Жанр: Любовные романы
Сладкий папочка
...во весь рот, обернулась ко мне:
— Эй, Либерти, смотри! Я сейчас полечу!
— Стой!
Но она, упрямый маленький ослик, и не думала меня слушать, уцепилась за
каретку и оттолкнулась от пригорка. Ее хрупкая фигурка стремительно
понеслась над землей, слишком высоко, слишком быстро, штанины джинсов
хлопали по ногам. Она радостно завизжала. У меня перед глазами на миг
помутилось, зубы сжались от рвущего душу звука. Я побежала, ковыляя, вперед
и оказалась возле Гейджа почти одновременно с Каррингтон.
Он легко поймал ее и, сняв с каретки, поставил на землю. Оба смеялись и
вопили что есть мочи, не замечая меня.
Я слышала, как Черчилль позвал меня с патио, но не откликнулась.
— Я же просила тебя подождать, — накинулась я на Каррингтон, чувствуя,
как от облегчения и ярости голова идет кругом. Остатки пережитого страха еще
клокотали у меня в горле. Каррингтон внезапно умолкла и побледнела, уставив
на меня круглые голубые глаза.
— Я не слышала, — сказала она. Это было ложью, и мы обе это знали.
Заметив, как она бочком пододвинулась к Гейджу, точно ища у него защиты — от
меня! — я просто взбесилась.
— Все ты прекрасно слышала! И не думай, что тебе это сойдет с рук,
Каррингтон. Ты у меня всю жизнь просидишь дома под замком. — Я повернулась к
Гейджу: — Это... эта дурацкая штуковина висит чересчур высоко! И ты не
имеешь права, не посоветовавшись со мной, позволять ей такие опасные
выкрутасы.
— Да нет тут ничего опасного, — спокойно возразил Гейдж, твердо глядя
мне в глаза. — У нас в детстве была точно такая же подвесная дорога.
— И вы, готова поспорить, падали с нее, — парировала я. — И наверняка
здорово разбивались.
— Конечно, а как же. Но как видишь, остались живы и можем рассказать о
своих впечатлениях.
Моя животная, с соленым привкусом, ярость с каждой секундой набирала силу и
грозила выплеснуться наружу.
— Ты, заносчивый болван, что ты можешь знать о восьмилетних девочках!
Она такая хрупкая, что запросто могла себе шею сломать...
— Я не хрупкая! — возмутилась Каррингтон, еще теснее прижимаясь к
Гейджу, который приобнял ее за плечи.
— Ты даже шлем не надела. Без него ничего подобного делать нельзя.
Гейдж смотрел на меня без всякого выражения.
— Так мне что, снять канат?
— Нет! — завопила Каррингтон. Из ее глаз брызнули слезы. — Ты никогда
не разрешаешь мне никаких интересных игр. Так нечестно! Все равно буду, буду
кататься на канате, ты не можешь мне запретить! Ты мне не мама!
— Э, э... заяц. — Голос Гейджа смягчился. — Нельзя так с сестрой
разговаривать.
— Отлично, — рявкнула я. — Значит, я плохая. Пошел ты знаешь куда,
Гейдж, со своей защитой, мне твоя защита на фиг не нужна, ты... — Я в
оборонительном жесте подняла негнущиеся руки. Колючий, холодный ветер ударил
мне в лицо, словно иголками вонзившись в глаза, и я поняла, что сейчас
расплачусь. Я посмотрела на них, прижавшихся друг к другу, и снова услышала,
как Черчилль меня зовет.
Я была одна против троих.
Я резко развернулась, почти ничего не видя сквозь пелену горьких слез. Пора
было отступать. И, печатая шаг, быстро пошла прочь. Проходя мимо Черчилля в
кресле-каталке, я злобно бросила ему:
— Вам тоже достанется, Черчилль. — И, не останавливаясь, пошла дальше.
Когда я наконец очутилась в спасительном тепле кухни, то почувствовала, что
продрогла до костей. Я выискала самый темный, самый укромный угол в кухне —
тесную углубленную нишу кладовой. Все ее пространство было увешано рядами
застекленных посудных шкафов. Я пробиралась все дальше и дальше вглубь, пока
не забилась в самый дальний угол чулана. А там, обхватив себя руками,
съежилась в комок, стараясь занимать как можно меньше физического
пространства.
Все инстинкты во мне кричали, что Каррингтон моя и никто не имеет права
оспаривать мои решения. Я о ней заботилась, я так многим для нее жертвовала.
Ты мне не мама
. Неблагодарная! Предательница! Мне хотелось выбежать на
улицу и сказать ей, как просто было бы мне отказаться от нее после маминой
смерти и насколько выгоднее было бы без нее мое теперешнее положение.
Мама... О, как жаль, что я не могла забрать назад все обидные слова,
брошенные ей мною в сердцах, когда я была подростком. Теперь я сама на себе
узнала, какую несправедливость приходится терпеть родителям от собственных
детей. Заботишься о них, оберегаешь от всяких напастей и что получаешь
вместо благодарности? Сплошные обвинения, вместо взаимопонимания —
неповиновение.
В кухню кто-то вошел. Я затаилась, моля Бога, чтобы не пришлось ни с кем
разговаривать. Но по неосвещенной кухне двинулась темная тень, слишком уж
основательная, чтобы принадлежать кому-либо, кроме Гейджа.
— Либерти?
Продолжать прятаться было невозможно.
— Я не хочу разговаривать, — угрюмо отозвалась я.
В дверях, заполнив собой полностью узкое пространство дверного проема,
появилась фигура Гейджа, загоняя меня в самый угол. Его лицо терялось в
густых тенях.
А потом он сказал то, чего я сроду не ожидала от него услышать:
— Прости меня.
Любые другие слова лишь еще больше разозлили бы меня. Но от этих двух слов
слезы перелились через мои ужаленные ветром веки. Я опустила голову, и с
моих губ слетел прерывистый вздох.
— Ничего, все в порядке. Где Каррингтон?
— С ней разговаривает папа. — Гейдж, сделав два широких шага,
приблизился ко мне. — Ты права. Во всем. Я велел Каррингтон впредь надевать
шлем. И перевесил трос на пару футов пониже. — Короткая пауза. — Мне,
конечно же, следовало спросить у тебя разрешения, прежде чем натягивать его.
Это больше не повторится.
Он обладал абсолютным даром удивлять меня. Я думала, он будет источать яд и
спорить. Горло отпустило. Я подняла голову. Сумрак понемногу рассеивался, и
уже можно было разобрать очертания головы Гейджа. Он принес с собой запах
улицы, ветра, приправленного озоном, аромат сухой травы, а также чего-то
сладкого, напоминающего запах только что срубленного дерева.
— Я, наверное, слишком уж ее опекаю, — сказала я.
— А как же? Иначе и быть не может, — резонно заметил Гейдж. — Такая у
тебя работа. Если б ты не... — Он осекся и резко выдохнул воздух, потому что
увидел, что на моей щеке блестят слезинки. — Вот черт. Нет-нет, не надо. —
Он повернулся к тумбочке с ящиками и, порывшись там, вытащил отглаженную
салфетку. — Черт побери, Либерти, не надо так. Ну прости меня. Я так виноват
с этим треклятым тросом. Я прямо сейчас же пойду и сниму его, — Обычно очень
ловкий и расторопный, Гейдж с какой-то необъяснимой неуклюжестью промокнул
мои щеки сложенной мягкой салфеткой.
— Не надо, — хлюпая носом, сказала я, — пусть этот трос в-висит.
— Ну ладно, ладно. Как скажешь, так и будет. Сделаем, как ты захочешь.
Только, ради Бога, не плачь.
Я взяла у него из рук салфетку, высморкалась и судорожно вздохнула.
— Прости, что я сорвалась. Нельзя быть такой несдержанной.
Тут он нерешительно замялся, остановился, потом заметался, как зверь в
клетке.
— Конечно, ты на нее полжизни положила, заботишься о ней, от всего
оберегаешь, и вот в один прекрасный день является какой-то дядя и пускает ее
вниз по натянутому канату через весь сад на высоте в пять футов над землей и
без шлема. Само собой, ты взрываешься.
— Дело в том... что она все, что у меня есть. И если вдруг с ней что-то
случится... — Горло вновь свело, но я заставила себя договорить: — Я давно
поняла, что Каррингтон в жизни не хватает мужского влияния, но я не хочу,
чтобы она привязывалась к тебе и Черчиллю, потому что когда-нибудь все это
кончится, не навсегда же мы здесь поселились, а потому...
— Значит, ты боишься, как бы Каррингтон не привязалась к нам, —
медленно, с расстановкой повторил он.
— В эмоциональном плане да. Когда мы уедем отсюда, ей будет очень
тяжело. Я... я думаю, это было ошибкой.
— Что именно?
— Да все. Ну все это. Не следовало мне принимать предложение Черчилля.
Не нужно было нам сюда переезжать.
Гейдж молчал. Где-то мелькнул свет, и глаза Гейджа, отразив его, блеснули, будто загорелись изнутри.
— Об этом поговорим потом.
— Можно поговорить и сейчас. О чем ты подумал?
— О том, что ты опять проецируешь.
— Что проецирую?
Он дотронулся до меня, и я застыла. Ощутив на себе его руки, тепло,
исходящее от него, я почувствовала, как мои мысли разбегаются в разные
стороны. Мои колени оказались зажатыми между его ног, твердые мускулы
которых рельефно обозначились под потертыми джинсами. Его рука скользнула
вокруг моей шеи, и я тихо охнула. Гейдж медленно провел большим пальцем по
контуру моей, шеи, и это легкое прикосновение так меня возбудило, что мне
стало стыдно.
— Не притворяйся, что все дело в Каррингтон, — глухо проговорил Гейдж,
уткнувшись в мои волосы. — Ты сама боишься привязаться.
— Нет, это неправда, — запротестовала я. Мои слова с трудом продирались сквозь пересохшие губы.
Гейдж отстранил мою голову назад и склонился надо мной. Его насмешливый
шепот щекотал мне ухо.
— Ты только об этом и думаешь, милая моя.
Он был прав. С моей стороны было верхом наивности полагать, что мы
наведались в мир Тревисов как пара туристов и, приняв участие в их жизни,
сохранили независимость. Но вот как-то сами собой образовались связи, а я
обрела опору. Моя привязанность оказалась сильнее, чем, я думала, это
возможно.
Я затрепетала. Внутри у меня все сжалось, когда губы Гейджа стали блуждать
по моей щеке, спускаясь вниз, к подбородку, к уголку рта. Я отступала назад,
пока мои плечи не прижались вплотную к шкафам. Задребезжали фарфор и
хрусталь.
Гейдж держал у меня на пояснице свою руку, а я прогнулась, опираясь на нее.
Я чувствовала, как с каждым вдохом вздымается моя грудь, прижимаясь к его
груди.
— Либерти... позволь мне. Позволь мне...
Губы Гейджа осторожно приблизились к моим. Я ничего не могла — ни слова
вымолвить, ни даже пошевелиться, просто беспомощно стояла и ждала, что будет
дальше.
Я прикрыла глаза и разомкнула губы ему навстречу, навстречу его
неторопливым, медленным поцелуям, которые изучали меня, ничего не требуя
взамен. Он прижал ладонь к моему лицу. Обезоруженная его нежностью, я
успокоилась и всем телом прильнула к нему. Он становился настойчивее, его
ласки — слегка вызывающими, но все же по-прежнему сдержанными, они сводили
меня с ума, и сердце у меня заколотилось так, словно я пробежала марафон.
Гейдж собрал рукой тяжелую копну моих волос и, отведя их в сторону,
поцеловал меня в шею. Очень медленно, целую вечность, его губы продвигались
к ложбинке за моим ухом, и когда наконец достигли ее, я уже извивалась всем
телом, стремясь прижаться к нему как можно ближе. Я вцепилась в его
неподдающиеся руки. Что-то бормоча, он взял меня за запястья и положил мои
ладони себе на плечи. Я стояла, покачиваясь на мысках кроссовок, напрягая
каждый мускул своего тела.
Он крепко прижал меня к себе, не давая упасть, и снова прикоснулся губами к
моим губам. Теперь это были долгие, требовательные, влажные и глубокие
поцелуи. Я почти задыхалась. Я вдавливалась в него всей тяжестью своего
тела, так что, казалось, между нами не осталось ни миллиметра свободного
пространства. Он так целовал меня, точно был уже во мне — жадно и с
упоением, зубами, языком, губами, и я чуть не лишилась сознания. Но лишь
крепче ухватилась за него и простонала. Его руки, скользнув по моему телу,
легли мне на бедра и плотно прижали их к твердой выпуклости. Это было ни с
чем не сравнимое ощущение. И тогда моя страсть превратилась в безумие. Мне
захотелось, чтобы он прижал меня к полу, хотелось, чтобы он делал со мной
все, что угодно, все, что только возможно. Его губы впивались в мои, язык
проникал глубоко в мой рот, и каждая мысль, каждый порыв растворялись в
гудении белого шума. Необузданное желание захватило меня полностью.
Гейдж проник рукой под футболку, коснувшись моей спины. Она горела огнем,
как от ожога, и прохладное легкое касание пальцев Гейджа принесло мне
невыразимое облегчение. Я выгнулась, поощряя его со всем неистовством, на
которое только была способна, а он, расставив пальцы, скользил ладонью вверх
по моему позвоночнику.
Дверь кухни с грохотом распахнулась.
Мы резко отпрянули друг от друга. Я встала пошатываясь в нескольких футах от
Гейджа. Меня била дрожь. Я начала лихорадочно одергивать футболку, стараясь
привести себя в порядок. Гейдж оставался в дальнем углу чулана, упершись
руками в шкафы и склонив голову. Я видела, как под его одеждой ходят
мускулы. Его тело застыло от досады, которая волнами покидала его. Моя
реакция на все это, ее эротический накал глубоко потрясли меня.
Раздался неуверенный голосок Каррингтон:
— Либерти, ты здесь?
Я поспешно вышла из укрытия:
— Да. Я просто... мне просто нужно было побыть одной.
Я отошла в дальний конец кухни, где стояла сестра. Ее маленькое личико было
напряженно и озабоченно, волосы, как у кукольного тролля, уморительно
всклокочены. Казалось, она вот-вот расплачется.
— Либерти...
Любимого ребенка прощаешь еще до того, как он попросит прощения. По правде
говоря, ему прощаешь наперед даже то, что он еще не сделал.
— Ничего, все в порядке, — пробормотала я, протягивая к ней руки. — Все
в порядке, малыш.
Каррингтон бросилась ко мне и обвила меня своими худенькими ручками за шею.
— Прости меня, — сквозь слезы проговорила она. — Я не хотела тебя
обидеть тем, что сказала, ни одним словечком.
— Я знаю.
— Мне просто очень хотелось п-повеселиться.
— Конечно. — Я обняла ее, прижавшись щекой к ее макушке, вложив в свои
объятия всю свою любовь и тепло. — Но у меня работа такая — делать все,
чтобы ты веселилась как можно меньше. — Мы обе захихикали и одну долгую
минуту так и стояли обнявшись. — Каррингтон... я постараюсь не занудствовать
без конца. Просто ты входишь в тот возраст, когда почти все твои развлечения
будут сводить меня с ума.
— Я буду тебя во всем слушаться, — заверила меня Каррингтон слишком уж
поспешно.
Я улыбнулась:
— Господи, да я не требую от тебя слепого повиновения. Просто, когда у
нас есть какие-то разногласия, нам следует находить компромиссы. Знаешь, что
такое компромисс?
— Ага. Это когда ни тебе ни мне, и никто не доволен. Как теперь, когда
Гейдж повесил трос пониже.
Я расхохоталась.
— Правильно. — Вспомнив о тросе, я кинула взгляд в сторону чулана.
Насколько можно было судить, там уже никого не было. Гейдж покинул кухню без
звука. Я плохо себе представляла, о чем я с ним буду говорить в следующий
раз, когда его увижу. Как он меня целовал, как я откликнулась на его
ласки...
О некоторых вещах лучше не задумываться.
— О чем вы разговаривали с Черчиллем? — поинтересовалась я.
— Откудова ты знаешь, что мы с Черчиллем разговаривали?
— Не откудова, а откуда, — поправила я ее, лихорадочно соображая. — Ну,
я подумала, что он тебе что-то обязательно скажет: ведь у него всегда на все
есть свое мнение. А раз ты не сразу прибежала ко мне, значит, у вас был
разговор.
— Был. Он сказал, что я должна знать: быть родителем вовсе не так
просто, как кажется, и не важно, что ты мне на самом деле не мама, ты даже
лучше многих настоящих мам.
— Он так сказал? — Я почувствовала себя приятно польщенной.
— И еще сказал, — продолжала Каррингтон, — что мне не следует считать,
будто твоя забота обо мне что-то само собой разумеющееся, поскольку многие
девочки твоего возраста после смерти мамы отдали бы меня на твоем месте на
воспитание в чужую семью. — Она склонила головку мне на грудь. — Либерти, ты
думала об этом?
— Никогда, — твердо сказала я. — Ни одной секунды я об этом не думала.
Я слишком тебя любила, чтобы отдать в чужие руки. Я хочу, чтобы ты всю жизнь
оставалась со мной. — Я наклонилась и еще крепче прижала ее к себе.
— Либерти? — уткнувшись в мою футболку, глухо спросила она.
— Да, детка?
— А что вы с Гейджем делали в чулане?
Я резко вскинула голову. Вид у меня, наверное, был до чертиков виноватый.
— Ты что, его видела?
Каррингтон кивнула с невинным видом:
— Он вышел из кухни минуту назад. Так, будто крался тайком.
— Я... я думаю, он хотел оставить нас с тобой наедине, — неуверенно
проговорила я.
— Вы что ругались из-за троса?
— Да нет, просто болтали. И все. Просто болтали. — Я машинально
направилась к холодильнику. — Что-то я проголодалась. Давай-ка перекусим чего-
нибудь.
Гейдж уехал, и мы его в этот день больше не видели. Он внезапно вспомнил о
каких-то неотложных делах, которые требуют его неотлучного присутствия. Я с
облегчением вздохнула. Мне требовалось время осмыслить произошедшее и то,
как к нему относиться.
В книге Черчилля говорилось, что в случае возникновения стратегической точки
перегиба лучше всего не пытаться отрицать очевидное, а беспрекословно
принять перемену как данность и в соответствии с ней планировать свою
будущую стратегию. Обдумав все как следует, я рассудила, что наш с Гейджем
поцелуй был минутным затмением разума и Гейдж, вероятно, о нем уже сожалеет.
Следовательно, лучшая моя стратегия будет заключаться в том, чтобы делать
вид, будто ничего не произошло. Я собиралась держаться спокойно, раскованно
и равнодушно.
Я так утвердилась в своем намерении продемонстрировать Гейджу свое
безразличие, поразить его своей холодной искушенностью, что когда наутро
вместо него появился Джек, меня постигло разочарование. Джек с раздражением
сообщил, что Гейдж без какого-либо предварительного уведомления позвонил ему
ни свет ни заря, велел оторвать свою задницу от кровати и съездить помочь
отцу, а сам он, видите ли, сегодня не может.
— Что за черт? Какие такие у него выискались неотложные дела, что
нельзя выбрать время и приехать? — забрюзжал Черчилль. Насколько Джеку
неохота было приезжать помогать Черчиллю, настолько же и Черчиллю не
хотелось, чтобы он приезжал.
— Летит в Нью-Йорк к Донелл, — сказал Джек. — Собирается пригласить ее
куда-нибудь после ее фотосессии у Демаршелье.
— Вот так вот взял и сорвался с места, не предупредив заранее? —
Черчилль начал хмуриться, пока весь его лоб не изрезали морщины. — Какого
черта? Ведь у него на сегодня намечена встреча с канадцами из
Синкруд
. —
Черчилль угрожающе прищурился. — Ну, не дай Бог, он взял
Гольфстрим
без
предупреждения, вот уж я тогда ему...
— Он не брал
Гольфстрим
.
Это успокоило Черчилля.
— Хорошо. Потому что я ему говорил в последний раз...
— Он взял
сайтейшн
, — сказал Джек.
Пока Черчилль, рыча, доставал свой сотовый телефон, я понесла его поднос
вниз. Смешно, но известие о том, что Гейдж полетел в Нью-Йорк к своей
девушке, стало для меня ударом под дых. Представив Гейджа рядом с этой
дистрофичной красоткой Донелл с прямыми светлыми волосами и крупным
контрактом на рекламу парфюмерии, я впала в какое-то невероятное удушающее
оцепенение. Отчего ж ему к ней не поехать? Ведь я для него пустое место,
просто минутный порыв. Прихоть. Ошибка.
Я кипела от ревности, я была больна ею и ревновала самого мерзкого человека,
какого только можно было выбрать для ревности. Самой не верилось.
Дура, —
обозлилась я на себя, — дура, дура
. Но от сознания этого легче не
становилось.
Остаток дня я принимала всякие пылкие решения и давала себе разные обещания.
Я пыталась выбить у себя из головы Гейджа, цепляясь за спасительные мысли о
Харди — любви всей моей жизни, — который значил для меня несравненно больше,
чем когда-либо мог значить Гейдж Тревис... Харди — сексуальный, обаятельный,
открытый в отличие от Гейджа — надменного, нудного, в общем, настоящего
мерзавца.
Однако даже мысли о Харди не помогали. И тогда я задумала раздуть пламя из
искр гнева Черчилля, при каждой возможности упоминая ему Гейджа и
сайтейшн
. Я ждала, что Черчилль обрушится на старшего сына как казнь
египетская. Но от его гнева после их с Гейджем телефонного разговора, к моей
досаде, не осталось и следа.
— Новый поворот в отношениях с Донелл, — удовлетворенно объявил
Черчилль. Хоть мне и казалось, что хуже мое настроение уже быть не может, но
после этого сообщения оно стремительно рухнуло вниз. Слова Черчилля могли
означать только одно — Гейдж хочет, чтобы они жили вместе. А может, даже
делает предложение.
После рабочего дня я помогала Каррингтон на улице отрабатывать удар по мячу
и окончательно выбилась из сил и более того — совсем погрузилась в
депрессию. Я думала о том, что никогда никого себе не найду и так и буду до
конца жизни спать одна на двуспальной кровати, пока не превращусь в
сварливую старуху, которой, кроме как поливать цветы, перемывать косточки
соседям да возиться со своими десятью кошками, нечем больше заняться.
Я полежала в ванне, которую Каррингтон мне приготовила с мыльной пеной Барби
с запахом жевательной резинки. Потом кое-как дотащилась до постели и еще
долго лежала в ней с открытыми глазами.
Наутро я, проснувшись вмрачном настроении, еле сдерживала свое раздражение,
точно сон ускорил превращение моей депрессии в состояние перманентной
бессильной ярости. Черчилль удивленно вскинул брови, когда я заявила, что не
желаю целый день бегать вверх-вниз по лестнице, а потому пусть он будет
любезен сразу составить для меня полный список поручений. В этом списке
среди всего прочего было задание позвонить в новый, совсем недавно
открывшийся ресторан и заказать столик на восемь персон.
— Один из моих друзей вложил в это заведение крупные средства, — сказал
Черчилль. — Сегодня вечером я веду туда на ужин всю свою семью. Вы с
Каррингтон оденьтесь понаряднее.
— Мы с Каррингтон никуда не пойдем.
— Обязательно пойдете. — Он пересчитал всех по пальцам. — Будете вы
обе, Гретхен, Джек со своей девушкой, мы с Вивиан и Гейдж.
Стало быть, Гейдж возвращается из Нью-Йорка сегодня вечером. Я
почувствовала, как все у меня внутри налилось свинцом.
— А Донелл? — раздраженно спросила я. — Она приедет?
— Не знаю. Пожалуй, лучше действительно рассчитывать на девять человек.
На всякий пожарный случай.
Если там будет Донелл... если они помолвлены... я не выдержу этого вечера.
— Будет семь человек, — сказала я. — Мы с Каррингтон не имеем отношения
к вашей семье, так что никуда не пойдем.
— Пойдете как миленькие, — категорично заключил Черчилль.
— Каррингтон завтра в школу, она не может засиживаться допоздна.
— Тогда зарезервируй стол на более раннее время.
— Слишком уж многого вы от меня хотите, — огрызнулась я.
— Да за что, черт побери, я тебе плачу, Либерти? — беззлобно отозвался
Черчилль.
— Вы мне платите за то, что я на вас работаю, а не за то что я ужинаю с
вашим семейством.
Он, не мигая, прямо посмотрел мне в глаза.
— Я намерен во время ужина говорить о работе. Так что не забудь взять с
собой блокнот.
Глава 20
Мало я ожидала чего-либо с таким страхом, как того ужина. Весь мой день
прошел в тревожных мыслях о нем. К шести часам в желудке у меня образовалась
такая тяжесть, словно туда налили цемента, и стало ясно что за ужином я не
смогу проглотить ни кусочка.
Однако из гордости я решила надеть свое лучшее платье из красного шерстяного
трикотажа с длинными рукавами и V-образным вырезом, приоткрывавшим ложбинку
на груди. Оно плотно облегало фигуру до талии и заканчивалось слегка
расклешенной юбкой. Минут сорок пять, наверное, никак не меньше, я потратила
на то, чтобы сделать свои волосы идеально прямыми. Дымчато-серые тени на
веках, толстый слой блеска для губ нейтрального оттенка с блестками — и я
готова. Несмотря на мрачное расположение духа, я сознавала, что никогда еще
не выглядела лучше.
Подойдя к комнате сестры, я обнаружила, что дверь заперта.
— Каррингтон, — позвала я, — уже шесть часов. Пора ехать. Выходи давай.
— Мне нужно еще несколько минут, —
...Закладка в соц.сетях
