Жанр: Любовные романы
Сердечный трепет
... две минуты. До ее дня
рождения. Но с каждым днем рождения начинается что-то новое. На этот раз —
особенное. И поэтому я напишу для нее песню, которая будет звучать две
минуты. Ровно две минуты. Песню, с которой она может лететь в гости к своей
подружке, Луне. Pink Moon. Happy Birthday, куколка Штурм.
И он поет:
ВОСКРЕСЕНЬЕ, 00:00
Какое-то мгновение я подумывала: а что, если просто дать газ и взлететь?
Bay!
Это было бы нечто! Какой уход!
Пастор будет глотать скупые слезы, несмотря на то что он совершенно не знает
меня, потому что пятнадцать лет назад я покинула ряды прихожан. Но он
интуитивно почувствует, какая выдающаяся личность безвременно покинула этот
мир. Моя школьная подруга Кати, эксперт по театральным жестам, будет
истерически кричать у открытой могилы, бросаясь на Филиппа:
Убийцаааа!
и
только совместными усилиями мужа и любовника удастся удержать ее от того,
чтобы она не убила его лопатой.
А Филипп, совершенно сломленный, рухнет на мою могилу, вцепится в мой белый
гроб и откажется вставать.
Ах, я люблю представлять в красках собственное погребение. Всех этих
отчаявшихся, раскаивающихся людей, которым я, можно сказать, делаю честь
своей смертью. Вот они ее получили. Раскаиваться слишком поздно! Сами
виноваты!
Что плохо в этих фантазиях, которые, впрочем, всегда приятны, так это
чрезмерная необратимость смерти и тот факт, что на собственных похоронных
торжествах главное действующее лицо часто бывает мертвым. Как же так: ты
наконец получила свою звездную роль, а ничего иметь с этого не будешь. Нет,
такой вариант не для меня. Если уж речь обо мне, то лучше я еще поживу.
Поэтому я предпочитаю умереть в преклонном возрасте — ведь у живого больше
шансов отомстить.
Итак. За новый год. За хороший год. Самое прекрасное в том, что он может
быть только лучше.
Пожалуй, мне даже можно позавидовать.
С новым счастьем!
— рявкаю я что есть мочи. Марпл испуганно поднимает
голову и вздыхает из-за того, что прервали ее сон. Я крепко целую ее в
мокрый нос. После чего она выглядит, если это вообще возможно, еще более
удрученной, чем обычно. Я включаю заднюю передачу, машу рукой Луне на
прощание и начинаю новую жизнь.
Ооооооо! Уууууу! Ктоооояяяя! Гдеееяяя! Кто долбит меня по голове? И почему?
Ооооо. Эта боль.
У меня болит все тело — ни единого живого места — и непонятно, где болит
больше. Хорошо, головную боль я быстро локализовала и диагностировала.
Алкогольное отравление вкупе с непривычно высокой дозой никотина.
Безрадостно, но ничего серьезного. Но, черт возьми, что с моей спиной,
ногами, руками? Чувствую себя так, как будто угодила в потасовку между
панками и скинхедами.
О чем, честно говоря, не могу судить правильно, потому что меня еще никогда
не били. Я немного труслива, когда дело касается физических разборок. Да и
вообще, любых разборок. Влезать в конфликты — это не мое. На меня стоит
только злобно посмотреть, и я готова все, то есть абсолютно все, что
говорила когда-нибудь в своей жизни, взять обратно.
Вот самое брутальное, что я сделала другому человеку: когда мне было
одиннадцать лет, я в приступе гнева бросила мокрую губку в ненавистную
одноклассницу. В то время я не только плохо бросала, но и плохо целилась,
чему, впрочем, так никогда и не смогла научиться. Губка пролетела в
нескольких метрах от моего врага и попала в лицо лучшей подруги, отчего наша
дружба тут же и кончилась.
Я с отвращением щурюсь на солнце, которое неизвестно откуда светит мне прямо
в лицо, и бросаю хмурый взгляд на свое истерзанное тело.
Ничего удивительного. Конечно, довольно практично что из-за небольшого роста
меня можно уложить спать почти где угодно. Я способна задремать в
малюсенькой нише, в тесном кресле... Но если я могу спать почти везде, это
еще не означает, что везде я сплю хорошо.
Сейчас, например, я лежу, измученная болью, на заднем сиденье своего
автомобиля. Слегка прикрытая купальным полотенцем. Голова самым неудобным
образом лежит на пакете с книгами. На ногах уютно устроилась мисс Марпл, но
это даже хорошо, потому что ног я не чувствую, а если бы чувствовала, то они
бы, конечно, болели.
Постепенно вспоминаю последние часы прошедшей ночи. В своем небесно-голубом
кабриолете я покатила на стоянку перед ночным рестораном в деревне Кампен.
Подвела губы, подкрасила ресницы и в сопровождении Марпл отправилась
праздновать свой день рождения. Несколько мужчин приятной наружности не
бросились ко мне, что меня огорчило, но по причине не существующего больше
чувства собственного достоинства по-настоящему не оскорбило.
Лишь около двух часов я увидела знакомое лицо: жену Юлиуса Шмитта. Как ее
зовут? Рената? Петра? Моника? Я незаметно за ней наблюдала. Как раз тот тип
женщин, чье имя не запомнишь. Бедная женщина. Пару секунд она смотрела прямо
на меня. Сейчас она подойдет и начнет жаловаться. Только этого мне не
хватало. При всей женской солидарности этого не надо. Я уже собралась
отвернуться и демонстративно посмотреть в окно, но тут она отвернулась и
посмотрела в окно. Она меня не узнала. Какая наглость! Больше всего мне
хотелось подойти к ней и сказать, что я не собираюсь ей навязываться, потому
что вообще не могу вспомнить, как ее зовут.
Но, присмотревшись, я увидела, что ей и без моих выступлений плохо. Она
выглядела невероятно одинокой. Возможно, как и я. Пила джин тоник, как и я.
Ходила туда сюда по танцплощадке. Одна. Эта полная дама. С толстым носом,
похожая на своего мужа, который собирался начать новую жизнь. Без нее.
Она увлеченно танцевала под песню Глории Гейнор, под которую любят танцевать
все страдающие женщины. И те, кто подпевает громче всех, — самые
несчастные. Я не танцевала, но тихо подпевала себе под нос:
Я считала.
Когда я уходила, она все еще танцевала. Рената, Петра или Моника Шмитт.
Женщина, чье имя не запомнишь, а фамилия принадлежит ее мужу.
Мне было жаль нас обеих.
Я пошла к машине, положила голову на пластиковый пакет с книжками, а руку на
мягкую шерсть мисс Марпл. И заснула.
Это номер Ингеборг Химмельрайх. Оставьте свое сообщение после звукового
сигнала, и я вам перезвоню. Пииип
.
Ибо, это куколка. Жаль, что тебя нет. В Химмельрайх я уже звонила, но я
знаю, что сегодня ты дома. Хотела сказать тебе, что еду в Гамбург. Я пока на
острове, но уже встала в очередь на паром. Звоню из телефонной будки с
вокзала, потому что мобильник сел. Можем мы увидеться сегодня вечером? Тогда
я наконец расскажу, что произошло. Попробую позвонить тебе еще раз, когда
буду в Гамбурге. Пока, до встречи
.
Я наотвлекалась досыта. Пора с этим кончать. Я еду домой, чтобы
воспользоваться классическими, испытанными методами преодоления проблем:
вино, подруга и пение. Выпью ледяной коктейль Кави ди Кави на террасе.
Изображу перед любимой Ингеборг весь долгий путь моих страданий. Под нежное
сопровождение
The only one
Лайонела Ричи. У него голос, как ванильный
сироп.
А когда Ибо узнает страшную, ужасную правду, я буду много плакать. А она
будет долго гладить меня по голове, все поймет и, надеюсь, скажет:
Теперь я могу тебе сказать. Этот Филипп мне с самого начала не нравился
.
Или:
Ты можешь его только пожалеть, куколка, парень испортил себе жизнь
.
Или:
Теперь прекрати реветь и давай поговорим о главном: о мести
.
В отличие от меня Ингеборг — потрясающая, изобретательная мстительница. Она
из Остфрисланда. Все время забываю название места, в любом случае, где-то за
Эмденом. Помимо регулярных визитов к родителям, Ибо обязательно наезжает к
себе в городок раз в году, где-то между Пасхой и Троицей, чтобы
поупражняться в возмездии. Последний раз она взяла с собой и меня, и, должна
сказать, я не узнала свою прагматичную подругу, и редко когда случалось мне
испытать столько удовольствия за одну ночь.
Сначала мы тусовались на деревенской дискотеке с сакраментальным названием
Number One
. Там я увидела прически, которые, как я считала, давно
запрещены. Дышать было почти невозможно из-за огромного количества людей в
кожаной одежде.
Я едва поверила своим глазам, увидев на стоянке красный фольксваген
Сирокко
с головой тигра, аэрографом нарисованной на капоте.
Это Гвидо
, — сказала Ибо.
Ты что, с ним тоже спала?
Ммммм. Возможно. Здесь не так уж много подходящих мужиков. Если девушка
хочет набраться опыта, приходится брать, что есть
.
Понимаю
. Я стыдливо умолкла.
На дискотеке я снова попала впросак, указав на какого-то верзилу и хихикая в
моей самой мерзкой манере:
Посмотри, какой оригинал, вылитый Златко, только
на три номера глупее
Это Слободан. Мы его называем Слобби Лонг Лонг. Сама понимаешь почему. В
мое время он был очень востребован, с ним я потеряла невинность
.
Слоби Лонг Лонг? Ингеборг Химмельрайх, ты мне об этом не рассказывала.
Похоже, ты с самого начала взялась за дело с размахом
.
Я смеялась до слез. Мои собственные шутки я считаю ужасно смешными, особенно
когда они были такими вульгарными.
Где-то около двух часов Ибо решила, что пришло время мстить. Мы уехали с
дискотеки, но через пять минут на темной деревенской улице она приказала мне
остановиться.
Тебе необязательно идти со мной, если не хочешь
.
Я испуганно посмотрела на нее. Во что я влезла? В тысячелетнюю
остфризландскую вендетту? Может, будут раненые?
Я с тобой
.
Тогда вперед
.
Она сунула мне в руку тяжелую сумку, и я пошла за ней к кирпичному дому с
табличкой
Пансион Лаутеншлегер
. Ибо достала из кармана баллончик с
красящим спреем и принялась замазывать табличку, пока прочесть ее стало
невозможно. И этак небрежно, как будто всю жизнь только этим и занималась.
Ты берешь на себя входную дверь. Я — окна и садовую мебель
, —
прошептала она.
Ибо, а что я должна?..
Яйца. — Она указала на сумку у меня в руке. — А когда закончишь,
быстро дуй отсюда. У Майке чуткий сон в это время
.
Что? Кто? Ибо?!
Но Ибо уже принялась за дело. Яйца полетели в окна одно за другим. Смачное
хлюпанье обостряло абсурд ситуации: две процветающие бизнес-леди, одна из
которых совершенно не умеет целиться, в три часа ночи забрасывают яйцами какой-
то остфризландский пансион.
Когда мое яйцо по ошибке разбилось об одно из верхних окон, в доме зажегся
свет.
Черт
, — зашипела Ибо.
Мы понеслись обратно к машине; сзади раздался женский вопль:
Лудгер! Яйца!
Опять яйца!
Через пару километров я набрала скорость. Мы хохотали до слез.
Ибо, что это было?
Она включила свет, взяла с заднего сиденья газету
Остфризише Ландцайтунг
за прошлый год. Одна заметка была обведена красным:
СНОВА ЯИЧНАЯ АТАКА НА ПАНСИОН
ЛАУТЕНШЛЕГЕР
Нынешней ночью пансион
Лаутеншлегер
стал жертвой вандалов. Фасад был
забросан яйцами, а вывеска с именем владельца закрашена черной краской.
Лудгер и Майке Лаутеншлегер не могут найти объяснения, почему уже девять лет
они становятся жертвами этой атаки. Преступник или преступница остались
неизвестными.
Девять лет?
Я уставилась на Ингеборг, а рот специально оставила открытым,
чтобы тем самым подчеркнуть мое крайнее удивление.
С этой ночи — десять
.
Что эта Майке тебе сделала?
Десять лет назад я уехала отсюда, потому что нашла работу в Гамбурге.
Лудгер хотел ехать со мной. Но не поехал. Он женился на Майке и получил в
приданое пансион ее родителей
.
И ты до сих пор переживаешь? Спустя десять лет? Неужели он заслужил такую
любовь?
Да что ты, через три месяца я завела себе другого, который был гораздо
лучше, чем этот Лудгер. Но кто плохо со мной обошелся, заслуживает
наказания. И потом, это уже стало привычкой. Как будто зажигаешь пасхальные
свечи или развешиваешь рождественские украшения. Я каждый год приезжаю и
бросаю яйца. Можешь считать это смешным, но мне становится хорошо. Моя
самооценка повышается, и я чувствую себя снова юной
.
Я вовсе не считаю это смешным. И честно говоря, тоже чувствую себя как
никогда юной
.
Правда?
Мммм. Как будто мне тринадцать. Большое тебе спасибо, фрау Химмельрайх, ты
самая потрясающая мстительница за всех обманутых женщин
.
Той же ночью мы вернулись в Гамбург. Рассказывали истории из своей юности. О
любовных переживаниях, о беспомощном сексе, о контрольных по математике, о
путешествиях в Португалию, о влюбленности в юношей, которые брились хотя бы
раз в неделю.
Эта была чудесная ночь.
Ну и времена!
Все стоят. Намертво.
Ни единого метра за последние десять минут. Наверняка, часа за два до этого
какая-нибудь дамочка тридцати с лишним лет в
пассате Комбис
и наклейкой
Я
торможу и перед животными
на капоте попыталась обогнать грузовик, потратила
на это полчаса и устроила километровую пробку.
Чего я совершенно не переношу, так это пробок на дорогах. Еле ползущий
транспорт — еще куда ни шло, потому что какое-то движение все же есть. Но
когда все тупо стоят на одном месте, мое терпение подвергается чрезмерному,
невозможному испытанию.
Мотор выключен. Я считаю, что выключить мотор на автобане — равносильно
походу в ресторан для гурманов с вывихом нижней челюсти.
Рядом со мной некто в форде разворачивает бутерброд с ветчиной. Как здорово,
что еще используют специальную бумагу для бутерброда. Как раньше, в школе на
большой перемене. Серый хлеб с ветчиной. Иногда с шоколадной пастой. Давно
это было.
Господи, ничего лучше в голову не приходит? Бутерброд с ветчиной в
специальной бумаге. Давно уже меня не посещали столь скучные мысли. Я
скучаю, поэтому в голову приходят скучные вещи. Мне очень жарко. И так как
мой мобильный телефон сдох, я не могу позвонить Ибо и спросить, что нового.
Филипп объявлялся или нет? Вдруг он все еще меня ищет? Несчастен ли он без
меня? Хочет ли вернуть? Любит ли меня, несмотря ни на что? Жалеет ли обо
мне?
Что мне с того, если ему жаль? Ничто не изменится. Потому что вещи такие,
какие они есть.
Пожиратель бутербродов с ветчиной улыбается мне. Я не улыбаюсь в ответ.
Только в его возрасте можно испачкаться бутербродом и строить глазки
девушке, стоящей рядом с ним в пробке. Но не мне. Я бы с удовольствием вышла
из машины и, приветливо улыбаясь, налила ему литр молока в вентилятор.
Молоко плюс японский рыбный соус — и в кабине будет вонять, как в
свинарнике, причем долго
, — раскрыла мне рецепт Ибо. Я не стала
доискиваться, откуда ей это известно. Рада, что она мой друг, а не враг.
Я бы тоже не прочь стать такой, кого никто не хочет видеть своим врагом.
Надо поработать как следует над своим пугающим имиджем. Что, если угрожающе
посмотреть на господина бутерброда? Пытаюсь презрительно вскинуть бровь. Но
этот гад только приободряется и вдобавок к своей улыбке еще и задорно машет
мне рукой. Если не ошибаюсь, на пальце у него обручальное кольцо. Ничто в
моих глазах так не дискредитирует мужчину, как заигрывание с кольцом на
пальце.
Нет, такая свобода не доставляет никакого удовольствия. Я с отвращением
отворачиваюсь. Сексуально озабоченный студент-юрист с махровым постельным
бельем и женатый водитель форда с бутербродами с ветчиной — вот те мужчины,
что отныне ожидают меня на пути.
Но я, собственно говоря, не хочу возвращаться в прошлое. Не хочу, как когда-
то, что-то доказывать, прикидываться умнее или глупее, чем я есть, в
зависимости от мужчины, которого собираюсь развлекать. Не хочу больше кивать
с заинтересованным видом и спрашивать
Неужели?
, когда какой-нибудь
придурок рассказывает мне о своем карьерном росте, о том, как он стал
руководителем филиала фирмы. Не хочу снова торчать в барах, которые сегодня
называются даже не барами, а лаундложами, и оценивающе приглядываться к
наличному мужскому контингенту. Прямо как перед турецким овощным ларьком,
когда никак не можешь решить, достаточно ли спелый авокадо и сладкая ли на
твой вкус клубника. Нет, сформулировано некорректно. Конечно же, и в
последние два года я всегда оценивающе осматривала мужчин в барах. Но при
этом меня не покидало приятное и успокаивающее сознание, что дома меня ждет
он, тот, кто нравится мне в тысячу раз больше, чем любой из тех, кого я
видела до сих пор.
Какие чудесные ощущения: вот ты тихо, чтобы не разбудить его, открываешь
входную дверь. Крадешься на цыпочках в ванную, чтобы почистить зубы и смыть
макияж, потому что давно известно: снятие макияжа перед сном — гарантия
здоровой и чистой кожи до преклонных лет. Твои волосы, твое платье пропахли
дымом сигарет, ты пила вино, немного флиртовала и вместе со своей лучшей
подругой делала вид, что ты семнадцатилетняя, стройная и очень
небезразличная к чужим поцелуям. Смотрела на светловолосых мужчин дольше,
чем нужно, и хихикала, как подросток, когда они предлагали тебе выпить. Ты
играла в игру, в которой не могла проиграть, делала вид, будто ты еще в
поиске, хотя давно уже нашла свое сокровище. Посылала мужчинам двусмысленные
улыбочки. И произвела впечатление на многих, потому что ни на кого не хотела
производить впечатление.
А потом ты приходишь домой, поздним вечером, когда всякое еще может
случиться, надеваешь пижаму, пахнущую
Ленором
. Заползаешь под одеяло.
Которое он взбил для тебя. И задерживаешь дыхание, чтобы услышать его
дыхание. Дыхание спящего. Равномерное и глубокое. То и дело он чуть
всхрапывает, и этот звук так трогает твое сердце, что слезы наворачиваются
на глаза. И ты громко шуршишь одеялом, слегка кашляешь, подвигаешь свою ногу
поближе к нему, чтобы вполне ощутимо, но нежно потереться об него, чтобы
потом утверждать, что ты шевелилась исключительно во сне. Потому что тогда
он наполовину проснется, и произойдет нечто чудесное: он обнимет тебя,
притянет к себе, на свою сторону, в свои объятия, на свою не очень волосатую
грудь, самое прекрасное место на земле, буркнет что-то неразборчивое, не
имеющее смысла, но очень, очень нежное, и прижмется щекой к маленькой,
всегда теплой и душистой ложбинке между твоей шеей и плечом и снова заснет.
И слегка захрапит. И ты чувствуешь себя дома, укрытой от всех болезней, от
всех невзгод, свободной от всех забот — как бывало в детстве, когда вечерами
мама сидела у тебя на постели и читала вслух
Белоснежку
и оставляла
включенным ночник, пока ты не заснешь, и спускалась в кухню.
Нет ничего лучше, чем любовь. И это так.
Сочные зауерландские сардельки. Браво. После того как с полдюжины водителей
передо мной решили больше не ждать и отправились искать объезд, я оказалась
позади высоченного, как дом, грузовика с надписью
Сочные сардельки
. Под
ней — очень реалистичный портрет груза. Омерзительно! Когда вместо голода у
тебя горе, худшего места для стоянки не придумать.
Грузовик регулярно выплевывает толстое черное вонючее облако из выхлопной
трубы прямо мне в воздухозаборник. Я дышу выхлопами, стою без движения в
пробке, потеряла счастье своей жизни и потею в тени колбасного грузовика.
Если мне срочно не придет в голову что-нибудь, отчего я взбодрюсь, то моя
депрессия, возможно, превратится в агрессию, и я нападу не только на
бутерброд с ветчиной со мной рядом, но и на сочную колбасу впереди, а это
грозит штрафом. Чтобы убить время, но, главное, чтобы убежать от мрачных
мыслей, которых иначе не миновать, я читаю вслух единственное стихотворение,
которое помню наизусть. Генрих Гейне. Всегда трогает за сердце.
Но не утешает. Потому что сердцу моему больше не мило ничто. Что за
проклятое, проклятое дерьмо!
Отличная идея. В течение трех минут надо привести десять веских причин,
почему так замечательно быть одной. Почему одиночество — это состояние, к
которому нужно стремиться. Почему сегодня праздничный день. Почему и через
десять лет я буду охотно вспоминать этот день. День, когда Амелия куколка
Штурм вернула себе свободу.
Наконец!
Одна!
Ура!
Вот список самых лучших причин, которые сразу же пришли мне на ум.
..........
..........
Проклятье! Абсолютно ничего!
До вчерашнего дня, когда у меня еще были упорядоченные отношения с любимым
человеком, мне ежечасно приходили в голову двадцать причин, почему одинокой
быть лучше. Я сто раз в неделю подумывала о расставании. Это было моим
постоянным занятием и источником внутреннего волнения. Потому что я не
люблю, когда у меня все спокойно. И иногда я спрашивала себя, о чем бы могли
мы беседовать с Ингеборг вечерами после работы, если бы Филипп не подкидывал
мне столько интересных проблем.
О политике? Ибо достаточно хорошо в ней разбирается. Раньше она была
активным участником движения зеленых и даже приковывала себя куда-то в знак
протеста. Против чего протестовала, она сегодня точно не помнит, но это было
замечательно.
Когда она с сияющими глазами рассказывает о демонстрации в Брокдорфе, я
спрашиваю себя, на что я попусту потратила время, когда была молода и полна
сил и энергии. Тогда у меня еще нашлось бы время, чтобы решиться на что-то
не имеющее ко мне прямого отношения, к чему-нибудь себя приковать.
Но нет, политика — не мой конек. А с тех пор, как я лично познакомилась с
Ульрихом Викертом, я просто перестала понимать, как это люди смотрят новости
дня. Я вам говорю, если кто-то окажется на вечеринке неподалеку от Викерта и
услышит его заливистое ржание, того еще годы будет преследовать этот кошмар.
Гыыы хохохохо гыгыгы
. Приблизительно так. До сих пор при одном
воспоминании об этом по коже бегут мурашки.
Отношения между людьми и их разрушение — про это со мной можно рассуждать
подолгу и с пользой. Я хорошая слушательница, когда речь идет о любовных
переживаниях, о расставаниях, о сомнениях в любви как таковой и в конкретном
партнере. Нет такой проблемы, в которую я бы тут же не вникла. Ночами
напролет Ибо и я размышляли о наших любовных историях, анализируя
необдуманные высказывания и жесты, тактику возвращения чувства собственного
достоинства, партнера или мира в семье. Мы ворчали и жаловались на плохое
отношение и недостаток внимания к себе.
Я вспоминаю один знаменательный вечер с Ибо в кафе Химмельрайх. Давно уже
ушли последние посетители, мы заперли двери и сидели за нашим любимым
столиком у окна, между нами бутылка
Просекко
и переполненная пепельница. Я
была настроена миролюбиво, потому что Филипп неожиданно прислал мне красивый
весенний букет и вообще не было причин жаловаться. Бывают такие гармоничные
периоды, которые, если повезет, порой так же гармонично кончаются.
В тот вечер у Ибо было плохое настроение.
Что с тобой?
Конрад достает меня немыслимо. Тебе этого не понять
Опять?
Раньше ты говорила: все еще
.
Ибо, ты очень критично настроена
.
Не в моих правилах становиться на сторону мужчины и уж тем более не тогда,
когда этот мужчина готовит неприятность моей лучшей подруге. Но Конрада мне
было немного жаль. Он целых полгода пытался угодить Ибо.
Они познакомились в сауне гостиницы
Меридиан
. Ибо согласилась на
приглашение Конрада пойти в бар, выпить свежевыжатого сока. Поскольку на
обоих были купальные халаты, она не имела возможности сразу оценить его
манеру одеваться. Иначе сработала бы ее внутренняя система раннего
оповещения. А когда позже она заметила неприятную склонность Конрада к
баклажанного цвета рубашкам и ковбойским сапогам, было уже поздно.
Но это ни в коем случае не значит, что у Ибо хороший вкус. Просто его
отсутствие ничуть не мешает ей пылко осуждать промахи по части моды у
других. Она в ужас пришла, когда впервые увидела его одетым. И, как быстро
выяснилось, это было не единственное, что ей мешало.
Конрад и Ибо совершенно не подходили друг другу. Ибо любит спагетти. Конрад
предпочитал равиоли. Ибо очень любит — что странно для женщины — фильмы, где
много крови и много трупов. Конрад смотрел комедии. Ибо неряшлива, Конрад
нет. Конраду нравится Инго Аппельт. Ибо нет. Конрад спал до полудня, Ибо
жаворонок. Ни с какого боку они друг другу не подходили, и тем не менее какая-
то необъяснимая сила тянула их друг к другу.
Я им очарована, потому что он совершенно другой
, — говорила Ибо
вначале. Но через короткое время его непохожесть стала раздражать ее с
всевозрастающей силой. Собственно говоря — глупо пытаться быть приличным в
виде исключения. Конрад ничего не мог поделать с собой — до того у него с
Ибо были разные вкусы. Случается, что люди не подходят друг к другу, и в
этом никто не виноват. Но Ингеборг смотрела на вещи по-другому.
Знаешь, что он вчера сделал? Он среди дня опустил жалюзи, чтобы смотреть
Формулу-1, думал, что солнце будет ему мешать. Он не смог бы наслаждаться
гонками, если бы что-то все вр...
Закладка в соц.сетях
