Жанр: Любовные романы
Любимая
...ать.
— Алло?
— Я тут кое-что вспомнил,- произнес Дэвид Белл, словно их разговор не
прерывался.- Женщина завернула портрет в бумажный пакет из магазина,
разрезанный так, что получился лист бумаги. Помнится, на нем было нарисовано
синее сердце, а внизу было написано:
Продукты от Харта
. Х-а-р-т-а.
— Харт? — переспросил Роуэн, хватаясь за ручку.
— Ага. Игра слов
По-английски фамилия владельца магазина (Hart) и
слово сердце
(heart) звучат практически одинаково.
.
— Спасибо,- поблагодарил Роуэн.
— Возможно, это ничего не дает;
— Я хватаюсь за любую соломинку. Да, кстати,- поспешил спросить Роуэн,
недоумевая, почему это не пришло ему в голову раньше.- Как выглядела эта
женщина?
Дэвид Белл описал ее.
Через несколько секунд, когда Роуэн повесил трубку, его сердце отчаянно
колотилось. Просмотр справочника подтвердил, что в городе действительно
имеется продуктовый магазин Харта. Судя по карте, он находился неподалеку, в
тихом районе. Роуэну казалось, что это должен быть крошечный семейный
магазинчик, дышащий на ладан в попытках конкурировать с супермаркетами.
Утром он непременно побывает у Харта.
Это не бог весть что, но появилась хоть какая-то зацепка. Он непременно
разыщет эту женщину. Он должен это сделать. По-видимому, и он, и она стали
пешками в какой-то странной игре. Может, она знает ответ на мучающие его
вопросы. Возможно, сможет рассказать что-нибудь об Энджелине. И вдруг, что
самое важное, таинственная незнакомка объяснит ему, зачем он, Роуэн Джейкоб,
остался в живых?
Дом оказался маленьким, двухэтажным, розовым, словно сахарная вата. Его не
помешало бы подкрасить, но в целом он выглядел весьма привлекательно,
несмотря на то, что кованые решетчатые шпалеры были сломаны. Шпалеры и
ограду игриво обвивал плющ, в разросшемся садике ярко цвел сладкий горошек.
Утреннее солнце ласкало дом своими лучами.
Роуэн догадался бы, что это и есть то здание, которое он ищет, даже если бы
старый зеленщик не указал ему на розовый дом в конце улицы. Он и сам не
понимал, откуда ему это может быть известно. Просто какая-то необъяснимая
сила влекла его к этому дому.
Припарковав машину, Роуэн распахнул дверцу и, выйдя, пошел прямиком по
дорожке из потрескавшегося бетона, поросшей травой. Стоптанные ступени вели
в маленький полукруглый портик, так же, как и ступени, выкрашенный в не
слишком приятный зеленый цвет. Точь-в-точь такой же краской была грубо
намалевана вывеска, прислоненная к окну на первом этаже, которая гласила:
ГАДАНИЕ НА КАРТАХ... ЧТО СУЛИТ ВАМ БУДУЩЕЕ? Только по предварительной
договоренности...
Там же был написан номер телефона, который Роуэн разыскивал столь долго и
безуспешно. Неужели дама, которую он ищет, гадалка?
Странно, но Роуэна это ничуть не удивило. По-видимому, после событий
последних дней он утратил способность удивляться.
Подойдя к открытой двери, за которой виднелась занавесь, отгораживающая
комнату, он нажал кнопку звонка. Никого. Только черный, словно сажа, кот,
появившись, взглянул на Роуэна и, сочтя его не стоящим внимания объектом,
дернул хвостом и скрылся в полумраке дома. Роуэн снова позвонил.
В первую секунду он не разглядел в этом полумраке женщину, но, по мере того,
как его глаза привыкали к сумеречному свету, женщина все приближалась и
наконец появилась на пороге, раздвинув занавеску из побрякивающих бус. Она
была одета в черное платье без рукавов и воротника, похожее на рясу и почти
достигавшее пола. На незнакомке не было украшений, если не считать
серебряного крестика на шее. Ее ноги были босы, на лице — ни следа
косметики. Сверкающие, как солнце, волосы плащом укрывали ее спину и, когда
она двигалась, концы их касались пола.
Ее нельзя было назвать красавицей, но в ней было нечто неотразимо
привлекательное, живое — простота, исключительность, нежность...
— Микаэла О'Кейн?- поинтересовался Роуэн.
— Да, — ответила она.
— Меня зовут Роуэн Джейкоб.
— У вас назначена встреча со мной, мистер Джейкоб? — начала,
было, она.
— Нет,- перебил ее Роуэн.- Мне нужно задать вам несколько вопросов. Это
касается портрета из особняка Ламартин.
Глаза женщины сузились, словно он произнес некий пароль, волшебное слово.
Она молча сделала шаг назад, позволяя ему войти. Странно, но Роуэну
показалось, что она ждала его. Он понимал нелепость подобного предположения,
хотя... оно, по сути своей, было ничуть не более нелепо, чем его визит сюда.
По- прежнему не произнося ни слова, она указала ему направо, в маленькую
комнатку, по-видимому, служившую гостиной. Роуэн вошел, отметив про себя,
что стоящая там мебель разрозненна, стара и нуждается в замене. Несмотря на
это, комната была чистой и уютной. Усевшись на прикрытое ажурной накидкой
кресло, он задумался о том, что, собственно, привело его ею да, и что он
надеется узнать. Какие именно вопросы следует задать...
Прежде, чем он успел что-либо спросить Микаэла 0'Кейн уверенно произнесла:
— Вы чуть было не погибли. Перехватив его изумленный взгляд, она
добавила:
— Это видно по вашей ауре.
Говоря это, Микаэла села напротив него и принялась тасовать лежавшие на
столе карты. Затем, взглянув на Роуэна своими огромными, цвета топаза,
глазами, передала их ему и сказала:
— Снимите.
Когда же Роуэн возразил ей, заявив, что он пришел сюда не для этого, она
добавила:
— Пожалуйста.
Он сделал, как она просила, сняв карты аккуратно, и с таким видом, который
ясно говорил о том, что он в эти глупости не верит. Она перевернула карту,
которая оказалась сверху после манипуляций Роуэна и, внимательно изучив ее,
снова перевела взгляд на него, провозгласив:
— Да, это вы и есть!
Несмотря на медленно вращающийся под потолком вентилятор, в комнате было
ужасающе жарко. Жара и странные слова гадалки перенесли Роуэна в некий
нереальный мир. На секунду все утратило реальность, показалось смутным и
неясным, как будто время изменило свой ход или застыло на месте.
— Что вы имеете в виду, говоря подобные вещи? — спросил, наконец,
Роуэн.
Микаэла ответила, продолжая тасовать карты, так, словно то, о чем она
говорила, было самым обычным делом:
— Вы — тот, кого она ждала. И тут, словно что-то надломилось
внутри Роуэна. Он нервно запустил пальцы в свою шевелюру:
— Скажете вы мне, наконец, что происходит, или нет?!
— Свершается правосудие, — спокойно ответила гадалка. Она сняла
еще одну карту и, словно прочитав то, что было написано на ней, добавила:
— Спасение истинно верующих.
Заметив, что Роуэн удивлен, женщина ласково улыбнулась, заставив его
подумать, что она все-таки красива.
— Извините,- сказала она.- Кажется, вы ничего не понимаете.
— Да. Но я вообще мало, что понимаю в событиях последних трех недель.
Последняя фраза, по-видимому, привлекла ее внимание.
— Что произошло три недели назад?- спросила Микаэла.
— Я чуть не утонул.
— А-а-а,- протянула женщина, словно ей все стало ясно.- Три недели
назад я вернула портрет.
— Знаю,- сказал Роуэн и попросил: — расскажите мне о нем.
Беседуя, она перебирала карты. Судя по всему, это было для нее так же
привычно, как дыхание. Иногда Микаэла поглядывала на своего гостя.
— Портрет принадлежал моей прабабке. Он передавался из поколения в
поколение, и существовала договоренность, что в один прекрасный день кто-то
из нас вернет картину в особняк Ламартин. Моя бабка, а потом моя мать ждали
знака, но его все не было. Потом ждала я... Три недели назад мне был дан
знак... в картах... Они приказали мне вернуть портет.
— Почему?
— У карт не принято спрашивать. Роуэн перевел разговор на ту тему,
которая интересовала его больше всего.
— Что вы знаете об изображенной там женщине?
— Об Энджелине? Роуэн кивнул.
— Я знаю лишь то, что я слышала. И то, о чем читала,
— А именно?
— К этой женщине были несправедливы.
— Кто? Гален Ламартин?
— Да. Гален Ламартин. Предмет вожделения каждой женщины в Новом
Орлеане. Злобное орудие дьявола.
— Продолжайте.
— Он был... само зло. В чистом виде.
— К тому же садист. Она посмотрела на Роуэна:
— Да. Он радовался, причиняя людям боль. Больше всего ему нравилось
мучить свою жену. Конечно, она была прекрасна, но он мог выбрать себе любую
женщину в Новом Орлеане, где многие могли соперничать с ней. Мне кажется,
что в Энджелине Галена привлекала именно ее девственная чистота, ее
духовность. Ведь злу вечно не дает покоя все светлое и доброе. Но ему не
удалось развратить ее. Он не смог заставить ее отказаться от веры — а
это было единственное, что поддерживало эту женщину. Кроме того, доктор
Джейкоб...
— Как вы узнали, что я врач? Микаэла улыбнулась:
— Карты говорят, доктор Джейкоб. Они разговаривают с теми, кто умеет их
слушать.
— Почему она не ушла от него?
— Из-за Хлои, своей сестры.
— Хлои? — он впервые услышал имя сестры Энджелины. Внезапно она
показалась ему до боли реальной.
— Хлоя была хрупким, болезненным ребенком. У нее болело сердце. А
Энджелина боготворила сестру. Многие годы они жили вдвоем. Их мать
скончалась, когда девочки были совсем крошками, а отец погиб на охоте, в то
время как Энджелине не исполнилось и восемнадцати лет. Энджелина оставалась
с Галеном, ибо он угрожал самому дорогому для нее человеку — сестре.
— Чем он угрожал? Микаэла пожала плечами:
— Точно не знаю. Мне известно лишь, что Энджелину эти угрозы очень
страшили. Так что единственным ее утешением стала вера. Она ждала, чтобы Бог
послал ей защитника, — тут Микаэла снова посмотрела на Роуэна. На этот
раз топазовые глаза словно заволокло дымкой. — Она ждет вас.
— Это же абсурд,- возразил Роуэн, повинуясь голосу здравого смысла.
— Разве? — простота Микаэлы начинала действовать ему на нервы.
— Ну, ладно, давайте предположим, что вы правы,- фыркнул он.- Вы имеете
в виду, что когда-то она ждала меня?
Микаэла передернула плечами. Крестик у нее на шее закачался.
— Что такое время, доктор Джейкоб? Может, его вовсе не существует? Вот
секунда. Она промелькнула, и ее больше нет. Разве можем мы утверждать, что
она была? И уверять, что ее больше нет, что после того, как мы пережили ее,
она перестала существовать где-нибудь в другом месте, в другом времени?
Услыхав это, Роуэн встал, подошел к окну и принялся смотреть на пылающий
южный день. Уже почти полдень, и скоро удушающая жара накроет город. Он
повернулся и посмотрел в глаза гадалке.
— Я видел ее,- признался Роуэн. — И даже побывал в 1880 году.
— Микаэла промолчала, и он добавил: — Вы не верите мне.
— Я верю тому, что вы говорите. Реальность этой беседы словно молотом
ударила Роуэна. Он зло воскликнул:
— Разве это не должно казаться странным всем, кроме меня? Неужели весь
мир сошел с ума?
— Вы не сумасшедший,- мягко возразила Микаэла. — Вы —
человек, у которого есть предназначение.
— И в чем конкретно состоит мое предназначение?
— Этого я не знаю. Вы должны понять это самостоятельно. Моя миссия
завершилась, когда я вернула портрет. — Перевернув верхнюю карту и
вглядевшись в нее, женщина добавила: — Могу лишь сказать, что здесь
замешан еще один незнакомец. Я не знаю, в чем состоит его или ее роль. Мне
известно только одно — этот человек существует, и кроме того,- тут она
перевернула еще одну карту, оказавшуюся символом смерти, — то, на что
вы решитесь, подвергнет вас опасности. Даже не знаю, останетесь ли вы в
живых.
Словно припомнив что-то, Микаэла встала и, жестом попросив гостя подождать,
вышла из комнаты. Роуэн слышал, как она, не торопясь, поднялась на второй
этаж. Солнечные лучи заливали светом всю комнату, и на него вновь нахлынуло
ощущение нереальности происходящего. Неужели он и в самом деле сидит в этом
маленьком розовом домике? Неужели и вправду он беседует с этой странной
женщиной, которая уверяет, что обладает возможностью читать прошлое и
предсказывать будущее?
Через несколько минут Микаэла вернулась, неся маленькую книжечку в кожаном
переплете, потрескавшемся в ветхом, как само время.
— Она принадлежала Энджелине, — пояснила гадалка.
Роуэн вспомнил, что видел, как Энджелина торопливо записывала что-то в
маленькую книжку — может быть, дневник? — а потом спрятала ее во
внутреннем дворике. Микаэла протянула Роуэну ветхий томик. Он оказался
реальным... реальнее, чем зыбкий мир вокруг. Провожая Роуэна до двери,
Микаэла посоветовала:
— Читайте. Прислушайтесь к ней. Почувствуйте ее.
— И что мне делать потом?
— Сами поймете,- был ответ.- Только вы, и никто другой, будете знать
это.
Глава девятая
Зазвонил телефон. Он звонил и звонил весь вечер, пока, наконец, не
захлебнулся на середине гудка. Звук на секунду повис в тишине. Роуэн не
слышал, как звонил телефон и, более того, не подозревал о его существовании.
Его внимание было сосредоточено на пыльном дневнике с ломкими страничками,
обладателем которого он стал несколько часов назад. Он сидел в кресле в
гостиной. Над камином висел портрет, на столе лежала магнолия, а Роуэн был
поглощен чтением.
Я не в состоянии спать. Невозможно привыкнуть к этой жаре. О, как я скучаю
по милому Руану! Единственное, чего бы мне хотелось — никогда не
выходить замуж за этого ужасного человека! Как я могла не подозревать о том,
каков он на самом деле?
Сегодня Хлоя выглядит лучше. Что бы я делала без нее? Она — моя
единственная отрада. Я все сделаю, все вынесу ради нее.
Сегодня шел дождь, и город, словно чайник, исходит паром. Хлое трудно
дышать, и я весь день просидела у ее постели. Вечером с нею останется Люки.
Ночь длинна. Я прислушиваюсь к его шагам и ловлю себя на том, что они
мерещатся мне в каждом звуке. Ненавижу эти шаги, но тишина- она страшнее,
ибо она говорит о том, что все еще впереди.
Сегодня мы сидели во дворе. Мне нравится этот дворик, но я ненавижу и его.
Он позволяет отдохнуть от этого дома, и все-таки это тоже тюрьма, тюрьма,
увитая цветами. Он запретил мне покидать дом без него или же без его верного
пса — ирландца.
Хлоя хотела завести какого-нибудь зверька, но он запретил это. Странно, но я
согласна с ним. Невозможно со спокойной совестью заставить человека или
животное жить в этом доме.
Снова зазвонил телефон. Как прежде, Роуэн не обратил на него внимания,
погрузившись в мир Энджелины. Он вчитывался в каждую строку так, словно она
была написана специально для него. Иногда записи велись ежедневно, иногда
через день, или даже с недельным интервалом. Постепенно тон их становился
все, мрачнее. Роуэна охватил ужас, но даже ради спасения своей жизни он не
мог бы оторваться от пожелтевших страниц.
Он становится все более ненасытным, словно им повелевают голодные демоны.
Как человек может знать так много о боли? Кроме причинения физических
страданий, он прекрасно умеет играть на моих чувствах. В этом он достиг
неслыханных высот.
Единственное, что его интересует,- власть, контроль надо мной. Мне кажется,
я даже не нравлюсь ему. Я уверена, что он меня не любит. Он не представляет
себе, что означает это слово. Он не любит даже самого себя. Нет, ему нужно
лишь полностью поработить меня.
Я разыскала дагерротипный портрет его матери. Он разозлился на меня за то,
что я его нашла, и на себя за то, что увидел эту фотографию. Он приказал мне
никогда не говорить с ним о матери, не упоминать о ней. Затем он выбежал из
дома и вернулся лишь утром.
Последний абзац Роуэн прочел с огромным интересом. Может, мать жестоко
обращалась с мальчиком? Наверно, малыш ждал любви, но ее не было. Энджелина
написала, что он не любит даже самого себя. Возможно, неким странным образом
он считал, что вина за недостаток заботы со стороны матери лежит на нем? Что
раз его не любят, значит, он недостоин любви.
Черт возьми,- подумал Роуэн.- Я не психиатр. Я не могу заниматься
психическими и эмоциональными проблемами Галена Ламартина
. И, более того,
Роуэн понимал, что сейчас эта проблема слишком близка ему, чтобы он мог
хладнокровно рассуждать о ней. Он являлся лицом заинтересованным.
Заинтересованным в привидении? В женщине, жившей более ста лет назад? Да. Он
не мог объяснить этого, равно как не мог и отрицать. И этот личный интерес
побудил его читать дальше, хотя с каждой страницей это становилось все
труднее.
Он явился прошлой ночью.
Эта запись была трогательной и одновременно страшной благодаря своей
краткости. Кроме того, поражал факт, что ни в одной из дневниковых записей
Энджелина не назвала своего мужа по имени. Роуэн жаждал узнать, что
произошло, когда Гален явился в комнату своей жены. Об этом ничего не
говорилось. Только намеки, отрывочные и неясные. Не может же правда
оказаться такой ужасной, как картины, подсовываемые Роуэну его пылким и не в
меру разгулявшимся воображением. Или может?
Я впадаю в отчаяние. Каждый день я отправляюсь к мессе. Ежедневно молюсь,
пока не обдираю пальцы о четки. Я охрипла, повторяя:
Богородице, дева,
радуйся...
Господь не оставит меня. Он пошлет кого-нибудь спасти меня. А
пока я ищу утешения у отца Джона. Хотя ему неизвестно, как тяжело у меня на
сердце, он чувствует, что я в отчаянии. Он обещает молиться за меня и
говорит, что ни при каких обстоятельствах не следует терять веру в Бога.
Несколько часов назад Микаэла 0'Кейй сказала Роуэну, что он послан, чтобы
освободить Энджелину. В глубине души он верил ей.
Глядя на записи, сделанные почерком Энджелины, видя, как она верила в то,
что ее освободят, он испытывал странное чувство. Оно пугало его. Он не знал,
что делать, и не представлял, во что ввязывается.
Роуэн снова подумал о рыжеволосой женщине в черном, с которой виделся утром.
Кто такая эта Микаэла 0'Кейн? О какой прабабке она рассказывала? Что она
замышляет? Господи, Боже мой, она же гадалка! Может, все это —
изощренный вымысел, блеф. Что ему о ней известно, помимо того, что она
вернула портрет, прикрываясь историей о том, что, якобы, карты приказали ей
так поступить. Она не взяла денег, и все-таки... Все-таки...
Все- таки что? Она что-то знает о нем и об Энджелине.
Кроме того, не стоит забывать, что она вернула портрет именно в тот день,
когда он, Роуэн, чуть не утонул. Что представляет собой эта дама —
бриллиант чистейшей воды или сверкающую стекляшку? Реальна она или все это
— игра? Роуэн хрипло расхохотался. Реальна? Черт возьми, что он знает
о реальности? Где-то в пути он сбился с проторенной дороги здравого смысла и
теперь пробирается по заросшей тропинке... бог весть, куда. Он знал лишь
одно — он вынужден пройти по ней до конца, куда бы ни завел его этот
неверный путь.
Снова зазвонил телефон. Он звонил целый вечер. И снова воцарилась тишина. Но
Роуэн ничего не слышал. Его заворожили пожелтевшие листки, исписанные
черными чернилами...
Он был в дурном расположении духа.
Как всегда, Энджелина не знала, в чем здесь дело. Вряд ли знал и он сам.
Иногда это состояние просто накатывало на него, как приступ болезни.
Энджелина, правда, отдавала себе отчет в том, что она не предприняла ничего,
чтобы улучшить его настроение. За обедом она, притворяясь беззаботной,
поинтересовалась, не видел ли он магнолию, оставленную ею в гостиной.
Цветок, по всей видимости, исчез, чего ни она, ни Люки понять не могли.
Каждая женщина считала, что его забрала другая. Услышав вопрос жены, Гален
поднял на нее холодные серые глаза и заявил, что у него есть дела более
важные, чем сторожить цветочки.
После этого Энджелина разлила свое вино. Звон хрусталя и лужица кроваво-
красной жидкости, стекающей с белой льняной скатерти на бежевое платье жены,
окончательно вывели Галена из шаткого равновесия. Он молча встал. Его глаза
были похожи на холодные осколки гранита. Он аккуратно положил салфетку рядом
со своей тарелкой и вышел. Запершись в своем кабинете, он предавался
неумеренным возлияниям. Энджелина знала, что он всегда ведет себя так, когда
на него накатывает дурное настроение. Сперва мрачно, молча напивается, а
потом, когда обуревающие его душу, демоны вырываются на волю, идет к ней...
При мысли об этом сердце Энджелины лихорадочно забилось, в венах забурлил
адреналин. Ее охватила паника, и женщина с трудом подавила в себе желание
убежать от него, покинуть этот дом и город. Но она не может убежать. Наверху
лежит бедняжка Хлоя. Энджелина была поймана надежно, словно дикий зверь,
скованный стальными челюстями капкана.
Может, сегодня он не придет? Вдруг на этот раз все будет по-другому?
Вероятно, она сходит с ума! Схватив четки, она принялась молиться.
Богородице, дева, радуйся, благословенна ты в женах и благословен плод чрева
твоего... Прочитав одну молитву, она начала вторую и так далее, пока не
прочла столько же молитв, сколько бусинок розового хрусталя насчитывалось в
ее четках. Затем Энджелина сжала в пальцах серебряный крестик, умоляя Бога
укрепить ее и даровать ей покой.
Она даже не услышала, а, скорее, почувствовала, как отворилась дверь
спальни. Точнее, невзирая на жару, она ощутила дуновение холода. Резко
обернувшись, Энджелина увидела его, свой кошмар во плоти. Серые глаза под
воздействием алкоголя поблескивали, словно озеро, скованное льдом. Но из-под
этого льда никогда не пробьется чувство... Энджелина видела в них пустоту,
отсутствие души.
— Нет, — прошептала она, даже не подозревая о том, что это слово
сорвалось с ее губ.
Роуэн, сидевший внизу с дневником на коленях, прекратил читать. Ему что-то
послышалось. Он готов был поклясться, что кто-то произнес нет. Склонив
голову набок, Роуэн прислушался, но больше ничего не услышал, и с легкостью
убедил себя в том, что это — трюки не в меру расшалившегося
воображения. Решив не думать об этом, он снова погрузился в чтение.
Сердце Энджелины, казалось, было готово выпрыгнуть из груди, пока ее муж
медленно шел к ней. У нее вспотели ладони, и она схватилась за четки, словно
утопающий за соломинку, веря, что они могут защитить ее.
— Не похоже, чтобы ты обрадовалась мне, моя красавица,- тихо, вкрадчиво
проговорил Гален и провел кончиками пальцев по ее щеке.
Ласка была холодна, как поцелуй морозного ветра. Энджелина усилием воли
заставила себя не отпрянуть, зная, что, позволив себе сделать это, она лишь
разозлит скрывающегося в нем зверя.
— Скажи, что я ошибся, — приказал он. — Признайся, ты рада
меня видеть.
— Я рада тебя видеть,- послушно повторила она, как всегда, играя в его
игру. Несмотря на то, что у нее не оставалось выбора, слова не шли с языка,
ложь душила ее.
— Я так и думал, что ошибаюсь. Разве может вид мужа быть неприятен
жене? — Рука, покоившаяся на щеке женщины, поползла выше, палец
принялся играть с локоном цвета воронова крыла, прикрывающим ухо Энджелины.
— Нет, — прошептала Энджелина, стараясь выглядеть спокойной,
невзирая на то, что от его близости ей стало дурно. — Я хотела
сказать, да. Ты ошибся.
— И, будучи моей женой, ты сделаешь все, чего я потребую, разве не так?
От этого вопроса у нее душа ушла в пятки, ибо Энджелина знала, что все, чего
он может потребовать,- тяжело, противоестественно, больно.
Сжав четки так, что бусинки больно врезались в ладонь, она с трудом
ответила:
— Да.
Губы Галена растянулись в кривой ухмылке:
— Ты не только красотка, но еще и умница.
Его глаза загорелись желанием, и улыбка исчезла. Схватив жену за волосы, он
силой заставил ее приподнять голову и повернуться к нему. Она почувствовала
на своих губах его горячее дыхание, вдохнула тяжелый запах виски, исходящий
от него. Энджелина убеждала себя, что должна подчиниться, но что-то в ней
взбунтовалось, и, когда их губы должны были встретиться, она отвернулась. В
ту же секунду женщина осознала, что допустила роковую ошибку...
Он не шелохнулся. Она чувствовала его горячее дыхание на своей щеке. Пальцы,
держащие ее за волосы, принялись медленно, но верно сжиматься, пока голову
Энджелины не охватила такая боль, словно ей вырвали все волосы. К ее глазам
подступили слезы. И тут он бесцеремонно рванул ее к себе, и шею Энджелины
пронзила боль. Она встретила его туманно-серый взгляд, невыразительный, как
чистый лист бумаги.
— Никогда больше не делай этого, — предупредил он таким ласковым
голосом, что угроза прозвучала как признание в любви.
— Не буду, — шепнула в ответ о
...Закладка в соц.сетях
