Жанр: Любовные романы
Лучший друг девушки
... костюм из крепа, а на голову — шляпу,
очень напоминавшую цветок гортензии.
Ливи полностью затмила ее.
Прием состоялся в нежно-розовом шатре, отчего кожа женщин обрела
дополнительную прелесть, просторном, как цирк-шапито, и вмещавшем не только
двести гостей, приглашенных на церемонию в церковь, но еще и триста человек,
пожаловавших на прием. В качестве закусок им подали половинки маленьких
мускусных дынь, наполненные малиной, красной смородиной и персиками; лисички
со сливками, копченую семгу и мусс из спаржи, уток и перепелов с трюфелями,
хрустящий салат-латук и салат из водяного кресса под апельсиновым соусом и
классический английский бисквит, пропитанный вином и залитый сливками,
который, как заметил один из гостей, по крепости мог поспорить с шампанским.
— Как всегда великолепно, других слов не найдешь, — заплетающимся
языком прокомментировала все это одна из приглашенных дам.
— А по-моему, это чересчур, — огрызнулась ее приятельница. —
Я уже по горло сыта этой суперсовершенной Ливи. Больше всего мне бы сейчас
хотелось не восхищаться ею, а увидеть на этом бездушном памятнике
совершенству какое-нибудь душевное и броское граффити!
Глядя, как молодоженов засыпают лепестками роз по пути к машине, которая
отвезет их в Хитроу, где их ждет самолет Билли
Грумман Гольфстрим 2
,
готовый к полету на Сейшельские острова, Джеймз пробормотал, обращаясь к
Роз:
— Двух уже сплавили, остались еще двое.
— Нет уж, спасибо, я свое отработала, — сухо отрезала она. —
К тому же если учесть внимание, которое как молодые, так и пожилые дамы
проявляют к Дэвиду, следующим несомненно будет он.
— Я бы на это не рассчитывал, — возразил Джеймз. — Дэвид
обожает, чтобы им восхищалась толпа, и вовсе не собирается лишать своих
поклонников этого удовольствия.
Что-то в его тоне, внешне игривом, заставило Роз внимательно взглянуть на него, прежде чем спросить:
— У меня такое чувство, что вино малость горчит, или я ошибаюсь?
— Из всех детей вашей мамы он стоит у меня последним в списке. — И
после паузы: — Вы все так же первой. — Он с удовольствием оглядел
ее. — Вы прекрасно выглядите.
На Розалинде было платье, ради которого пришлось специально слетать в Рим.
Созданное Валентине, оно было сшито из мягкого нежно-желтого шифона с
широким свободным подолом, а ее соломенную шляпку, перевитую шелковой
лентой, украшали желтые розы, чудесно оттенявшие ее нежную кожу.
— Спасибо.
— Вы унаследовали внус своей матери.
— Я не всегда так выгляжу. А за это платье мне пришлось заплатить
больше, чем за всю одежду, которую я покупала себе в течение последних пяти
лет.
— Оно стоит того. — Джеймз внимательно поглядел на нее, прежде чем
спросить: — Вы счастливы?
— Скажем так — довольна. Мне нравится моя работа, я живу в городе,
который сам по себе живой музей, у меня там есть друзья.
— А любовники?
— Я человек невлюбчивый.
Уклончивый ее ответ понравился Джеймзу, но заставил его тотчас сказать:
— Вы человек явно независимый, как в моральном, так и материальном
плане, но мне кажется, вы не из тех женщин, которым суждено долго оставаться
в одиночестве. Вы еще достаточно молоды... Смею вас заверить, в конце концов
обязательно появится ваш человек. Как и мама, выглядите вы гораздо моложе
своих лет. Видимо, это у вас в крови.
Роз обернулась, чтобы посмотреть на свою мать, как всегда, окруженную толпой
поклонников.
— Она неотразима, не правда ли?
— Несомненно, если к тому же учесть, под каким прессом все время она
живет.
— От которого, стоит ей только захотеть, она могла бы легко избавиться.
— Каким образом? И ради чего? Или кого? Ваша мама полностью отдает себе
отчет, что, как Фауст, заключила сделку с дьяволом, условия которой
вынуждена будет соблюдать до самой смерти.
Роз мгновенно все уловила.
— Почему вы заговорили о смерти?
— Потому что в последнее время она явно недомогает. Нет, нельзя
сказать, что болеет, но и не сказать, что она совершенно здорова. Она и
слышать не желает, когда я предлагаю ей обследоваться у врача. Говорит,
чтобы я не поднимал лишнего шума по пустякам, что чувствует себя
превосходно. Но меня очень беспокоит ее состояние.
— Намекните невзначай об этом его величеству Прохиндею. Он же
ипохондрик: скажите, что, вероятнее всего, болезнь ее заразна, и не успеете
вы произнести
сэр Уильям Банкрофт
, как она окажется в полной изоляции!
— Теперь ему уже недолго ходить в сэрах, — вполголоса пробормотал
Джеймз. — Согласно спискам награждаемых по случаю Нового года, ему
будет дарован титул первого барона Банкрофта. Пока слух этот неофициальный,
но с ним уже велись предварительные переговоры... остается только уточнить
вторую часть титула.
— Ну, это совсем просто... барон Бермондзийский.
— Это на другом берегу. Он же родом из Уайтчепела.
— Значит, барон Банкрофт Уайтчепельский.
— Сомневаюсь. С каждым уходящим годом его предки все более и более
отдаляются от него в глубину веков. Когда же он станет лордом Банкрофтом,
сомневаюсь, что мы вообще когда-нибудь о них услышим.
— А куда подевались близнецы? Что-то я их нигде не вижу.
— Увы, они реликты прошлой жизни, — пробормотал Джеймз, — в
этой жизни у него не нашлось для них места.
— Они всегда казались мне странной парочкой, вечно старались быть
незаметными, я так толком ничего не знаю о них.
— Никто о них толком ничего не знает. Да и вряд ли сэр Уильям поощрил
бы того, кто попытался бы кое-что узнать о них. В сборнике
Кто есть кто
ничего не сказано о первом его браке, лишь о втором, и упомянуты только
Диана и Дэвид.
Роз улыбнулась.
— Логично... — Затем, грустно вздохнув, нахмурилась: — Честно
говоря, я и Диану-то толком не знаю. Она была совсем ребенком, когда я
сбежала отсюда...
И фактически так и осталась ребенком, первое, что пришло ей в голову в тот
момент, когда невесту уже должны были вести в церковь (Роз нарочно так
рассчитала время). Подойдя к своей единоутробной сестре, вместо ожидаемого
сестринского поцелуя Роз получила протянутую для рукопожатия руку.
Приветственные слова Дианы тоже были сдержанно-прохладными:
— Мы так давно не виделись, что я вообще с трудом тебя припоминаю.
Взгляды их встретились, и Роз заметила, как фаянсово-голубые глаза Дианы
вдруг полыхнули затаенной злобой и обидой. Сама же Роз была неслыханно
удивлена очевидной разницей между бывшей толстухой-подростком и стоявшей
перед ней по моде тонкой, молодой женщиной. Диана меньше всего походила
теперь на многократно увеличенную живую голландскую куклу с льняными
волосами, скорее она напоминала утонченную Барби. Как и подобает выпускнице
одной из престижных школ, держалась она безукоризненно, сокращала гласные в
словах, как и любой другой представитель ее класса; к своему удивлению, Роз
подметила, что даже ее мать говорила теперь скорее как англичанка, чем
американка. И этот факт еще больше увеличивал и без того довольно широкую
пропасть, разделявшую их. Роз была на все сто процентов американкой, Ливи
же, проведя почти двадцать лет жизни среди англичан, тоже стала почти
англичанкой, ну а Диана была полностью ею. Не то что ее муж.
— Кто и что такое Брукс Гамильтон? — спросила Роз у Джеймза,
пытаясь разгадать, что кроется за внешне блестящей оболочкой этого
образцового на вид мужчины.
— Весьма честолюбивый молодой человек. Ваш отчим считает его своим
прямым продолжателем, естественно, до совершеннолетия своего истинного
наследника Дэвида. Он обретет всю землю — Вселенную, если его отцу и ее
удастся прибрать к своим рукам.
— Мне кажется, Дэвид и сам верит в это, — рискнула предположить
Роз, задумчиво глянув в сторону своего единоутробного брата, окруженного
толпой поклонниц, буквально на лету ловивших каждое его слово. —
Надеюсь, Брукс — парень с мозгами.
То, что у Брукса были не только мозги, но еще и необузданный, дикий нрав,
Диана выяснила в первый же вечер своего медового месяца, который они
проводили в Париже, остановившись в гостинице
Крийон
, дорогу куда
проложили имя и деньги Билли. Бруксу очень понравился их номер люкс,
особенно выложенная мрамором ванная номната, но восторги его кончились,
когда, подойдя к холодильнику, он обнаружил, что тот до отказа набит
Перрье
, а не
Эвианом
. Как потом плача рассказала своей матери по
телефону Диана, позвонив ей через четыре часа после того, как Брукс, наорав
на нее, в ярости хлопнул дверью и до сих пор еще не вернулся:
— Он закатил мне такую истерику, мамочка... сказал, что мог бы это
понять, если бы я не была дочерью Ливи Банкрофт, но последнее обстоятельство
якобы делает мой поступок совсем непростительным. — В голосе Дианы
зазвучали недоверчивые нотки. — Господи, мамочка... ведь речь идет
всего о какой-то там паршивой воде!
С этого дня по частоте и характеру жалоб Дианы Ливи мысленно повела отсчет
постепенного хирения и окончательного краха супружеской жизни своей второй
дочери. В отличие от матери, Диане не внушили с детских пеленок, что к мужу
следует относиться как к предмету священного почитания; божеством она
считала себя. Это потрясение, многократно увеличенное постоянной, ежедневной
необходимостью поддерживать на должном уровне не только свою репутацию, но и
репутацию своего весьма требовательного и, с ее точки зрения, сверхкритично
настроенного мужа, вскоре привело ее к мысли, что она не знает и половины
того, что должна знать, даже толком не может оценить и понять те неимоверные
усилия, которые все эти годы предпринимает ее мать, чтобы поддерживать жизнь
отца на высочайшем уровне. Единственно, что теперь оставалось Диане, —
это по возможности быстро заделывать то тут, то там возникающие проколы в
семейной своей жизни, но самым большим и серьезным проколом было ее
разочарование в сексе.
В первую брачную ночь она явилась Бруксу в облаке полупрозрачного шифона,
сквозь который, как ей казалось, дразняще просвечивало ее тело, омытое и
смазанное возбуждающими чувственность маслами. Но вместо того чтобы, как она
ожидала, восхититься ею, он сказал только:
Тебе это не понадобится
— и
резким движением сдернул с нее весь шифон. Не было медлительно-томных ласк,
готовящих ее к половому акту. Он не встал перед ней на колени, не сказал ей
тех благоговейных слов, которые она хотела услышать, не начал мягко и нежно
готовить ее к неизбежному — она ни в какую не соглашалась переспать с ним до
того, как он обретет на это юридическое право: то, что в свое время
позволила себе ее мать, для нее было одиннадцатой библейской заповедью — а
тут еще масла в огонь подлил ее собственный папочка, заявив ей:
— Ты — моя дочь, и с тобой у меня связаны самые большие мои надежды.
Но о надеждах самой Дианы так ничего и не было сказано, и потому она
почувствовала себя жестоко и бесстыдно обманутой, когда нетерпеливый муж
силой раздвинул ей ноги, облапил ее всю с таким напором, что сделал ей
больно, затем, грубо схватив ее за руку, притиснул к своему пенису, такому
огромному и твердому, что она завопила от страха, но эта, как он назвал ее,
игра в невинность
еще больше разозлила его. Когда же Диана заявила, что
вовсе никого не строит из себя, он ей не поверил.
— Я же тебе не папочка, чтобы утаить от меня правду, мне-то известно,
как все обстоит на самом деле, кстати, он тоже неплохо об этом осведомлен —
да что там неплохо, отлично осведомлен, — поэтому нечего разыгрывать из
себя невинность, таких дур сейчас и днем с огнем не сыскать...
— Но я и правда ни с кем не спала и никого из себя не разыгрываю!
И когда Брукс обнаружил, что она сказала чистую правду, увидел очевидное
свидетельство этой правды, размазанное по всей простыне, когда ему вконец
надоели ее слезы и жалобные крики, он одной рукой припечатал к кровати оба
ее запястья, другой силой раздвинул ей ноги и до конца вошел в нее, правда,
не без некоторого усилия — ее девственная плева оказалась на диво
крепкой, — а войдя, сразу же опал, так как слишком долго провозился
вначале, отчего вконец рассвирепел.
— Черт побери! Ты же ни хрена не умеешь делать! Разлеглась тут, как
чурбан; разве это так делается? Тебя что, никто никогда не лапал на заднем
сиденье?
— Не лапал! — Диану ужаснула сама мысль, что ее могли заподозрить
в столь вульгарном и низком.
— Что же вас в этой вашей особой швейцарской школе блюли, как чашу
Грааля, что ли?
Поскольку легенда Дианы утверждала, что она была помещена в одну из частных
школ в Швейцарии, а не проходила курс лечения для больных, страдающих полным
отсутствием аппетита, она только смущенно пробормотала:
— Да, там были очень суровые правила.
Что, в общем, было чистой правдой.
— Ну ладно, значит, придется мне самому кой-чему тебя научить. —
Он зевнул, потом дружески похлопал ее по плечу. — А в первый раз ни у
кого все равно толком ничего не получается. Как и в жизни: все познается в
процессе практики...
Но практика пришлась ей совершенно не по душе. Она испытывала омерзение,
когда приходилось брать его в рот, у нее тотчас срабатывал рвотный рефлекс и
она опрометью бежала в ванную; когда он начинал целовать и языком облизывать
самые сокровенные места на ее теле, она закрывала глаза и корчилась от стыда
и смущения, меньше всего при этом испытывая чувство наслаждения. Когда же он
наконец входил в нее, она пыталась делать то, чему он ее научил: поднимать
ноги, захватывая ими его, или класть их ему на плечи, — но физические
упражнения всегда вызывали в ней отвращение, все они сводились к тому, что
она с ногами забиралась на мягкий диван, прихватив туда коробку шоколада и
стопку журналов.
Руки ее безжизненно, как плети, свисали с его плеч, и в тягостном молчании
она терпеливо сносила его тычки и похрюкивания, сначала мысленно моля его
побыстрее все это кончить, а чуть позже научившись переключаться на другие
мысли и думать о том, что наденет завтра на званый ленч, или чем все
кончится между Армани и Верзасом, или действительно ли изящно облегающее
фигуру Донны Коран платье принадлежит ей лично, или стоит ли перекрашивать
свои волосы в более темные тона; но вот что непременно нужно будет сделать —
нанести новый лак на ногти, потому что этот не держится и пяти минут...
Она унаследовала от своей матери полное отсутствие либидо и потому никак не
могла взять в толк, что особенного находят люди в любви и почему так носятся
с ней! Когда Бруксу в конце концов все это надоело, Диана вздохнула с
облегчением, но, когда одна из ее подруг сообщила, что ее муженек в открытую
занимается сексом на стороне, она прижала неверного мужа в угол и негодующим
свистящим шепотом отчитала его, заявив, что ей наплевать, где, с кем и когда
он этим занимается, главное, что не с ней, но что впредь он должен вести
себя более осмотрительно, в противном случае... ибо замужем она или нет, но
она все еще дочь своего отца...
Брукс внял предупреждению. Жене же его оставалось только сетовать на то, что
ни у кого не нашлось времени и желания саму ее предупредить обо всем. С глаз
ее спала не столько пелена, сколько плотно закрывавшие их ставни:
супружеская жизнь, оказывается, включала в себя вещи, о существовании
которых она даже не подозревала. Слишком поздно она пригляделась к
супружеской жизни своих родителей и впервые постигла ее суть: поняла, каким
она была бездушным, напрочь лишенным взаимной любви и уважения, формальным
соглашением. Слишком поздно увидела она своего отца новыми, обновленными
глазами, как увивался он вокруг какой-нибудь смазливенькой юбки, слишком
поздно поняла, где он пропадал и чем занимался в те ночи, когда не появлялся
дома. Каков тесть, таков и зятек, язвительно думала она. Но более важным был
другой факт: какова мать, такова и дочь. Теперь у нее было более чем
достаточно оснований точно ее копировать. Как она злилась! На свою мать, на
своего отца, на своего мужа, на себя. Меня обокрали! — хотелось ей
кричать во все горло. Никто не догадался объяснить мне того, что
действительно имеет значение! Ну если то, чем я занимаюсь, и есть жизнь,
тогда, да поможет мне Бог, как и мама, я попытаюсь мужественно сносить все
напасти. Нью-йоркская квартира ее была точной копией дома Морпетов, ей
удалось даже приобрести небольшое поместье в десяти минутах езды от
Иллирии
, которое она начала переделывать в стиле имения матери.
Когда отец намекнул, что очень хотел бы стать дедом, Диана хладнокровно
вычислила время своей овуляции, приняла небольшую порцию виски, чтобы было
не совсем уж тошно, и совратила своего мужа. В должное время забеременев,
она произвела на свет прелестную девочку, весившую семь фунтов, которую
назвала Оливией Банкрофт Гамильтон. Брукс и Билли были ею весьма довольны, и
все вокруг говорили, что супружеская жизнь несомненно пошла Диане на пользу.
— Истинная дочь своей матери, — говорили они. — Теперь у Ливи
наконец-то проявилась реальная соперница...
Но у Тони, как всегда, было особое мнение на этот счет. Отведя Роз в
сторонку во время церемонии крестин дочери Дианы, она заметила:
— Я знаю, все только и твердят, что супружество пошло на пользу Диане,
но по мне, так лучше держаться подальше от такой пользы.
— То есть?
— Именно она, эта польза, повинна в том, что Диана превратилась в
стопроцентную, трижды отдистиллированную сучку.
— Понятно, что ты имеешь в виду, — согласилась с ней Роз. —
Но в данный момент у нее такой вид, будто ее заново опрыскали. — Роз
помолчала, потом добавила: — С другой стороны, мама тоже выглядит не лучшим
образом, но у нее это потому, что что-то в ней погасло. — Она
посмотрела своей тетке прямо в глаза. — Она так и не соглашается
обследоваться у врача?
— Ей пришлось это сделать, когда она заболела пневмонией.
— Когда это случилось? — вид у Роз был явно напуганный. Она все
еще жила во Флоренции и ее визит в Лондон просто удачно совпал с данным
семейным торжеством. Она ничего не знала об ухудшении здоровья матери, если
не принимать в расчет того, о чем ей намекал Джеймз во время свадьбы Дианы.
На что, со стыдом призналась она сама себе, она совершенно не обратила
внимания.
— В прошлом году, они с Билли путешествовали на яхте Ниарчоса, когда у
нее вдруг понялся сильный жар — температура подскочила до ста четырех, и она
с трудом могла дышать. Вертолетом ее отправили в больницу в Сардинию, и там-
то и обнаружили пневмонию. Билли свез туда врачей со всех концов света, но
они только подтвердили ранее поставленный диагноз, тогда он привез ее в
Лондон, и новая армия врачей занялась тщательным ее обследованием — рентген,
анализ крови, ну и так далее, все, что полагается в таких случаях. Они
посоветовали ей бросить курить. Как видишь, она не сделала этого. —
Тони помолчала. — У нее какой-то странный, навязчивый кашель. Рентген
ничего не выявил, а кашель все никак не проходит. Я предложила, чтобы ее
осмотрел мой личный врач — он хоть и грубиян, но ему единственному я бы
доверила свою жизнь. Но она отказывается. Говорит, что на ближайшее будущее
с нее достаточно докторов. — Вторая пауза Тони была значительно длиннее
первой. — У меня неприятное ощущение, что она весьма ошибается на этот
счет.
Тони не отвела взгляда от потрясенной Роз.
— Ливи очень сильно похудела. Больше, чем она может себе позволить. О,
она умеет здорово это скрыть — там, где дело касается выбора одежды, ей нет
равных — но, по моим подсчетам, она уже потеряла около десяти фунтов, а так
как речь идет о женщине, которая в течение тридцати лет не отклонялась в ту
или иную сторону более чем на один фунт, такое не может не настораживать.
— Меня тоже, — откликнулась Роз.
— Тогда почему бы тебе не попытаться поговорить с ней?
Роз отрицательно покачала головой.
— Я последний человек, которого она станет слушать. Наши жизни слишком долго не соприкасались.
— Тем не менее она тобой очень интересуется — более того, проявляет прямо-
таки поразительную заинтересованность. Когда из печати вышла твоя книга, она
очень этим гордилась. Купила сразу сто экземпляров, чтобы дарить своим
друзьям.
Роз ошеломленно поглядела на нее.
— Мне даже трудно себе представить, что моя мать может интересоваться
искусством.
— Она всегда им интересовалась, — сказала Тони. — И даже
немного рисовала.
Роз была поражена.
— Мама!
— Ты еще многого не знаешь о своей матери, — не без ехидства
ответила тетка. — Мне кажется, вам обеим давно уже пора сесть рядком да
поговорить ладком.
— Да мы вообще с ней толком никогда не говорили; первый раз это было,
когда я высказала ей все, что думала о своем дебюте.
— Тогда почему бы не попытаться заполнить этот пробел? Мне кажется,
ничего другого она так сильно не желает. Диана у нее все время под рукой, а
Дэвид... Ладно, Бог с ними, скажем просто: она ужасно бы обрадовалась, если
бы первый шаг сделала ты сама. Тебе это еще под силу. А вот способность
твоей матери на эмоциональное проявление своих чувств уже давным-давно
атрофировалась. — Тони в упор посмотрела на племянницу. — Она
прекрасно сознает, что в своем норковом благополучии все эти годы живет в
самой настоящей тюрьме, но она не из тех, кто будет рассказывать об этом
каждому встречному и поперечному: нам с детства вбили, что свои проблемы мы
должны решать сами. Вот уже несколько лет подряд, регулярно, дважды в
неделю, твоя мать ходит на прием к психиатру, но так и не может избавиться
от внутренних переживаний.
— К психиатру! — поразилась Роз. Дело действительно принимало
критический оборот, если ее суперрациональная мать вынуждена была обратиться
к помощи психиатра.
— Ей только и осталось: либо сойти с ума, либо найти хоть кого-нибудь,
кто бы выслушал ее. А кто сделает это лучше других, если не тот, кому за это
хорошо платят? У твоей матери никогда не было трудностей с наемной рабочей
силой — трудности у нее возникают всякий раз, когда она имеет дело со своей
плотью и кровью, своими детьми. И почему бы тебе первой не сделать шаг в ее
направлении? Не слишком ли надолго затянулось ваше странное отчуждение?
— Тогда это казалось наилучшим выходом, чем постоянная грызня.
— Поверь мне, грызться она не станет. У нее для этого больше не
осталось зубов.
Все еще ярко-голубые глаза Тони встретились с черными глазами Розалинды и
застыли в долгом пронзительном взгляде, которым сказано было все. И Роз
поняла.
— Да, — проговорила она наконец, — видимо, действительно
настало время...
Внешне без видимой цели она начала потихоньку протискиваться сквозь толпу,
то и дело останавливаясь, чтобы поболтать то со своей теткой Корделией и ее
мужем, то со своими кузинами и их мужьями, то с людьми, которых не видела
много лет, неизменно держа в поле зрения мать, пока, подойдя поближе, не
заметила, что Тони уже держит ее на приколе. Роз только сейчас заметила, как
сильно потускнело как бы изнутри излучаемое яркое сияние ее матери. Кожа ее
обрела пергаментный оттенок, на скулах появился лихорадочный румянец, но не
от возбуждения и не от искусно наложенных румян. Сами скулы скорее
напоминали острые каменные выступы. В руке она держала длинный мундштук из
слоновой кости, была невероятно шикарной в светлом чесучовом костюме,
состоявшем из укороченного жакета, широкие лацканы которого были подбиты
норкой под цвет игристого шампанского, элегантной прямой юбки и небольшого,
точно подобранного по цвету, норкового же, лихо сдвинутого набекрень берета.
Но никакой искусный покрой костюма не мог скрыть от прозревших глаз Роз, что
ее мать была не изысканно стройной, а болезненно худой. Хотя, как всегда, на
лице ее играла яркая улыбка, и тирады, которыми она обменивалась со своими
слушателями, если судить по их смеху, были, как всегда, блестящими; к тому
же она много пила шампанского, но Роз знала эту манеру матери ум
...Закладка в соц.сетях
