Жанр: Любовные романы
Бегство от страсти
...ее знает. Был бы он жив,
я бы его не бросила.
— Вы приехали сюда после того, как Синтия, я хочу сказать — леди
Митчэм, уже уехала?
— Около года спустя. Полагаю, Норман считал, что она к нему вернется.
Сначала он не хотел с ней разводиться, но потом она все-таки настояла. Они
тут устраивали скандал за скандалом, когда она приезжала и просила Нормана
дать ей свободу.
Женившись на Синтии, он купил этот дом, чтобы дать ей независимый доход; но,
я думаю, окончательно он уступил, когда она пригрозила оспорить его право на
усадьбу — кажется, что-то связанное с нарушением порядка наследования.
Во всяком случае, он дал Синтии развод, и она уехала в Кению с человеком, за
которого хотела выйти замуж, а потом — вы не поверите! — в тот самый
день, когда все было окончательно оформлено, этот человек погиб.
Автомобильная катастрофа после приема, который они устроили, чтобы
отпраздновать свою свадьбу — она должна была состояться на следующий день.
— Какой ужас! — воскликнула Флер.
— С тех пор я больше не видела Синтию, — продолжала миссис
Митчэм. — Она сменила фамилию и опять стала леди Синтия Эшвин — это
родовая фамилия Грэнтонов.
— По-моему, я где-то видела ее фотографию, — сказала Флер. —
В
Тэтлере
или каком-то еще журнале. Она очень красива, правда?
— Все так говорят. Мне-то эти тощие леди, которые выглядят так, словно
их морили голодом, никогда не нравились. У нее было обаяние, и она всегда
умела расположить к себе, когда хотела этого. Со мной она была очень мила. Я
часто вспоминаю нашу первую встречу.
Норман боялся, что я буду ее шокировать. Он всегда немного стыдился меня. Но
Синтия смеялась на все мои слова и, когда уезжала, наклонилась и поцеловала
меня.
Надо нам было раньше познакомиться, — сказала она. — Я умею
ценить настоящее, чего не выношу, так это подделки
.
При этом она взглянула искоса на Нормана, и я догадалась, что она над ним
подсмеивается, но мне это понравилось. У нее были такие непринужденные
манеры, сразу видно, что настоящая леди. Она сидела и болтала, и меня
подстрекала на разговор, а Норман крутился рядом словно на горячих угольях,
как бы я не сказала, чего не надо.
— Не могу представить себе сэра Нормана таким, — сказала
Флер, — мне он кажется очень выдержанным.
— Теперь он такой, — согласилась его мать. — Он себя
вышколил. Мне всегда казалось, что он очень здорово разыгрывает из себя
крупного бизнесмена, знаете, о каких пишут в газетах, — холодного,
жесткого, который, не моргнув глазом, в любую минуту готов выписать чек на
несколько сот тысяч фунтов.
Флер засмеялась:
— Мне кажется, вы жестоки к своему сыну.
— Разве? — спросила миссис Митчэм. — Что ж, может быть. По-
моему, он не похож на человека. Я не выношу эту его заносчивую горделивую
манеру. Мне всегда хотелось иметь сына, который вошел бы ко мне, сел на
постель и сказал:
Знаешь, мама, а я только что соблазнил горничную!
— Случись такое на самом деле, вам бы это не понравилось, — строго
сказала Флер.
Она знала теперь, что миссис Митчэм просто на себя наговаривала.
— Ну, во всяком случае, это было бы куда лучше, чем жить с монахом, для
которого все удовольствие заключается в возне с сальными колесами.
— А дом? — спросила Флер. — Ведь он его по-прежнему любит.
— Не знаю. Иногда мне кажется, что он его ненавидит.
За ужином Флер с новым интересом присматривалась к сэру Норману.
Странно было узнать, что он так много пережил, был женат и потерял жену, что
он полюбил дом, где служил мальчиком и стал в конце концов его владельцем.
Флер хотелось узнать побольше.
У нее было такое чувство, что все рассказанное миссис Митчэм было основано
главным образом на слухах.
Ее интуиция, не нуждавшаяся в подтверждении, подсказывала ей. что сэр Норман
никогда не обсуждал ни с кем события своей личной жизни. Все, о чем знала
его мать, она тщательно собрала по кусочкам из разговоров свидетелей
происшедшего и прислуги.
Сидя за уставленным серебром столом, Флер страстно желала задать сэру
Норману какой-нибудь интимный вопрос и понаблюдать за его реакцией, но не
решалась — ей было боязно.
Норман Митчэм внушал ей страх. С каждым днем она все яснее понимала, что
имел в виду Джек, когда назвал его
неумолимой силой
.
В нем было что-то непреклонное, все сильнее дававшее чувствовать себя при
общении с ним.
Помимо этого, Норман Митчэм казался очень скучным; с ним было практически невозможно разговаривать.
Флер находила невыносимым длительное молчание за столом и часто болтала — не
потому, что ей было о чем говорить, а просто потому, что нервничала.
Она пыталась вовлечь его в разговоры о работе, но он всегда отделывался
пустыми фразами, не вдаваясь в подробности, не пытаясь ответить на ее робкие
вопросы.
Точно так же он реагировал, когда она восторгалась произведениями искусства,
наполнявшими дом.
Иногда он сообщал ей какие-нибудь сведения о той или иной картине, но
излагал их как заученный урок, как текст из путеводителя, а затем снова
погружался в молчание.
Однажды, когда они сидели за столом, изредка обмениваясь отдельными фразами,
Флер вдруг пришла неожиданная мысль.
По-моему, он меня боится!
— подумала она.
По мере того как эта идея закреплялась у нее в голове, Флер все больше
приходила к убеждению, что напала на истину, нашла ключ к характеру Нормана
Митчэма.
Он боится женщин... вообще всех женщин. Хотела бы я знать, как и почему
Синтия заставила его так страдать!
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Флер медленно шла по широкой галерее, ведущей в западное крыло дома.
Временами она останавливалась и, добросовестно исполняя свои обязанности,
осматривала, нет ли пыли на картинных рамах или креслах, хотя в глубине души
знала, что это не более чем притворство.
У нее была другая причина обходить дом, которой она невольно стыдилась. Это
было любопытство — любопытство по отношению к бывшей владелице Прайори, жене
Нормана Митчэма.
Сама не зная почему, Флер не могла отделаться от мысли о леди Синтии Эшвин.
Она постоянно думала о ней, что она за человек, почему вышла за Нормана
Митчэма и тут же оставила его, обрекая себя на изгнание из родного гнезда, с
которым была связана вся история ее семьи.
Флер знала теперь, что заблуждалась, восхищаясь вкусом сэра Нормана в свой
первый день в Прайори: убранство дома не имело к нему никакого отношения,
оно не изменилось с его появлением.
Этот дом был вечным памятником Эшвинам, свыше пяти веков находившимся в
собственности их семьи.
Сэр Норман и его мать теперь представлялись ей захватчиками, иногда она
испытывала к ним личную неприязнь, особенно к сэру Норману.
Когда он бывал особенно неразговорчив и угрюм за обедом, она представляла
себе, как Эшвины, взиравшие на них со стен столовой, презрительно
усмехаются, будто спрашивая:
Что можно ожидать от простого заводчика? Возможно, мы были порочны, но мы
знали толк в том, что украшает жизнь. Этот же человек знает только, как
заставить вращаться колеса
.
Флер упрекала себя за такие мысли; но с сэром Норманом так трудно было иметь
дело, что иногда она изо всех сил пыталась скрыть скуку и страстное желание
найти собеседника, который разделял бы ее интересы и облегчил бы ее почти
невыносимое одиночество.
Постепенно, по мере того как она знакомилась с историей семьи, ею все
сильнее овладевало желание узнать побольше о последней представительнице
рода Эшвинов, жившей в этом доме... о леди Синтии.
Приняв решение узнать все, что только возможно, Флер начала искать в доме
какие-либо признаки ее присутствия.
Невозможно, чтобы Синтия, живая и жизнерадостная, какой воображала ее Флер,
исчезла, не оставив никаких следов.
Сегодня Флер решила обследовать спальню Синтии. Она знала, где находилась
эта комната. Обходя дом в первый раз в сопровождении Мэнверс, старшей
горничной, Флер обратила внимание на одну из дверей в западном крыле дома.
— Что это за комната? — спросила она.
— Эта комната всегда заперта, — отвечала Мэнверс. — По
приказанию сэра Нормана.
— Разве там никогда не убирают?
— Я сама убираюсь там раз в месяц.
Грубоватой необщительной Мэнверс пришлось не по душе появление Флер, и она
противилась ей во всем, насколько у нее хватало смелости.
Тогда Флер ничего не сказала. Она не стала настаивать на своем праве войти в
комнату, но сейчас решилась удовлетворить любопытство. Тем более что как раз
в этот день Мэнверс была выходная.
Не то чтобы она боялась, но ей было неловко из-за своего непреодолимого
любопытства, которое заставляло ее искать по всему дому следы пребывания в
нем Синтии.
Она подошла к двери; несколько шагов отделяли ее от комнат, занимаемых сэром
Норманом. Дверь была заперта, но ключ торчал снаружи. Флер повернула его...
Первое, что она ощутила, войдя в комнату, был аромат духов. Слабый, едва
уловимый и все же отчетливый запах, прелестный, экзотический запах дорогих
духов.
Я так и думала, — с торжеством подумала флер, — именно так от нее и должно было пахнуть
.
Она закрыла за собой дверь и, подойдя к окну, подняла шторы. Хлынувший в
комнату солнечный свет заставил ее отвернуться.
Первым впечатлением Флер было разочарование. Комната была пуста. Флер почему-
то ожидала найти здесь что-то личное, напоминающее образ Синтии, созданный
ею в своем воображении.
Но сама комната была очаровательна: постель, закрытая шелковым покрывалом
персикового цвета, зеленовато-голубоватый, в тон стен, ковер, резная мебель
в испанском стиле, туалетный столик — доска розового мрамора на резных
серебряных ножках.
Над камином висела картина итальянской школы, по обеим сторонам которой
сверкали в солнечном свете зеркала; — с потолка свешивалась люстра
венецианского стекла.
Комната ей ровным счетом ничего не сказала. Флер теперь знала о Синтии
столько же, сколько в свой первый день в этом доме. Она почувствовала
разочарование, ведь ей так хотелось побольше узнать об этой женщине, которая
жила, страдала здесь, а потом бежала.
Повинуясь безотчетному импульсу, Флер открыла дверь в дальнем конце комнаты.
Там оказалась ванная, выдержанная, как и спальня, в розовых и голубых тонах.
Флер закрыла дверь. Что бы здесь еще осмотреть?
Ступая по мягкому ковру, она подошла к комоду. Все еще преодолевая смущение,
выдвинула ящик.
Это же моя обязанность, — оправдывалась она про себя, — следить
за тем, чтобы все было в порядке, чтобы ящики были простелены чистой
бумагой
.
И все же Флер сознавала, что выполняет не свои обязанности, а свое желание.
Верхний ящик был пуст, следующий тоже, но в нижнем оказалось несколько книг
в кожаных переплетах и коробка.
При первом же взгляде на кожаные переплеты сердце Флер встрепенулось. Она
сразу поняла, что это. Альбомы с фотографиями!
Она раскрыла их. Там оказалось то, что она и надеялась найти: снимки
Прайори, сады, какие-то люди — с теннисными ракетками в руках, сидящие под
деревьями и отвлекшиеся от разговора, чтобы улыбнуться фотографу.
Флер изучила каждый снимок, но среди множества женщин она не нашла ту
единственную, которую искала. Возможно, Синтия снимала и ее не было среди
людей на фотографиях.
Просмотрев первый альбом, Флер взялась за второй и сразу же нашла в нем
большую фотографию, вынутую из рамы. Синтия!
В этом не было ни малейшего сомнения: тот же широкий лоб, тонкий породистый
нос и овал лица сердечком, которыми восхищались и которые писали в зените
своей славы Лоуренс, Джошуа Рейнольдс, Лели и Ромни и чьи портреты украшали
стены галереи фамильного поместья Эшвинов.
Она очаровательна. Я не ошибалась, — подумала Флер. — Нет, больше
чем очаровательна — прекрасна
.
Оставив фотографию, Флер снова переключилась на альбомы. Теперь она узнавала
Синтию везде — в Швейцарии, на пляже в Монте-Карло, за рулем гоночной
машины, в кабине самолета.
И везде она была прелестна, ее отличало особое очарование, не имеющее ничего
общего с пресловутым обаянием кинозвезд или широко разрекламированной
красотой других дам из высшего общества.
Флер вспомнила, что не раз встречала ее фотографии в иллюстрированных
журналах. Синтия оказалась маленького роста, что было для Флер несколько
неожиданным.
Флер воображала ее высокой, гибкой, стройной; вместо этого на некоторых
снимках Синтия выглядела совсем миниатюрной. И снимков было очень мало.
С сожалением Флер отложила последний альбом и вновь взглянула на большую
фотографию. Да, в этом лице чувствовался характер. Флер положила фотографию
на место и опустилась на колени, чтобы задвинуть ящик.
Поколебавшись немного, она достала коробку. Квадратная деревянная шкатулка
оказалась незапертой. Флер открыла ее и уставилась на лежавшие там предметы:
золотой портсигар и зажигалку, запонки с сапфирами и бриллиантами, небрежно
брошенные, словно не имеющие никакой цены, кожаный бумажник с инициалами
Н.М.
и крошечный золотой брелок в форме автомобиля.
Флер поняла. Это были подарки Синтии мужу.
Она поспешно закрыла крышку, чувствуя, насколько неуместно ее любопытство.
Она раскаивалась, понимая, что коснулась чего-то слишком личного. Но прежде
чем Флер захлопнула крышку, она успела заметить еще одну вещь, очень
странную среди таких ценных предметов, — маленькую фарфоровую куколку в
гавайском костюме.
Такие фигурки можно было купить на ярмарке или получить в качестве приза в
ресторане. Зачем она здесь? — подумала Флер и решила, что, наверное,
Синтия подарила куколку Норману как талисман.
Неужели его когда-нибудь привлекал такой ребяческий вздор? Это трудно было
представить, но когда человек влюблен, он становится другим.
Флер задвинула ящик. Вероятно, сэр Норман принес все это сюда, с глаз долой
— фотографию Синтии, вынутую из рамы, ее подарки ему.
И все-таки нехорошо, — сердито подумала Флер, — очень нехорошо
оставлять эти вещи здесь, где всякий может их увидеть!
Она вышла и снова заперла дверь. Хотя Флер и нашла то, что искала, она
осталась недовольной. Она была сердита на Нормана Митчэма и испытывала к
нему еще большую антипатию.
Разве можно так обходиться с памятью о женщине, которую ты любил, —
думала она, — запереть комнату, как будто ее уже нет в живых, бросить в
ящик для обозрения прислуги все напоминания о счастливых событиях и часах,
проведенных вместе?
А чего от него еще ждать? — спросила она себя. — Этот человек не
способен на благородные чувства. Неудивительно, что Синтия ушла от него.
Несомненно, он причинил ей боль, надругался надо всем, что было для нее
свято
.
В этот час миссис Митчэм просыпалась после своего
полуденного отдыха. Когда Флер подошла к дверям ее комнаты, оттуда как раз
выходила горничная. Шторы были подняты, и миссис Митчэм сидела, обложенная
подушками.
— Входите, милочка. Чем вы занимались? Флер сказала правду.
— Осматривала дом.
— Нашли что-нибудь?
Флер взглянула на нее, широко раскрыв глаза.
— Что вы имеете в виду? — спросила она, запинаясь.
— Ничего особенного. Когда люди осматривают что-нибудь, они обычно
рассчитывают найти там нечто интересное.
В этом доме всегда найдется что-нибудь интересное, — заметила Флер,
несколько успокоившись.
— Разве что покойники, — возразила миссис Митчэм. — Я лично
люблю живых. Бархем сказал, в нашем парке появились солдаты. Они пробудут
здесь несколько дней на маневрах. Приглядитесь к ним, не найдете ли вы себе
нового молодого человека.
— Не нужен мне никакой молодой человек, — возразила Флер. —
Уж пора бы вам это понять.
— Вздор! Всякой женщине нужен мужчина. Вы меня не обманете всеми этими
разговорами, что одной лучше. Найдите себе мужа, да поскорее; а если не
мужа, так любовника. Судя по всему, народу здесь хватает.
— Я вам уже говорила, меня такие вещи не интересуют. Мне нравится
служить у вас, и я надеюсь, что вы мной довольны.
— Ах, какие мы гордые! Вот вы уже и обиделись. Странная вы девушка,
иногда я не могу понять, что у вас на уме. Но от этого с вами только
интереснее. В общем, что бы вы там ни говорили, наденьте платье понаряднее и
надейтесь, что кто-нибудь из этих ребят заглянет на чашку чая.
До ужина никто из военных не появлялся, и Флер решила, что Бархем, наверное,
ошибся.
И вдруг, когда ужин подходил к концу, дверь в столовую открылась и Бархем
объявил:
— Капитан Энтони Эшвин.
В комнату вошел высокий красивый молодой человек.
— Привет, Норман, — сказал он весело. — Я пришел просить тебя
оказать нам гостеприимство. Правда, занятное совпадение, что меня прислали
сюда? Когда мне сказали, куда меня направляют, я ушам своим не поверил.
Они обменялись рукопожатием с сэром Норманом, который от его появления был
явно не в восторге. Потом сэр Норман без особых любезностей представил его
Флер. Энтони Эшвин уселся в кресло, пододвинутое ему Бархемом.
— Поесть что-нибудь осталось? — спросил он. Бархем обещал что-
нибудь найти.
— Неважно что, мне все подойдет, и скажите старушке Джонсон, что я
голоден как волк. Она ведь здесь еще, я полагаю?
Этот вопрос был адресован Норману, который кратко ответил:
— Да, миссис Джонсон все еще у нас.
— Лучшая кухарка в Англии, — с энтузиазмом заявил Энтони. —
Вы не находите?
На этот раз он обратился к Флер.
— Она великолепна, — согласилась Флер, — в особенности
сейчас, в военное время.
— Ну Норман, конечно, может достать все, что захочет, — сказал
капитан Эшвин. — У тебя ведь есть связи на черном рынке, Норман? С
твоим влиянием и счетом в банке это должно быть нетрудно.
— Может быть, я для этого слишком патриотичен, — спокойно возразил
сэр Норман.
— А предложить мне хорошего вина твой патриотизм тебе позволит? —
Энтони Эшвин засмеялся. — Всю дорогу — а день был чертовски
утомительный — я мечтал выпить рюмку старого
Крофта
. Только не говори, что
ты уже все выпил!
— Нет, думаю, еще порядочно осталось.
— Тогда будем пить и веселиться. Природная легкость характера капитана
Эшвина превращала в шутку каждое его слово. Он являл живой контраст с
хозяином дома, сидевшим в мрачном молчании и, как показалось Флер, явно
недовольным этим вторжением.
Сама Флер не могла оставаться равнодушной к веселью и смеху голубоглазого
капитана.
Она с благодарностью вспомнила миссис Митчэм, по чьему совету надела сегодня
одно из своих самых нарядных платьев. Как раз накануне его доставили вместе
с другими вещами из банка, куда Сильвия отдала их на хранение.
— Как дела на заводе, Норман? — спросил Энтони Эшвин.
— Надеюсь, он вносит свой вклад в военную промышленность.
— Иначе и быть не может, раз ты имеешь к этому отношение. Тебя бы
следовало сделать министром снабжения, вот тогда бы у нас пошли дела.
Мне кажется, от меня больше пользы на моем теперешнем месте, — с легкой
улыбкой заметил сэр Норман.
— Вы уже видели завод? — спросил капитан Эшвин Флер.
— Нет, — отвечала она и, набравшись смелости, добавила: — Меня
туда не приглашали.
— Норман, как нелюбезно с твоей стороны! — воскликнул капитан
Эшвин. — Очаровательная дама жаждет восхититься твоими организаторскими
способностями, а тебе даже не хочется пустить пыль в глаза. Твоя беда,
старина, в том, что ты не умеешь показать себя в лучшем виде. Будь я
владельцем завода, я воздвиг бы себе у каждого входа и на спортивной
площадке по статуе. Народу бы позволялось поклоняться и приносить туда цветы
каждый третий четверг.
Флер засмеялась. Сэру Норману, как она отметила про себя, это не показалось
забавным.
Бархем принес еду, и капитан Эшвин принялся уписывать все, как будто ему уже
много дней не случалось как следует поесть.
— Черт возьми, Норман! — воскликнул он. — Масло и сметана! Я
и не знал, что они еще существуют.
— У нас есть своя ферма.
— Да, конечно. А как поживают старина Даути и его хорошенькая дочка?
Как бишь ее звали — Долли? Та, что работала на ферме? Помню, я как-то
попытался поцеловать ее, когда она доила корову, и корова лягнула меня.
Хотя разговор был увлекательным, Флер понимала, что должна вернуться к своим
обязанностям. После обеда она всегда пила кофе с миссис Митчэм и знала, что
старуха ждет ее.
— Прошу меня извинить, но я должна идти к миссис Митчэм.
— А она еще тут? — спросил Энтони Эшвин. — Передавайте ей
привет. Я зайду к ней попозже. Но разве вам так уж нужно уходить?
— Мисс Гартон — компаньонка моей матери, — холодно ответил сэр
Норман.
— Ну, раз уж это так необходимо, — сказал, вставая, Энтони
Эшвин. — Надеюсь увидеть вас позже.
Он распахнул перед ней дверь, и Флер, выходя, ощутила на себе безмолвное
неодобрение сэра Нормана. Когда дверь за ней закрылась, Флер услышала, как
капитан Эшвин заметил:
— Вот это красотка! Где ты ее подобрал, Норман?
С пылающим лицом Флер взбежала наверх. Ожидавшая ее миссис Митчэм походила
на кошку, добравшуюся до сливок.
— Что я вам говорила? — сказала она. — И не нужно было
торопиться. Я же знала, что вам не захочется идти сюда, когда в столовой
такая компания.
— Он шлет вам привет, — улыбнулась Флер. — И хочет зайти к
вам.
Так и будет, — одобрительно заметила миссис Митчэм, — и Норман мне
в этом не помешает. Мне всегда нравился этот парень — вероятно, потому, что
он скверный мальчишка. Все Эшвины испорченные, а этот еще хуже других.
— В каком смысле?
— Известно в каком — карты и женщины, но он всегда был любимым кузеном
Синтии. Они вместе росли. Я часто думала, что у нее к нему слабость. Во
всяком случае, он постоянно бывал здесь, когда Синтия вышла за Нормана, а
когда она уехала, он стал между ними кем-то вроде посредника. Норман его не
выносит, впрочем, он мало кого выносит. Меня его симпатии и антипатии не
волнуют. Ступайте вниз и скажите Энтони, что я хочу его видеть.
— Он еще не пообедал.
— Ну ладно, времени достаточно. Я слышала, его люди расположились в
амбарах за гаражом. Самое подходящее место, он-то здесь все знает.
— Он, безусловно, знает достаточно, чтобы чувствовать себя как дома. Он
сказал, что всю дорогу мечтал о рюмке портвейна.
— И насколько я его знаю, он на одной не остановится. Я хочу его видеть
— поболтать с этим молодцем для меня как свежего воздуха вдохнуть.
Позвоните.
Флер нажала кнопку звонка, вошла горничная.
— Ступайте вниз, Эванс, и скажите Бархему, что я приглашаю джентльменов
пить портвейн у меня, — приказала миссис Митчэм. — И передайте
ему, чтобы никаких отказов.
— Слушаю, мадам.
Эванс недовольно фыркнула, и Флер поняла, что она не одобряет такого
легкомыслия. Эванс по-своему обожала миссис Митчэм и всячески ревновала,
когда кто-нибудь другой что-то делал для нее.
Она и Флер приготовилась считать врагом, но, обнаружив постепенно, что та не
собирается вмешиваться во что-либо, связанное до здоровьем хозяйки, снизошла
до некоторой любезности.
— И еще, Эванс, — закричала миссис Митчэм, когда горничная уже
выходила, — дайте мне пудреницу и шкатулку с драгоценностями. Надо мне
себя немного приукрасить. Впрочем, вряд ли он станет на меня глядеть, когда
вы тут.
— Я не верю, что вы одобряете подобных молодых людей, — сказала
Флер. — После всего того, что вы мне тут наговорили, по-моему, самое
лучшее для меня — отправляться спать.
— Сегодня вечером я вам посоветовала найти себе мужа или любовника. Из
Энтони получился бы невозможный муж, но любовник он отличный, насколько я
могу судить.
Эванс фыркнула от негодования, подавая ей шкатулку. Миссис Митчэм дождалась,
пока служанка вышла, с шумом захлопнув за собой дверь.
— Бедняжка Эванс, много лет назад ей не повезло в любви. Она не
выносит, если кто-то счастлив. Ее полезно немного подразнить, но все-таки
несправедливо, что к некоторым женщинам мужчины лип
...Закладка в соц.сетях
