Жанр: Любовные романы
Чисто английские вечера
...ьшой черный
зонт.
— Мистер, вы можете подтвердить, что эта женщина работает у вас?
— Конечно. Это мисс Томпсон, она здесь, в Гроули-холле экономка.
— Благодарю вас, сэр, — сказала спокойно Эмили.
— Разумеется, мисс Томпсон, — кивнул полисмен, старший по
званию. — Но вы сами понимаете, безопасность — есть безопасность. Мы
сегодня работаем в особом режиме.
— Спасибо, сэр, я могу идти?
— Безусловно, мисс Томпсон, безусловно, — подтвердил полисмен.
Дверь плотно затворилась, Стоун накинул щеколду, и только теперь обратил
внимание на изрядно промокшую Эмили.
— Надеюсь, вы приятно провели вечер?
Она приводила себя в порядок у высокого зеркала и что-то тихонько буркнула в
ответ.
— Что? — насторожился Питер. — Вы приятно провели вечер?
— Да, вы хотите знать, что там произошло?
— Нет, мисс Томпсон. Я должен вернуться наверх. Там происходит весьма и весьма важная встреча.
— Весьма важная, говорите? Так знайте: я приняла его предложение.
— Что?
— Я приняла предложение о браке со стороны мистера Бенсона.
— Поздравляю вас, — потерянным глухим голосом пробормотал Питер.
— Я готова известить вас об уходе, но если вы отпустите меня раньше, я
буду вам только благодарна. Мистер Бенсон собирается уехать через две
недели.
— Я сделаю все, что смогу, мисс Томпсон. А теперь, простите.
Питер круто повернулся и собрался уходить. Это был удар, удар сильнейший, и
оставаться здесь, когда в любую секунду она могла увидеть его слабость, его
досаду и гнев, он не могли при каких обстоятельствах.
— Мистер Стоун, — сказала Эмили внятно.
Питер застыл на месте, а затем медленно обернулся, как бы находясь в
нерешительности.
— Должна ли я понимать, что после стольких лет знакомства вы ничего
больше не хотите мне сказать?
— Ну, мои самые теплые поздравления... — промямлил скороговоркой
Питер.
— А вам известно, что вы, мистер Стоун, были весьма важной фигурой для
мистера Бенсона и для меня?
— Вот оно даже как? — искренно удивился Питер.
— Я рассказывала о вас всякие вещи, разные случаи из вашей жизни. О
ваших привычках, например, манере поведения, характерных жестах. Ему это
было очень интересно. А в особенности, то, как вы зажимаете нос, когда
перчите какое-нибудь блюдо.
— Да, это, наверное, действительно смешно.
Вот тут его и накрыла волна нестерпимой муки, от которой он пытался убежать
в начале разговора. Звуки куда-то ушли, заглохли. Одна единственная звенящая
нота явилась из ниоткуда и буравом вворачивалась в его сознание. Все, все...
Короткое слово билось в мозгу, от частого повторения теряя смысл, но от
этого становясь все непереносимей...
Эмили увидела, как он побледнел и с остановившимся взглядом пошатнулся. Она
инстинктивно сделала движение к нему.
— 01 — протянул он, сам не замечая, что стонет. — Прошу прощения,
мисс Томпсон, я должен откланяться, меня ждут дела.
Питер медленно повернулся и, усталый и разбитый, стал удаляться от Эмили.
Она сжала кулачки и, закусив губу, смотрела ему вслед. Он уходил, и вместе с
ним уходила надежда, все, что было хорошего у них, вся борьба их характеров,
их противоположных начал.
Не знаю, кто победил, — подумала Эмили в ту тяжкую минуту, пока слезы
не парализовали ее душу. — Я, во всяком случае, проиграла!
Сейчас, в
последнем разговоре, она была дерзка, груба, безжалостна. Она бросила на
чашу весов весь сарказм, чтобы вывести его из себя, заставить страдать так,
как страдает она. Она ненавидела его и любила сильнее и сильнее. Как это
мучительно своими руками убивать свою же любовь! Никому такого не пожелаешь!
Питер был раздавлен. Он слабо ориентировался в пространстве, он просто не
мог в таком виде возвращаться на прием. Требовалась передышка, хоть на пять
минут. Ему было необходимо попробовать восстановить остатки разорванного в
клочья душевного равновесия.
Стоило закрыть глаза, и он видел перед собой ее в бликах от камина. Снова
испытывал блаженную дрожь, как тогда, когда она прижалась к нему в душевном
порыве. Чувствовал, как глаза ее манят, притягивают к себе! Она просто
колдунья, синеглазая, темноволосая колдунья! И у нее есть власть зажигать
лихорадку в крови. Он до сих пор не понимал, как сумел не упасть перед ней
на колени тогда же, в пятнах света от пламени, как не обнял ее, не спрятал
лицо в коленях. Почему не сделал этого? Но думать об этом было нельзя.
Он знал, что начни думать — и его будет разрывать на части, тянуть в разные
стороны между разумом и желанием, жалостью и страстью. А он всеми силами
души стремится лишь к одному: сберечь упоительное сознание, что он глубокой
осенью вдруг почувствовал весну. Невероятно, что она испытывает к нему такие
чувства, но и ошибиться было невозможно.
Ему сейчас необходим был собеседник, он не мог оставаться с собой наедине.
Это было невыносимо — заглядывать в могилу его собственной любви. Он
бесцельно брел длинными коридорами дома Гроули и только после третьего
поворота его привлек какой-то необычный для этих стен сухой треск. Звук
исходил из-за двери молодого Хадсона и с неравными промежутками продолжался
без перерыва.
Фил Хадсон сидел на низеньком диване, перед ним на таком же невысоком
столике стояла пишущая машинка, а сам хозяин машинки безостановочно, гоняя
из одного угла рта в другой сигару, бешено строчил какой-то текст.
— А, Стоун, это вы, — безразлично проговорил Филипп, не отрываясь
от работы. Руки у него были заняты машинкой, а дым от сигары все время
норовил попасть в глаза, поэтому журналисту приходилось строить невероятные
гримасы и прищуриваться, чтобы избежать дыма.
Питер молча поставил принесенное на край стола.
— Бла-го-да-рю вас, — в растяжку сказал Хадсон, боясь отвлечься от
текста и потерять мысль.
Он, звонко щелкая клавишами, закончил абзац и поднял голову.
— Мы же с вами друзья, Стоун?
— Конечно, сэр.
— Вы не смогли бы выпить со мной того, что в этом графине? Посидеть,
поболтать?
— Нет, сэр, спасибо.
— Все в порядке, Стоун?
— Да-да.
— Действительно все в порядке? Может быть, вам плохо?
— Нет, сэр. Может быть, немного устал...
— Я уверен, что вы устали. Уже почти час ночи.
Филипп решительно встал, обошел столик с машинкой, выкатил из угла большое
мягкое кресло и, стоя за спинкой этого кресла, обратился к Питеру:
— Так, Стоун. Я хочу, чтобы вы присели со мной...
— Но, сэр...
— Садитесь и слушайте, раз не хотите беседовать со мной.
Он решительно подошел к двери и закрыл ее на засов.
— Я не случайно сегодня приехал сюда, — продолжал Филипп, чуть
понизив голос. — Мне сообщили о том, что происходит сейчас там, в
кабинете.
Питер медленно поворачивался лицом к Хадсону по мере его перемещений по
комнате. Филипп внезапно прервал себя и подошел к дворецкому.
— Присядьте, Стоун, присядьте, — он легонько попытался усадить
Питера в кресло. — Я пытаюсь говорить с другом, а вы стоите здесь с
подносом и готовы, похоже, в любой момент ретироваться.
— Хорошо, — кротко согласился Питер и уселся в кресло, положив
поднос и салфетку себе на колени.
— Вот так немного лучше, — улыбнулся Хадсон. — Я думаю, что
премьер-министр находится там, в библиотеке.
— Премьер-министр, сэр? — слабо изобразил удивление Питер.
— Да, вам нет необходимости подтверждать либо отрицать. Премьер-
министр, министр иностранных дел и посол Германии. А о чем они говорят, вы
не знаете. Стоун?
— Боюсь, что нет, сэр.
— Вам это что, Стоун, совершенно безразлично? Никакого любопытства не
испытываете по этому поводу?
— Понимаете, мистер Хадсон, я не должен испытывать любопытство ни по
какому поводу.
— А если вдруг я вам скажу, что лорд Гроули пытается уговорить главу
нашего правительства вступить в пакт с этими государственными преступниками
из Берлина?
— Я думаю, сэр Джеймс действует из наилучших побуждений...
— Так вот почему вы во всем его защищаете? — вскрикнул Хадсон, как
от укола. — Значит, по-вашему, он абсолютно чистоплотен, а его
используют в грязных целях!?
— Я, мистер Хадсон...
— Так пусть вам станет известно, что наш лорд — это самая ценная пешка
у нацистов в Англии в последние несколько лет. Именно потому, что он человек
чести, порядочный и неподкупный.
— Я вас понимаю, сэр. Лорд Гроули все время пытается добиться прочного
мира для нашей страны.
— Да, Стоун, пытается, — Филипп немного успокоился, — но на
их жесточайших условиях. Помните, мистера Льюиса, американца, приезжавшего
года три назад? Тогда была здесь конференция. Помните — ведь вы были на
встрече — он назвал Гроули любителем, дилетантом, который ни черта не
понимает в политике? И он был прав, абсолютно прав, Стоун.
— Я очень люблю сэра Джеймса, и знаю, что вы также его любите, мистер
Хадсон.
— Да. Люблю, он почти мой родственник, наконец. Но разве мы с вами
хотим, чтобы он совершал ужасную ошибку? Его обманули, Стоун. Вы что, до сих
пор не понимаете, что там происходит? — он махнул рукой в сторону
библиотеки. — Или вас тоже обманули как и его?
— Простите, сэр...
— Да, Стоун, — Филипп внезапно сник, голос его перестал
звенеть. — Не рвитесь туда, там и без вас достаточно соглашателей.
Хадсон отошел к своей машинке и достал из коробки новую сигару. Прикурив, он
опять заговорил, но задумчиво, спокойно:
— Да. Мы с лордом Гроули люди разного круга, несмотря ни на что. Он
учился в Оксфорде, а я в Корке, на юге Ирландии. Он в университете, а я в
монастырской школе. Его хвалили даже за то, что он не всегда знал изучаемый
предмет, а меня лупили по рукам братья настоятели за все подряд. Но сэр
Джеймс, я и вы, Стоун, — граждане одной страны. Следовательно, наши
устремления должны быть близкими, похожими.
Он глубоко затянулся дымом и отошел к окну, поблескивающему черным зеркалом
между штор.
Как давно это было, — подумал Хадсон. — Мне тогда
сильно вредила моя английская фамилия
.
В тот день им было задано выучить стихотворение Томаса Дэвиса:
Плач о
гибели Югана Роу
. Когда мистер О'Рок вышел в коридор поговорить с братом
Крипланом, все мальчики бросились листать хрестоматию английской поэзии.
Это было очень патриотическое стихотворение о том, как проклятые англичане
отравили Югана Роу, и строчки в нем были очень длинные. Ученики ненавидели
англичан — отравили Югана Роу да еще в таких длинных строках об этом
рассказывается.
А еще хуже было то, что мистер О'Рок любил подобные стихотворения. Он без
конца цитировал и декламировал этот
Плач
и был всегда готов спустить шкуру
с того, кто не знал его назубок.
Филипп его не выучил. Он пробежал глазами строку за строкой, в отчаянии
бормоча невоспринимаемые памятью слова. Его сосед по парте, Джимм Суэйн,
спросил:
— Фил, ты вызубрил эту штуку?
— Нет, — раздраженно бросил Филипп, пытаясь хоть что-нибудь
удержать в памяти.
— Святая богородица! — ужаснулся Джимм. — Он тебя убьет!
— Джи, подскажешь, а!
— Да он мне руки оторвет, — убежденно сказал Джимм, и добавил: — И
ноги.
Фил зажмурился от надвигающейся грозы. Во всем была виновата мама. Он бы
обязательно пришел в школу пораньше и вызубрил эти ненавистные стихи. Но
после завтрака, когда он уже почти оделся, мать вздумала проверять его
ботинки.
— Боже милостивый! — воскликнула она. — Да тут дырка на
дырке. В них нельзя идти никуда.
Больше всего Филиппу хотелось поскорее выскользнуть на улицу.
— Я надену сандалии, — предложил он вариант.
— Не говори глупости, дождь льет как из ведра, — сказала мать, и
забеспокоилась: — Что же делать?
У Фила мелькнула слабая надежда, что его оставят дома. Но сестра по приказу
матери порылась в стенном шкафу в коридоре и нашла там то, что послужило
причиной всех бед этого дня. Она откопала старые сапоги, оставшиеся от отца.
Мать заставила их примерить. Сапоги были отчаянно велики.
— Я в них не пойду, — сказал угрюмо Фил. — Они с ног валятся.
Но мать и сестра твердили, что это прекрасные сапоги, что они впору и никто
ничего не заметит.
— Я их не надену, — упирался Фил.
Он был самый младший в семье, и ему доставалось со всех сторон. Однако мысль
о том, что над ним будут смеяться, придавала ему упорства и храбрости. В эту
минуту в комнату вошел Том, старший брат Фила, и сестра быстро проговорила:
— Том, он грубит маме, поговори с ним...
— Я только что слышал мяуканье, — грозно начал Том.
— Это Милли наступила на кошку, — заспешил Филипп
реабилитироваться в глазах старшего брата. Он начал торопливо и сбивчиво
объяснять про сапоги, но все трое зашикали на него и велели отправляться.
Подавленный и несчастный он пошлепал под дождем, пряча глаза от встречных...
Мистер О'Рок вернулся в класс. Его внушительная фигура заняла все
пространство за кафедрой.
— Теперь поэзия, — объявил мистер О'Рок, как на танцевальном
вечере. — Закройте книги.
Он был истинный кельт и даже на уроке английской поэзии отдавал приказания
только по-ирландски. Строго посмотрев в потолок, требовавший ремонта, мистер
О'Рок загрохотал:
Ужель враги убили Югана Роу О'Нила?
Да они отравили его, с кем сразиться не в силах. Он сжал огромные кулаки, выставя их перед грудью и без перехода деловым
тоном вызвал:
— Дэйли.
— Я, сэр? — откликнулся Дэйли, оттягивая время.
— Ты, ты, дурень!
Дэйли встал и повторил первые строчки, которые мистер О'Рок только что
продекламировал.
— Кленси, — выкрикнул мистер О'Рок следующую фамилию, отпуская
хитрого Дэйли и вызывая новую жертву. Так один за другим они поднимались и
садились по команде учителя, ходившего между рядами. Дважды он прошел мимо
Филиппа и останавливался, выкрикивая имена учеников. Камэнзи, заикаясь,
мучил четвертую строку.
— К стене! — крикнул мистер О'Рок.
Чарли Камэнзи побледнел и покорно пошел к стене. За ним один за другим
последовали еще двое почитателей национального героя. Мистер О'Рок недалеко
прогулялся, остановился спиной к Филу и неожиданно выкрикнул:
— Хадсон!
Сердце Фила дернулось и упало. Он встал. Мистер О'Рок все еще не
оборачивался. Отвернуться от ученика, и затем неожиданно вызвать — было
любимым приемом мистера О'Рока. Питер проглотил сухой комок, но продолжал
молчать.
—
Плачь
... — подсказал учитель.
— Плачь... — повторил Фил обреченно.
Мистер О'Рок двинулся к первым партам.
—
Плачь о своем герое
... — продолжил он, идя по проходу.
Затем резко обернулся и рявкнул:
— Дальше!
—
Плачь о своем герое
... — повторил Фил и замолк.
—
Остров
, — подсказал мистер О'Рок.
—
Остров
, — эхом отозвался Филипп, безнадежно таращась во мрак
памяти.
—
Остров, остров, остров
, — талдычил учитель.
Фил попытался связать все вместе:
— Плачь о своем герое, остров, остров, остров.
Лицо мистера О'Рока исказилось.
— К стене! — заорал он. — Ты, твердолобый, ленивый,
слабоумный бездельник!.. Ну-ка, Кленси!
Тот съежился под взглядом учителя и произнес:
—
Плачь о своем герое, остров зеленый, плачь!
Мистер О'Рок кивал в такт стихам. Филипп плелся по проходу к стене. Сапогу
было угодно зацепиться за выступающий край основания парты. Раздался грохот,
повлекший за собой резкий взмах руки мистера О'Рока с зажатым в ней тонким
ремнем, который больно ужалил Фила пониже спины.
— Ты хоть раз читал это стихотворение, Хадсон?
Фил заколебался, затем сказал неуверенно:
— Да, сэр.
— Решил, наверное, что не стоит тратить на него время, Хадсон?
— Нет, сэр, я не успел, сэр.
Мистер О'Рок повернулся к классу.
— Хадсон не успел, — сообщил он с поклоном. Затем вновь обратился
к Филиппу: — Если бы это был американский комикс о пиратах или мерзкий
детектив, у тебя бы сразу нашлось время. Но когда попадается стихотворение
такого патриота, как сэр Дэвис, где идет речь о преследовании героев-
мучеников твоей несчастной родины — на это времени нет.
—
Смерть за свою отчизну в Клох-Охтере принял он
, — с пафосом
продекламировал учитель и добавил: — Его смерть — тяжкая утрата. Но если он
умер за таких, как ты, он еще и бесполезная утрата.
— Я хотел выучить, — отчаянно пискнул Фил.
— Если я не в состоянии внушить уважение к нашим погибшим патриотам,
клянусь, я вобью в тебя это уважение. Руку!
С жутким свистом ремень шесть раз опускался на ладонь. После четырех тяжелых
ударов рука сама собой начала сжиматься, как сухой осенний лист на костре.
Но сильнее был страх, что он заплачет.
У него было темно в глазах, когда он возвращался на место. Ведь мистер О'Рок
почему-то расценил его незнание стихов, как наглое пренебрежение историей
своей Родины и, подумав, добавил еще четыре удара. Еле волоча ноги, Фил брел
вдоль прохода и на том же самом месте опять споткнулся, растянувшись вдоль
радов. Сапоги опять его подвели. В то время, как он вставал с пола, мистер
О'Рок, собиравшийся помочь ему еще одним легоньким ударом, воскликнул:
— Боже милостивый, Хадсон! Где ты взял эти сапоги?
Мальчишки с любопытством уставились на его ноги, а Кленси захихикал.
— Что тут смешного, Кленси? — спросил учитель.
— Ничего, сэр.
— Читай с восьмой строфы, — приказал он. Но Кленси потерял кураж,
запнулся и вскоре присоединился к трем ученикам у стены.
Филипп зажал израненную ладонь под мышкой и с легким стоном налег грудью на
парту. Ремень свистел и щелкал, воспитывая патриотизм и любовь к поэзии.
— Здорово он тебя, — шепнул Джимм.
Фил старался найти более щадящее положение для руки и ничего не ответил.
— Десять — это слишком. Он не имеет права: я бы привел отца.
Фил сердито подумал:
Отца — это хорошо, у кого он есть
.
— Слушай, чьи это сапоги. Ведь это не твои.
— Мои, — буркнул Фил.
— Да брось, Фил. Брата, да?
— Заткнись! — прошипел Фил.
— Ну, я никому не скажу, честно, — шептал Джимм. — Мы ж
друзья, сидим за одной партой. Скажи, не бойся.
— Любопытной Варваре, как известно...
— Да что ты, Фил, ты же меня знаешь, — заныл Джимм.
— Ладно, надоел ты мне. Сапоги от отца остались. Но если хоть кому-
нибудь... Попробуй только пикни.
— Копыто коня, рог быка, улыбка сакса — вот три опасности для нас с
вами, — наставлял тем временем мистер О'Рок.
Филипп надеялся, что во время перерыва дождь не позволит выходить, и они
останутся в классе. Но когда громко прозвенел звонок, за окнами школы дождь
перестал, и они толпой повалили из помещения.
Когда Филипп развернул завтрак, к нему подошел приятель, Диллон. Он сидел в
том же ряду, что и Фил, только через проход.
— Ну, что, не убили враги героя Югана Роу? — улыбнулся он.
— Заткнись.
— Ничего себе порцию ты получил. Зато держался то что надо! Молодчина!
Когда он тебе еще четыре штуки всыпал, я стал молиться, чтобы ты не заревел.
— Еще чего?
— Он ведь лупил изо всей силы.
— Он все равно не заставит меня реветь. Хоть лопни. Кому-нибудь
рассказывать об этом было бесполезно.
Даже дома все родные решат, что он получил свое.
— Невезучий мы народ, — вздохнул Диллон.
— Что правда, то правда.
Дружеское участие приятеля успокаивало Фила.
— Это отцовские сапоги, — признался он вдруг. — По мне они
выглядят нормально.
Прозвенел звонок и мальчики пошли к школе. У входа стояла группа ребят.
— А вот и Хадсон! — громко объявил Кленси.
Их обступили, слегка подталкивая.
— Послушай, кто тебя вставил в эти сапоги?
— Ну-ка, пройдись, Хадсон!
— Он падает все время, бедняга.
Фил стал медленно пятиться к стене, Диллон отошел вместе с ним.
— Откуда они у тебя, Хадсон? — не унимался Кленси.
— Он их нашел на помойке.
— Украл, ясное дело.
— Пусть походит перед нами, — настаивал Кленси. — Давай,
Хадсон, вперед, герой гражданской войны.
— Это мои сапоги, — сдержанно сказал Фил. — Просто они мне
немного велики.
— Не стесняйся, Хадсон, это же сапоги твоего отца? Улыбка стала
откровеннее и наглее.
— Совсем нет, — возразил Филипп.
— Да, да, он сам об этом сказал Джимми. Правда, Джимм.
— Ну, в общем, конечно... — забормотал Джимм, отодвигаясь в
сторону.
— Говори, говори, — торжествуя закричал Кленси. — И поэтому
давайте заставим его пройтись, а мы посмотрим.
Фил, не раздумывая, с визгом бросился на Джимми. Первый же его удар
вдребезги разбил очки и нос предателю. Когда они катались по влажной земле,
Джимм достал его щеку и расцарапал ее ногтем. Но Фил не чувствовал боли. Он
только видел перед собой белое от страха лицо своего врага. В неистовстве он
бил и бил по нему, пока оно не стало черно-красным от крови и земли.
— Оттащите его, ребята, — всерьез забеспокоился Кленси, когда
увидел, во что превратилось лицо Джимми.
Их пытались разнять, но Фил размахивал во все стороны руками и ногами.
Джимми подняли и повели к водопроводной колонке обмывать лицо и руки.
Диллон, единственный друг Фила, как мог почистил ему одежду и лицо.
На следующем уроке они сидели, молитвенно сложив руки, а брат Куинлан читал
с кафедры духовные наставления. Сосед по парте, ненавистный Джимми, сидел,
не поднимая своего разбитого лица. Без очков его вид был непривычным, как бы
в портрете не хватало чего-то важного: носа или уха.
— Мы общаемся друг с другом, братья, при помощи слов, жестов или
взглядов. Но это лишь внешние формы общения, — вещал
проповедник. — Внутри каждого человека, даже самого незаметного,
заключен целый мир. Во мраке этого внутреннего мира стоят лицом к лицу
бесприютная душа и ее творец. Никто, кроме Бога, не может заглянуть к нам в
душу: ни отец, ни мать, ни учитель, ни ваш лучший друг. Но Господь видит
все...
— Послушай, мальчик... — Куинлан обратил внимание на Джимми,
который пытался остановить кровь, которая опять пошла из носа. — Что ты
там возишься с платком? Встань.
Проповедник тоже носил очки и теперь смотрел поверх очков на Джимми,
догадываясь, что с парнем не все в порядке.
— Подойди сюда, — приказал он.
Некоторое время брат Куинлан осматривал лицо Джимми, затем повернулся к
классу.
— Чья это работа?
Никто не шевельнулся. Все застыли в ожидании. Ведь если никто не признается,
то накажут весь класс. Весь! Прошло еще несколько мгновений. И Филипп встал.
— Это я, сэр.
Брат Куинлан велел вывести Джимми во двор и умыть ему как следует лицо. А
затем произнес речь о насилии — о насилии над ближними, слабыми,
нуждающимися в защите.
— Милосердие и терпение, а не мстительность и жестокость, — вот
что всего дороже Господу. Тебе не стыдно, Хадсон? — Ты считаешь, что
совершил похвальный, героический поступок?
— Нет, сэр.
— Так почему же ты это сделал, мальчик?
Что толку отвечать? Рассказывать о сапогах, о слове, данном Джимми? Нет,
этого никто не поймет. Ведь рубцов и ран в душе не видно никому.
— Глупый поступок, — заключил проповедник, — низкое трусливое
нападение. Дай сюда руку!
Обычно они уходили и
...Закладка в соц.сетях
