Жанр: Любовные романы
Ведьма из-за моря
...они вызывали трепет.
Отец смотрел на нее, когда она пела, словно зачарованный, и, кажется, каждый
присутствующий мужчина тоже.
В ту ночь я не могла уснуть. Я думала о Фенне и о намеках бабушки, что я
могла бы выйти за него замуж. И я хотела этого, я поняла, что полюбила
Фенна, а я принадлежала к тому типу людей, которые не меняются в своих
привязанностях. Мне это показалось определенной схемой: моя мама и ее
Фенимор сочетались браком с другими, чтобы
расчистить путь
для своих
детей.
Я теперь все видела с ясностью, которая пришла ко мне по пути из Лайон-
корта. Мой дом действительно был странным: отец, обвиняемый тещей в том, что
он был причиной смерти его первой жены; его вторая жена, таинственным
образом умершая во время сна, третья его жена — ведьма. И замок — замок с
призраками, полный видений прошлого. По ночам происходили странные вещи:
просыпаешься и чувствуешь, что что-то происходит, привыкаешь к этому и
принимаешь, не спрашивая, что это значит. Слуги часто тревожились, они
боялись моего отца, а слуги, живущие в Морской башне, отличались от слуг
замка. Странные люди приходили и уходили. Я выросла среди этих вещей и
принимала их... до сих пор.
Но самая странная из всех была моя мачеха — эта чужестранка, которая так
мало говорила, но при желании могла очаровать любого мужчину, будь он
молодой или старый. О ней ходили странные слухи: я знала, что мама спасла ее
в штормовую ночь Хэллоуина, поэтому и возникли эти слухи.
Может быть, так оно и было, но я вдруг вновь подумала о том, что всего три
месяца, как умерла мама, а отец уже женился на Марии.
— Тамсин, ты не спишь?
Это была Сенара, мы продолжали делить с ней комнату. Мы могли бы иметь
каждая отдельную, потому что в замке их было множество, но Сенара была
против этого. Она сказала, что ей нравится эта комната, и она любит
разговаривать со мной по ночам. Комната была, как многие в замке, —
большая, с высоким потолком, но в одном она была удивительна: один из моих
предков сделал маленькую пристройку к ней. Он раньше жил во Франции, и там
ему понравилось это: своеобразный альков, отгороженный тяжелым красным
занавесом. Сенара любила прятаться за ним, а потом выскакивать в надежде
напугать меня.
Сейчас я ей ответила:
— Нет, не сплю.
— Ты думаешь о нем? — сказала она осуждающе.
— Кого ты имеешь в виду? — спросила я, зная ответ.
— Фенна Лэндора.
— Но он наш гость.
— Ты думаешь, он особый гость, да?
— Каждый гость всегда особый.
— Не уклоняйся, Тамсин. Ты знаешь, что я имею в виду, тебе он слишком
нравится.
Я молчала. Она встала со своей постели и опустилась на колени возле меня.
— Тамсин, — очень серьезно начала она, — никто не отберет
тебя у меня, никто.
— Никто и не собирается отнимать. Мы с тобой всегда будем как сестры.
— Я возненавижу всех, кого ты будешь любить больше, чем меня.
Я подумала:
Какая она еще маленькая!
— Иди ложись, Сенара, ты простудишься.
— Помни об этом! — воскликнула она.
На следующий день, когда я показывала Фенну замок, мы пришли на кладбище
около старой нормандской часовни. Я показала ему могилу мамы рядом с двумя
другими.
— Это же могила моей тети! — сказал он, подошел и преклонил колени
возле нее. — Моя тетя и твоя мама. А кто это?
— Это — моряк. Он утонул и был вынесен на наш берег. Мы похоронили его
здесь.
— Интересно, кто он был?
— Если бы я знала! Надеюсь, есть кому грустить о нем.
Фенн опечалился. Наверное, он подумал о своем отце.
— Много моряков лежат в таких могилах, а их семьи ничего о них не
знают.
— Мало кого выносит на берег.
— Да, дно океана — это кладбище большинства, я знаю.
— Ты так много думаешь об отце?
— Прошло уже шесть лет, как мы потеряли его, но он как живой стоит
передо мной. Ты поняла бы, если бы знала его: он был добрый и хороший
человек в этом мире, таком нехорошем и недобром, вот что делало его не
похожим на других. Мама говорит, что он родился раньше своего времени. Он
был, как будто из другой эпохи, когда люди станут мудрее и добрее.
— Это замечательно, когда жена может так сказать о своем муже.
— Он был чудесный муж! — Фенн вдруг сжал кулаки. — Придет
день, и я узнаю, что произошло с ним.
— Разве неясно? Его корабль, должно быть, утонул в море?
— Наверное, ты права, но у меня такое чувство, что когда-нибудь я
услышу другое.
— Как было бы хорошо, если бы он возвратился к жене! Мой дедушка тоже
на несколько лет пропал — был взят в плен и был рабом, но бабушка никогда не
теряла надежды, и он вернулся. Бедная бабушка, эта потеря для нее сейчас
ужасна!
Фенн задумался, а я очень хотела знать, о чем.
Вдруг он сказал:
— Тамсин, ты могла бы выполнить мою просьбу?
— Конечно. Какую?
— Ты посадила розмарин на могилу матери?
— Она любила его, поэтому я и посадила. Его еще сажают в знак памяти.
— Ты можешь посадить куст и на эту могилу?
— Конечно!
— Неизвестный моряк? Кто знает, где мой отец? Посади розмарин, как
будто для моего отца. Ты сделаешь это для меня, Тамсин?
— Не сомневайся!
Он встал и взял мои руки в свои, потом чуть коснулся губами моего лба. Я
была блаженно счастлива, потому что этот поцелуй возле могилы моей матери и
неизвестного моряка был символом. Это было как клятва в верности. Я знала,
что полюбила Фенна, а вот любил ли он меня? Но, думаю, что любил тоже.
Фенн уехал на следующий день, но еще до отъезда я посадила куст розмарина и
увидела, что он был очень доволен.
— Ты из тех, кто выполняет свои обещания, — сказал он.
Перед тем как уехать, он сказал, что хотел бы, чтобы я погостила у его
родителей. Он сделает так, что они скоро пригласят меня. Я помахала ему
рукой, а потом поднялась на крепостной вал, чтобы как можно дольше его
видеть. Сенара подошла и встала рядом.
— Ты по уши влюблена в него! — обвинила она меня.
— Он мне нравится, — призналась я.
— Ты знаешь, что не должна этого делать. Ты должна быть равнодушной,
это он должен быть без ума от тебя. Теперь, я думаю, он попросит твоей руки,
ты уедешь к нему, и я больше тебя не увижу.
— Какая ерунда!
— Нет, я останусь здесь, а это мне не нравится.
— Когда я выйду замуж, если выйду, ты поедешь со мной?
— Какая польза от этого? Мы всегда были вместе, мы делили с тобой одну
комнату, ты была мне сестрой с тех пор, как я помню себя.
Она надула губы и стояла, сердитая. Вдруг взгляд ее стал злым.
— А если я сделаю его изображение и воткну в него булавки? Тогда он
умрет, потому что я проткну его сердце! Никто не будет знать, как он умер,
кроме меня.
— Сенара, я не хочу слышать таких слов!
— Умирают животные, умирают люди. Никто не знает, отчего. Нет никакого
знака... Просто умирают, это —
злой глаз
. А что если я положу его на
твоего
драгоценного возлюбленного
?
— Ты не сможешь и не сделаешь этого, даже если бы он и был моим
возлюбленным. Он не возлюбленный, а просто хороший друг. Сенара, умоляю
тебя, не говори таких вещей, это опасно. Люди услышат это и примут за
правду. Ты не должна этого говорить.
Она увернулась от меня и высунула язык — ее любимый жест, когда она хотела
рассердить.
— Ты уже не ребенок, Сенара, надо быть благоразумной.
Она стояла, не шевелясь, сложив руки на груди и посмеиваясь надо мной.
— Я благоразумна, но все говорят, что моя мать — ведьма. Значит, и я
ведьма. Никто не знает, откуда мы пришли, да? Кто мой отец?
— Сенара, ты говоришь опасные вещи. Твою мать постигло несчастье:
корабль, на котором она плыла, потерпел крушение, моя мама спасла ее жизнь.
Ты должна была как раз родиться, все это легко понять.
— Разве, Тамсин? И ты действительно так думаешь?
— Да, так! — твердо сказала я.
— Ты всегда веришь, во что хочешь. Посмотришь на тебя — так все хорошо
и мило. А другие не всегда так думают. И еще одно: не воображай, что только
у тебя есть возлюбленный.
— Что ты имеешь в виду?
— А разве ты не хотела бы знать?
Очень скоро я узнала. Мне вдруг в голову пришла мысль, что Сенара
унаследовала от своей матери это качество, не поддающееся четкому
определению. В последующие дни, казалось, она стала еще красивее. Сенара
выходила из детского возраста: она принадлежала к типу быстро созревающих
женщин. Ее тело округлилось, миндалевидные глаза стали томными и полными
таинственности, похожими на глаза матери. Когда она танцевала с Диконом, она
была так хороша, что невозможно было оторвать от нее глаз.
Дикон обожал ее. Когда он танцевал с ней, в его движениях было столько
счастья, что смотреть на них было одно удовольствие. Он играл для нее на
лютне ; и пел песни собственного сочинения. Казалось, он был очарован этой
темноглазой девушкой, которая мучила его и дразнила, насылая на него чары.
Очарование. Колдовство. Эти слова все чаще и чаще появлялись в его песнях.
Она овладела его рассудком, в ней было неуловимое свойство, которое он не
мог определить.
Однажды в комнате для музыкальных занятий! Мария увидела свою дочь в
объятиях Дикона, учителя музыки. Сенара мне потом рассказала. Она была в
истерике: и дерзкая, и в то же время испуганная.
— Дикон всегда хотел меня! — сказала она. — У него страстная
натура, у меня тоже. Ты этого не поймешь, Тамсин, ты такая спокойная и
скучная! Я люблю Дикона, он красивый, ведь правда? И эти чувства, которые он
вкладывает в свои песни, и, когда мы танцуем вместе, мне кажется, я таю в
его руках. Я готова выполнить любую его просьбу. Вот как действует на меня
Дикон, Тамсин!
— Звучит очень опасно, — сказала я с тревогой.
— Опасно? Конечно опасно, поэтому и возбуждает! Когда я собираюсь на
урок, я заставляю Мэри завить мои волосы, очень тщательно выбираю ленты,
чтобы они подходили к моему платью. Мэри смеется, она знает.
Мэри была нашей служанкой. Она ухаживала за нами, смотрела за нашей одеждой,
причесывала нас — горничная на двоих. Она была довольно молодая — не намного
старше меня и влюблена в Джона Леварда, слугу, который жил в Морской башне.
Они собирались пожениться, призналась она нам, и поэтому она была очень
довольна жизнью. Сенара хитростью заставила ее признаться, каковы были ее
любовные дела с Джоном.
— Ох, Сенара, будь осторожнее! — умоляла я.
— Это я предпочитаю оставлять другим! — резко ответила она. —
Осторожность! Это скучно, а я ненавижу все скучное. Нет, я никогда не буду
осторожничать, я буду смелая и дерзкая! Вот как я проживу свою жизнь. Дикон
симпатичный, даже больше, чем твой Фенн Лэндор. И я вот что скажу тебе,
Тамсин: не только у тебя одной будет возлюбленный.
— То, чем занимаются некоторые люди, не имеет ничего общего с любовью.
— Так мудро! — насмешливо сказала она. И вдруг такое
неблагоразумие! Сенара рассказала мне, как все произошло.
— Дверь открылась, и появилась мать. Мы сидели, моя лютня лежала на
столе, а Дикон обнимал меня и целовал. Вдруг мы почувствовали, что не одни.
Ты знаешь как моя мать тихо входит в комнату? Она стояла и смотрела на нас.
Она ничего не сказала, но лучше бы она что-нибудь сказала. Дикон задрожал,
ты же знаешь, как все боятся ее. Потом она подошла к столу, мы оба встали.
Лицо у Дикона стало багровым, у него же такая нежная кожа! Моя кожа так не
краснеет, но я тоже была напугана. Мать взяла лютню и подала ее мне.
— Играй, — сказала она. — Сыграй печальную любовную песню,
потому что любовные песни часто печальные.
— Я взяла лютню, и она сказала:
Сыграй
Моя любовь ушла, на веки
вечные оставив скорбь
. Я играла, а она сидела и слушала. Потом она
посмотрела на Дикона и спросила: Хорошо ли вы учили мою дочь?
Он,
заикаясь, сказал, что приложил все силы, а я была способная ученица. Она еще
немного посидела, потом встала и вышла. Мы не знаем, что будет, но Дикон
боится.
Скоро мы узнали, что было дальше. Дикон больше не появился в комнате для
занятий — ему отказали.
Сенара то приходила в ярость, то была тиха и печальна. Она плакала по ночам
и постоянно говорила о Диконе. Я раньше думала, что ее чувства несерьезны,
но, оказывается, время шло, а она помнила Дикона и говорила о нем с горьким
и грустным сожалением.
После того случая Сенара изменилась. Казалось, она все время пыталась
выиграть у меня по очкам. Думаю, в ее натуре была зависть, и особенно там,
где дело касалось меня. Я не забывала, что в ранние годы своей жизни она
была беспризорным ребенком, о котором ничего не было известно, ее имя
выдавало это. Восхищение Дикона несколько смягчило ее, но, когда она этого
лишилась, она опять стала страдать.
Сначала она больше откровенничала с Мэри, чем со мной. Она говорила о том,
что у меня есть Фенн Лэндор, и выражалась о нем так, будто мы уже были
помолвлены. Признаться, я не останавливала ее, хотя и должна была. Я была в
таком восторге от желания быть помолвленной с Фенном, что не могла
противиться искушению думать, что это так.
Затем мачеха, без сомнения, под влиянием случая с Диконом, сказала, что
теперь, когда мы повзрослели, в замке должно быть больше развлечений. Она
пригласит лучшие семьи соседей, некоторые из них имели подходящих молодых
людей, которые могут заинтересоваться нами, к тому же есть еще и Коннелл, о
котором тоже надо подумать.
Отец, очевидно, согласился. Он всегда соглашался с мачехой, по крайней мере,
я никогда не видела ни одного конфликта между ними. Когда я сравнивала их с
покойным дедушкой и бабушкой, я думала о том, какими разными были их
отношения. В постоянных пререканиях тех было больше естественности, чем в
спокойствии между отцом и мачехой, — это при всех качествах моего отца.
Я чувствовала, что, оставаясь наедине, они были не такие. Иногда мне
приходила в голову мысль, что мачеха действительно была ведьмой и даже мой
отец был ее рабом.
— Молодой человек, который привез тебя от бабушки, очень
обаятельный, — сказала Мария. — Кажется, у него есть сестра? Может
быть, пригласить их обоих погостить у нас?
Я обрадовалась и сказала, что они с удовольствием приедут.
Портниха с утра до ночи шила новые платья для нас. Когда начиналось новое
правление, моды всегда менялись. В сельской местности, как у нас, мы
приблизительно на год отставали в моде, но все же и у нас теперь были
высокая талия на датский манер, юбка с фижмами и узкие рукава под длинными,
свисающими от локтей. Платья были с юбками, раскрывающимися спереди, чтобы
показать полосатые нижние юбки, обычно из лучшего материала, чем само
платье. Исчезли круглые плоеные жесткие воротники, чему я была рада, а
вместо них появились воротники стоячие. Комната блестела от всевозможных
тканей: тафты, Дамаска, шелка, бархата, смеси шелка и какого-то более
плотного материала, называемого полотном, и мокадо — подделки под бархат.
Комната портнихи говорила о том, что в замке жили трое молодых людей
брачного возраста. Странно, но всем было весело.
Мэри была славная девушка, мы обе были в восторге от нее: она была
хорошенькая и жизнерадостная. Она очень много говорила, особенно с Сенарой,
о Джоне, своем женихе, о том, что скоро они поженятся. Много волнения
вызвало ее кольцо, оно выглядело как золотое.
— Это подарок Джона, — торжественно сказала Мэри.
Увы, триумф ее был недолог! Джон украл это кольцо, он взял его у моего отца,
и, когда это обнаружилось, в замке был большой переполох. Мэри быстро
лишилась кольца и горько плакала, но еще горше были ее слезы, когда Джона
наказывали. Мы заперлись, чтобы ничего не слышать. Во дворе Морской башни
слуги привязали Джона к столбу, и он получил десять ударов кнутом.
— Это же срам на всю жизнь! — рыдала Мэри. — Он такой гордый.
Он взял кольцо, чтобы дать его мне. Глаза Сенары сверкали гневно.
— Проклятье на тех, кто бьет Джона! — воскликнула она. —
Пусть у них руки отсохнут и...
— Тот, кто поднимает на него кнут, выполняет приказ, — сказала
я. — И, пожалуйста, Сенара, не говори таких слов.
— Буду говорить! — крикнула она.
Я знала, кто отдал приказ, — это был мой отец. Мы, как могли, успокоили
Мэри. Сенара приготовила мазь, ибо она интересовалась такими вещами, и мы
послали ее смазать спину Джону.
Атмосфера замка изменилась. Все погрузились в меланхолию.
От бабушки пришло письмо. Она была рада услышать, что Фенн и его сестра
приедут к нам.
Боюсь, что этого не могло бы случиться, пока бабушка Фенна была жива.
Теперь, бедняжка, она успокоилась и, может быть, вражда между двумя семьями
прекратится. Я могла, конечно, понять ее, когда умерла ее дочь: есть люди,
которым необходимо возложить вину за свое горе на чьи-то плечи. Это большая
ошибка. Ты снова увидишь Фенна, и я уверена, вы хорошо проведете с ним
время. Думаю, его сестра Мелани — очаровательная девочка.
Родная моя Тамсин, как бы я хотела присоединиться к вам, но боюсь,
путешествие для меня уже не под силу. Может быть, потом ты приедешь ко мне?
Последнее время мне что-то нехорошо. Эдвина часто приезжает. Буду с
нетерпением ждать тебя, мое дорогое дитя. Напиши мне о визите Фенна
— .
Была середина лета, когда они приехали — Фенн, его сестра Мелани, их мать и
слуги. Они должны были остаться у нас на неделю, и мачеха тщательно к этому
готовилась. Видимо, ей понравилась эта семья; я была уже достаточно
искушенной, чтобы понять, что все это потому, что Лэндоры богаты. У них были
большие поместья в Тристан Прайори, и, хотя сначала они потеряли деньги на
торговле, но теперь их компания процветала.
Приняли их очень тепло. Мачеха была любезна и очаровательна, отец тоже
выказывал явное удовольствие. Фенн рад был вернуться сюда, а я трепетала,
когда видела радость в его глазах, устремленных на меня. В нем были
открытость и честность, этот человек не умел скрывать своих чувств, даже
если бы хотел этого. Сестра Фенна, Мелани, была очень похожа на него, такая
же спокойная и мягкая в обращении. Их мать тоже была очень приятная дама.
Меня не покидала мысль, что Тристан Прайори, наверное, очень теплый и уютный
дом.
Фенна опять поместили в Красную комнату, в соседней находились Мелани и ее
мать.
Ужин в тот вечер был подан в одной из небольших комнат, чтобы, как сказала
мачеха, мы могли поговорить, прежде чем съедутся другие гости. Итак, за
столом были отец, мачеха, Фенн, его сестра и мать, Коннелл, Сенара и я.
Разговаривали об имениях, о торговой компании, в чем Фенн принял особенно
горячее участие, и о том, как хорошо, что такие семьи, как наши, узнают друг
друга получше.
В ту ночь я почти не спала, Сенара тоже. Мы лежали на своих кроватях и
вспоминали этот вечер.
— Какие кроткие люди! — говорила Сенара. — Они выглядят так,
будто ничто не сможет их задеть. Хорошо бы поджечь их спальню. Наверняка эта
Мелани сядет в постели и скажет:
Как странно! Кажется, комната горит?
— и
спокойно выйдет, будто ничего не случилось. Может быть, поджечь, чтобы
убедиться, что я права?
— Ужасная мысль! Какие странные идеи приходят тебе в голову!
Пожалуйста, Сенара! Ты же знаешь, я не люблю, когда ты так говоришь.
— Почему меня должно беспокоить, что ты не любишь? Я вот не люблю, как
ты смотришь на этого Фенна, как будто он сэр Ланселот или один из тех
рыцарей, которые так неотразимы для женщин? Об этом ты не беспокоишься?
— Ты очень ревнива.
— Любой, кто хоть что-нибудь чувствует, ревнует. Только такие люди, как
ты или твои глупые Лэндоры, не ревнуют. Они спокойны, потому что ничего не
чувствуют. Я думаю, что вы все сделаны из соломы.
Я засмеялась, что привело ее в ярость.
— Не думай, что ты единственная, кто знает, что такое любовь! —
Голос ее дрогнул, будто она всхлипнула. — Интересно, что сейчас делает
Дикон?
— Наверное, он нашел новое место учителя музыки и танцев другой
впечатлительной молодой девушки. Они теперь глазеют друг на друга за столом,
он поет ей свои песни, а она играет на лютне.
— Не говори так! — крикнула Сенара.
— Извини. Ты все еще думаешь о нем?
— Конечно, нет, но я не хочу, чтобы над ним смеялись.
— Я не смеюсь, мне его жаль. Надеюсь, он быстро нашел хорошее место.
Она сменила тему.
— Эта Мелани скоро будет жить здесь — ее выбрали для Коннелла.
— Что?
— Это правда. Мэри слышала как говорили об этом. Все уже устроено, надо
только, чтобы они понравились друг другу. Коннеллу-то понравится. Если отец
захочет этого, сыну она обязана понравиться. Поскольку он уже забавляется со
служанками, то готов жениться на всякой, кого ему выберут.
— Где ты слышала об этом?
— Я держу глаза открытыми, и слуги говорят мне больше, чем тебе. Тебе
они боятся говорить, ты такая правильная.
— Коннелл и Мелани? — удивленно сказала я.
— Не удивляйся, разве это не очевидно? Коннеллу пришло время
жениться... ну, чтобы были сыновья для продолжения рода. Коннелл будет богат
— он унаследует все это, а у Мелани будет хорошее приданое, можешь быть
уверена. Еще немного, и, ручаюсь, дорогая, маленькая Мелани будет водворена
сюда в качестве нашей сестры.
— Ну, тогда Коннеллу повезет.
— Бедный Коннелл, что с ним станется? Клянусь, ему неинтересно будет
жить с ней! Ну что ж, зато служанки всегда к услугам хозяина дома, которым
он будет со временем.
— Ты очень много болтаешь лишнего, Сенара.
— А что мне делать? Скрывать свои мысли, как делаешь ты... или
пытаешься делать? Не думай, что я тебя не знаю, Тамсин Касвеллин. Я ясно
вижу, что у тебя на уме. Ты выдаешь себя, а если бы не выдавала, у меня есть
средство...
Я громко засмеялась:
— Понимаю, это говорит дочь ведьмы.
— Не надо недооценивать ведьму, Тамсин.
— Сколько раз я должна повторять тебе, чтобы ты не говорила о себе как
о ведьме. Это становится все опаснее.
— Я говорю только в стенах нашей спальни. Я тебе доверяю, Тамсин, ты же
меня не выдашь? Мы же сестры, Тамсин! Ты помнишь, я заставила тебя надрезать
запястье, надрезала свое, мы смешали нашу кровь и поклялись, что придем на
помощь друг другу, если кто-нибудь из нас будет в опасности?
Я засмеялась.
— Как ты любила эти драматические жесты, когда была ребенком!
— Я все еще люблю их, это часть моей колдовской натуры — Молчи!
— Что? Ты думаешь, охотники за ведьмами прячутся в этом шкафу? Они
выпрыгнут и станут искать на моем теле знаки? На моем теле нет знаков,
Тамсин... еще нет.
— Спи! — воскликнула я.
— Я не могу спать, я думаю о будущем. О том, как Мелани придет сюда, а
ты уедешь. Обмен — вот чего они хотят, ты поедешь в Тристан Прайори как
невеста Фенна, а Мелани — сюда, чтобы занять твое место. Я не хочу этого. Я
не хочу, чтобы она была на твоем месте. Ты — моя сестра, и, куда поедешь ты,
туда поеду и я.
— Я могла бы взять тебя с собой.
— Видишь, ты уже решила ехать. Не думай, что я позволю тебе уехать к
твоему возлюбленному. Или у меня тоже должен быть возлюбленный, или я должна
быть с тобой. А, может быть, я заберу себе твоего возлюбленного и сама поеду
в Тристан Прайори как невеста, а ты поедешь туда и останешься со мной? Это
будет поворот в другую сторону.
— Никогда не слышала такой ерунды. Я буду спать, а ты как хочешь.
Я тихо лежала, притворяясь спящей, но, конечно, не могла заснуть. Я думала о
возможном браке Коннелла и Мелани. Не думаю, что они будут счастливы. Потом
я стала думать о том, как я выйду за Фенна и поеду в Тристан Прайори,
который будет моим домом до конца жизни.
На следующее утро Фенн пригласил меня покататься. Я с радостью согласилась и
подумала, что, может быть, во время прогулки он сделает мне предложение?
Перед тем как пойти в конюшню, он сказал, что хотел бы побывать на кладбище,
и мы пошли. Куст розмарина хорошо прижился.
— Я ухаживала за ним, — с
...Закладка в соц.сетях
