением.
— Я уснул... — сказал он, проводя ладонями по лицу. —
Представь себе, я забыл...
Этот извиняющийся тон не понравился Алисе, и она перебила мужа:
— А я не забыла. Я ждала тебя. Мы собирались пойти гулять.
— Да... Гулять?
— В Сен-Мекс, ты же знаешь.
Он выпрямился, метнул угрожающий взгляд в невидимых соглядатаев,
притаившихся за жасмином и пурпурной сиренью:
— В Сен-Мекс?.. Отлично, иду.
Два часа спустя Мишель и Алиса в полном изнеможении поднимались по склону
холма, вершину которого венчал Крансак. После утомительной прогулки у них не
было сил обменяться даже словечком, и обоим было ясно, что всю энергию они
потратили в посёлке и дальше, в деревушке под названием Сен-Мекс.
Алиса вспоминала, как перед мостиком, соединявшим аллею Крансака с
просёлочной дорогой, Мишель взял жену под руку, чтобы предстать перед
деревенскими зеваками дружной парой. Но разве жители Крансака, когда дело
касалось
имения
, не обладали звериным чутьём и орлиным зрением?
Они заметили, что я не переменил ботинок, облепленных засохшей
грязью, — думал Мишель, — а аптекарша предложила Алисе васильковой
воды — для покрасневших век... Страшные люди...
Алиса с дрожью негодования
вспомнила, как у Эспанья Мишель обнял её за талию, сжал ей руку... Потом они
пошли в Сен-Мекс по залитой солнцем тропинке, повторявшей изгибы полноводной
реки, окаймлённой нарциссами и синей вероникой, озарённой белым сиянием
боярышника в живых изгородях по обеим сторонам, откуда то и дело перелетали
друг к другу зимородки и алые снегири. За рекой на плодородной красной земле
располагались знаменитые на всю округу виноградники, однако лучшее вино
давали те, что были повыше, на каменистых склонах. Заботливо ухоженные
крансакские виноградники, где на возделанных грядках между рядами лоз
приютился лук и густые побеги фасоли, каждый год вдохновляли Мишеля на
банальные речи об изобилии и на широкие взмахи рук, обнимавших горизонт.
В этом году он помалкивает
, — подумала Алиса со злостью, о которой
тут же пожалела.
— Гляди-ка, на лозах уже листья! — воскликнула она, желая вызвать
у мужа ежегодный приступ воодушевления.
Но он лишь выпустил руку Алисы и вдруг стал чопорным: в его лице достоинство
оскорблённого мужа оттенялось предусмотрительным благодушием...
Бездарный
комедиант, как все мужчины
, — ворчала она себе под нос, с трудом
взбираясь на вершину холма, к Крансаку, массивному и приземистому родовому
гнезду, словно слепленному из одних только черепичных крыш и невысоких
тяжеловесных башен — непочтительному воображению Алисы он представился
похожим на толстяка в нахлобученной до бровей шляпе.
Оба разом остановились, чтобы перевести дух. Обычно Алиса оказывалась
выносливее, да и ленивее мужа: когда склон делался круче, она берегла силы,
а тщеславный Мишель шёл словно на штурм крепости, легко, почти бегом, хотя и
бледный, с гулко бьющимся сердцем — и всё ради удовольствия победно крикнуть
Алисе своё всегдашнее:
Ну что?
, когда она доберётся к нему. Сегодня их
снедала одна и та же тревога, и у подножия Крансака, на лиловых, покрытых
расселинами скалах, откуда по капле сочилась вода подземного источника, они
перевели дух и устремились друг к другу.
— Ты не очень устала? — спросил Мишель.
Она отрицательно покачала головой, затем стала собирать по расселинам
завитки папоротника, едва поднявшиеся из земли, выросшие в тени барвинки,
бледно-сиреневые, точно снятое молоко, и розовые цветочки пострела, хрупкие
и неприятно пахнущие.
— А он красив в этот час, — заметила Алиса, указывая вверх на
Крансак.
— Да, — вяло откликнулся Мишель.
И они отправились дальше, шаг в шаг.
Что меня ждёт наверху?
— думала
Алиса, идя за Мишелем, шагавшим с непокрытой головой. Оба чувствовали себя
разбитыми: с утра не отдохнули, не привели себя в порядок, и оба взмокли под
шерстяной одеждой.
На вершине холма, где тени от сиреневых кустов легли длинными полосами,
Алиса перед самым домом перешла на свой обычный быстрый шаг, но у порога её
порыв прервал возглас:
Куда ты так торопишься?
Она слегка повернула
голову, коснувшись подбородком плеча:
— Как куда — пить! Я чуть не умерла от жажды там, в низине.
— Ты могла попить в деревне.
— Лимонаду с мухами или может кислого сидра? Нет уж, спасибо... Я велю
принести тебе на террасу воды или, если хочешь, сидра. Больше у нас ничего
нет, коли не считать затхлого вина, смородиновки и ещё бутылки портвейна.
Завтра...
Внезапно она умолкла, увидев перед собой незримую цель, но Мишель не обратил
на это внимания.
— Пожалуй, сидра, если не затруднит... Ты выйдешь на террасу?
— Да... нет... Не сразу. Платье прилипло к спине воротник жакета трет
шею, я уже больше не могу...
Она закончила фразу нетерпеливым жестом и исчезла за аркой двери. Он
проводил Алису жадным взглядом словно желая отнять её у полутьмы сводчатого
коридора, ведущего на кухню, затем уселся на каменную скамью, прислонился к
стене и стал смотреть, как наступает вечер, безветренный, зелёный и нежный,
так похожий на сумерки в Провансе.
Всё-таки чувствуется, что юг недалеко
отсюда...
Соловей, ближайший из тех, что днём и ночью изливали гармонию возле своих
наполнившихся гнёзд, перекрыл все остальные голоса, и Мишель принялся
прилежно следить за рисунком певучей арабески, ждать повторения одинаковых
долгих нот, усиливавших одна другую. Он различал
тц-тц-тц
, которые сравнил
со звяканьем колец, скользящих по медному карнизу,
коти-коти
,
повторявшиеся до двадцати раз кряду, без остановки и на одном дыхании... Он
не испытывал особого удовольствия, но, соразмеряя своё дыхание с
длительностью неизбывной песни, довёл себя почти до удушья: это мешало ему
думать, и он уже не испытывал ничего, кроме жажды.
— Вот сидр, — объявила Мария. — Мадам тоже будет?
Она придвинула к старинной каменной скамье с резными ножками обитый жестью
столик, купленный на дешёвой распродаже.
— Точно сказать не могу, — ответил Мишель. — Мадам
переодевается. Эй, чертовка, осторожней, у тебя же весь сидр так выбежит!
— И то правда, — радостно подхватила Мария. — Это у меня
запросто!
Она наливала тёмный сидр, у которого даже пена окрашивалась жёлтым, тощей,
словно из одних костей и сухожилий, рукой, а маленькие блестящие глазки
искали взгляда хозяина с каким-то кокетством вне возраста, столь всеведущим,
что Мишеля проняла дрожь.
Неужели нам не удастся скрыть от Марии хоть что-
нибудь?
Он чувствовал себя таким слабым, таким беззащитным, что несказанно
обрадовался, когда наконец вернулась Алиса — тревожно-оживлённая, кое-как
напудренная, с чересчур белым носом и чересчур красными губами. Но её глаза,
которые с приходом вечера, наполнявшего их синевой, становились
недоверчивее, сейчас глядели из-под чёрной чё
...Закладка в соц.сетях
