Жанр: Любовные романы
Сердцеед
... он грубый, грязный, да еще и работает, чтобы
прокормить себя.
Пока Рафферти направлялся к своему грузовику и усаживался на водительское
сиденье, он не мог избавиться от образа Мишель, лежащей под ним. Он
представлял ее стройное обнаженное тело, ее светло-золотистые волосы,
разбросанные по подушке, пока он двигался на ней. В ответ на такую
провокационную картину он ощутил тяжесть в паху и чертыхнулся. К черту ее и
себя самого! Слишком много лет он потратил, наблюдая за ней, мечтая о ней,
желая ее. И в то же время он хотел отучить ее быть такой избалованной и
эгоистичной, таким снобом.
Она могла скрывать свою сущность от остальных, притворяясь доброй и
очаровательной. Все соседи, владельцы ранчо и окрестных ферм тесно общались,
каждый уик энд устраивали барбекю и приемы, на которых практически все
мужчины ели у Мишель из рук. Она танцевала, шутила и кокетничала с ними, но
с ним — никогда. Танцевала с любым, но только не с ним. Он наблюдал за ней,
потому что он был нормальным мужчиной со здоровым либидо. Джон не мог
запретить себе желать это гибкое, стройное тело, восхищаться ее сверкающей
улыбкой, даже если потом презирал себя за это. Он все бы отдал, чтобы этого
не было, но лишь один взгляд на Мишель наполнял его голодным желанием.
Другие мужчины тоже наблюдали за ней голодными глазами, включая Майка
Вебстера. Рафферти не думал, что сможет когда-нибудь простить ей то, что она
сделала Майку, брак которого был шатким еще прежде, чем Мишель ворвалась на
сцену со своим кокетством и сверкающим смехом. Майк мог сопротивляться ей,
он сразу оказался у ног Мишель, забыв о своей жене, об обязательствах...
Когда Мишель переметнулась на другого, Майк остался один на один с осколками
своей жизни. Молодой владелец ранчо разорился, и был вынужден продать ранчо
из-за урегулирования развода. Он был просто еще одной игрушкой Мишель,
разрушенной ее эгоизмом. Но это еще не все. Она умудрилась разорить даже
собственного отца. Даже когда у Лэнгли были серьезные финансовые
неприятности, он продолжал обеспечивать дорогой образ жизни Мишель. Ее отец
тонул все глубже в трясине долгов, а она все еще настаивала на том, чтобы
покупать шелка и драгоценности, а также проводить каникулы, катаясь на лыжах
в Сент Морице. Она, словно пиявка, цепко впивалась в каждого богатого
мужчину, попадающегося у нее на пути.
Мысль о том, что теперь и он станет таким мужчиной, приходила ему в голову с
тревожащим постоянством. Независимо от того, сердился, раздражался, или
чувствовал к ней отвращение, Джон не мог сопротивляться желанию обладать ей.
В Мишель было что-то, что против воли тянуло его к ней. Она роскошно
выглядела, восхитительно пахла, ее голос был мелодичен, и Джону до боли
хотел узнать, была ли ее кожа на ощупь такой же шелковистой, как он
представлял в мечтах. Ему хотелось погрузить ладони в ее золотистые волосы,
прикоснуться к пухлым мягким губам, провести пальцами по совершенной линии
скул, вдохнуть нежный аромат ее кожи, от которого все внутри него сжималось.
Джон вспомнил день, когда встретил ее впервые, вспомнил нежный аромат
дорогих духов, исходящий от ее волос и кожи. Она была слишком дорогой для
Майкла Вебстера, и слишком роскошной для того бедняги, за которого вышла
замуж. Даже для своего отца, Лэнгли Кэбота она оказалась слишком дорогой. И
Рафферти хотелось погрузиться во всю эту роскошь. Это был чистый и
примитивный инстинкт самца, реакция мужчины на красивую женщину.
Возможно, Мишель не замечала, что дразнит мужчин, но она определенно
посылала сигналы, которые заставляли мужчин слетаться к ней, как пчелы к
сладкому нектару.
Сейчас Мишель была одинока, но он знал, скоро она найдет себе нового
мужчину. Почему бы ему не стать этим мужчиной? Ему надоело неудовлетворенное
желание, вспыхивающее каждый раз, когда он смотрит на нее. Надоело
наблюдать, как она презрительно отворачивает от него свой маленький нос. Она
не сможет обвести его вокруг пальца, как привыкла это делать с мужчинами.
Это будет ценой, которую ей придется заплатить за любовь к дорогой жизни.
Рафферти сузил свои глаза от дождя, который начал падать на ветровое стекло,
думая о том, каким удовольствием будет власть над Мишель, зависящей от него
во всем, даже в том, что она ест, или что надевает...
Это было яростным, примитивным удовольствием. Он использует ее, чтобы
удовлетворить свою жгучую физическую потребность, но он ни за что не
позволит ей подобраться достаточно близко, чтобы затуманить его разум.
Он никогда раньше не платил женщине за удовольствие, никогда не был
покровителем, но если только так можно получить Мишель Кэбот, он сделает
это. Он никогда не хотел другую женщину так, как хотел ее.
Внезапно на землю обрушился сильный штормовой ветер, принесший пелену дождя,
хлынувшую на лобовое стекло, ухудшая видимость, не смотря на максимальные
усилия дворников. Порывы ветра бились о грузовик, и Джону требовались все
силы, чтобы ровно держать его на дороге. Видимость была настолько плохой,
что он чуть не пропустил поворот к ранчо Кэботов, хотя знал эти дороги как
свое собственное лицо.
Он был мрачным и раздраженным, когда подъехал к дому Кэботов, и его
отвращение возросло, когда он оглянулся вокруг. Даже через дождь, было
видно, что место пришло в упадок. Двор порос бурьяном, амбар и конюшни имели
несчастный вид, пустые и заброшенные. Пастбища, которые когда-то были усеяны
элитным брахманским рогатым скотом, были теперь пусты. Маленькое царство
распадалось на глазах у его королевы...
Хотя Джон подвел грузовик прямо к дому, дождь лил так сильно, что он промок
насквозь пока добежал до веранды. Он похлопал своей соломенной шляпой по
ноге, чтобы отряхнуть с нее воду. Джон поднял руку, чтобы постучать, но
дверь открылась, прежде чем он успел это сделать. На пороге стояла Мишель,
смотря на него с привычным презрением в холодных, зеленых глазах. Она
колебалась всего мгновение, как будто бы раздумывала, стоит ли пускать его в
дом, или поберечь ковер. Наконец она толкнула сетчатую дверь и резко
произнесла: — Входите.
Джон представил, как она внутренне сжимается от необходимости быть с ним
любезной из-за того, что должна ему сотню тысяч долларов.
Он прошел мимо, отметив, что она отодвинулась так, чтобы он не смог задеть
ее. Погоди, подумал он в ярости. Скоро он больше чем просто заденет эту
гордячку, он сделает то, черт возьми, что ей определенно понравится. Пусть
сейчас она воротит от него свой нос, но все изменится, когда она окажется
под ним голой, когда будет биться в экстазе, обхватив ногами его талию. Он
не хотел просто использовать ее тело. Ему было нужно ответное желание, он
хотел увидеть ее такой же жаждущей и одержимой, как и он. Это было бы верхом
справедливости, после всех мужчин, которых она использовала.
Он почти хотел, чтобы она нагрубила ему, чтобы у него был повод ненавидеть
ее. Принудить Мишель сделать то, что совершенно точно ей не понравится. Он
хотел ее, и все остальное было не важно, хотел чувствовать ее тепло и
нежность, хотел заставить ее отвечать ему тем же.
Но она не отбрила его своим едким языком, как обычно делала. Вместо этого
она сказала: — Пройдемте в папин кабинет, — и повела за собой по
холлу, оставляя за собой дразнящий аромат духов. Она выглядела недотрогой в
строгих белых брюках и белой шелковой блузке, нежно облегающих ее
соблазнительную фигуру, но ему все равно нестерпимо хотелось коснуться ее.
Блестящие светло-золотистые волосы были откинуты назад и сколоты на затылке
широкой золотой заколкой. Утонченная безукоризненность Мишель была прямой
противоположностью его собственному грубому внешнему виду, и он задался
вопросом, что бы она сделала, если бы он дотронулся до нее, притянул к себе,
намочив и запачкав ее шелковую блузку. Он был грязным, потным, воняющим
скотом и лошадьми, да еще и мокрым в придачу. Скорей всего, не было и шанса,
что она позволит ему это прикосновение. — Присаживайтесь, —
сказала она, показывая рукой на одно из кожаных кресел в кабинете. —
Думаю, вы знаете, почему я позвонила.
Выражение его лица стало еще более саркастическим. — Думаю, знаю.
— Я нашла документ о ссуде, когда разбирала папины бумаги позапрошлой
ночью. Я не хочу, чтобы вы думали, будто я пытаюсь увиливать от оплаты, но у
меня сейчас нет денег... — Не тратьте зря мое время, —
посоветовал Джон, резко прерывая ее.
Мишель пристально посмотрела на него. Он не сел на предложенное кресло и
стоял слишком близко, возвышаясь над ней. Взгляд его черных глаз вызывал у
нее дрожь. — Что? — Это отговорки, и я не собираюсь тратить
время на ваши выдуманные оправдания. Я знаю, что вы собираетесь предложить,
и согласен. Я давно хочу забраться в ваши штаны, голубушка. Только не
обольщайтесь, надеясь отделаться потрахавшись пару раз по-быстрому. Так не
выйдет. Я собираюсь полностью оправдать свои затраты.
Глава 2
Мишель словно окаменела от его слов, краска отхлынула от ее лица, и оно
стало белее снега. Его внешность, рост, мускулатура, запах его сильного тела
смущали ее, а смысл его слов ускользал от затуманенного сознания. Он был
слишком близко! Но вот, наконец, его слова выстроились по порядку, и
значение произнесенной им фразы изо всех сил хлестнула Мишель по лицу.
Паника и ярость уступили место шоку. Она отодвинулась от него и прошептала:
— Это что, шутка?
Его слова были отвратительными, жестокими. Сейчас она не могла себе
позволить даже ответить на это оскорбление. Ей нужны его помощь,
сотрудничество, если она хочет спасти ранчо, но гордость все же одержала
верх. Мишель почувствовала, как внутри все застыло, подбородок задрался
вверх. Она понимала, что играет с огнем. Рафферти и при более благоприятных
обстоятельствах не стоило бросать вызов.
Джон выглядел безразличным, и, тем не менее, его глаза прищурились, наблюдая
за нею. Мишель чувствовала, что он из последних сил контролирует себя, чтобы
не сдвинуться с места. — Похоже, что я шучу? — Спросил он обманчиво
мягким, и тем не менее опасным как кинжал тоном. — При вас всегда был
какой-нибудь сосунок, который содержал вас, исполнял ваши прихоти. Почему бы
и мне не попробовать? Правда, у вас вряд ли получится манипулировать мной,
как другими бедолагами, но вряд ли сейчас у вас есть возможность быть
слишком разборчивой. — Что
Вы знаете о
разборчивости? — Мишель побледнела еще сильнее, продолжая отступать
назад. Джон приблизился к ней почти вплотную, так что она могла ощущать его
дыхание на своей коже.
У него было очень много женщин, Мишель даже не хотела думать насколько
много, потому что размышление об этом глубоко внутри причиняло острую боль.
Те другие женщины тоже чувствовали эту беспомощность, вызванную его горячим
телом, и неуемной сексуальностью? Она не могла управлять своими инстинктами
и ответом собственного тела на него. Она всегда ощущала слабость, там, где
дело касалось Рафферти, и именно это пугало ее, заставляло бороться с ним
все эти годы. Она просто не могла позволить себе оказаться в одном ряду со
всеми его любовницами, позволить ему использовать себя подобно жеребцу,
покрывающему кобылу. Это слишком много значило бы для нее, и слишком мало
для Джона Рафферти. — Прекратите пятиться назад, — услышала она
его голос, мягкий, как прикосновение бархата.
Эту интонацию он использует ночью
— неожиданно, эта мысль пришла в
голову Мишель, и в ее голове помимо воли пронеслась картина: вот Джон
накрывает обнаженное женское тело своим, поджарым, сильным телом, и шепчет
ей на ухо неприличные вещи. Рафферти вряд ли был утонченным любовником. Он
был сильным, почти диким, разрушающим любые женские барьеры и штучки. Мишель
из последний сил заставила свое воображение уняться, отвернувшись от своего
собеседника.
Когда Мишель отвернулась от него, Джона захлестнула волна гнева. Она
отвернулась с таким видом, словно ей было противно смотреть на него, словно
сама идея разделить с ним постель вызывала у этой выскочки тошноту. Кипя
гневом, он обошел стол, и, схватив Мишель за руки, притянул к себе. Но, даже
будучи в бешенстве, он мог думать сейчас только о том, что впервые касается
ее, ощущает в своих руках ее мягкое хрупкое тело. Его руки еще сильнее
прижали Мишель к себе, пальцы ныли от желания задержаться в таком положении
подольше, изучить, потрогать, погладить. Желание обладать ею вернулось
снова, возобладав над гневом. — Нечего задирать нос и строить из себя
Ледяную принцессу
, — произнес он хрипло. — Ваше маленькое
королевство развалилось ко всем чертям, детка, если вы случайно этого не
заметили. Ваши бывшие приятели отвернулись от вас, когда узнали, что денежек
больше нет. Уверен, они и не подумали предложить вам помощь, не так ли?
Мишель выпрямилась и попыталась отстраниться. — Я не просила их о
помощи! — Выкрикнула она. — Я не хочу ничьей помощи, и меньше всего,
Вашей! — Почему? Он слегка встряхнул Мишель, его
глаза были сужены и пылали гневом. — Я могу себе позволить вас, детка.
— Я не продаюсь!
Мишель попыталась отступить, но не смогла даже пошевелиться, ей не
справиться с его стальными мышцами. — А меня не интересует покупка,
— пробормотал Джон, опуская голову. — Всего лишь аренда, на некоторое
время.
Из горла Мишель вырвался протестующий крик, она еще раз попыталась вырваться
из его рук, но Джон запустил руку в ее волосы, захватил их в кулак и
притянул к своему лицу. Она увидела темные зрачки его глаз, пылающие
неутолимой жаждой, и задрожала, словно испуганное животное. Ее ресницы
затрепетали, глаза закрылись, когда она прижалась к нему, сдаваясь. Много
лет она мечтала о его поцелуе, о том каким он будет на вкус, представляла
прикосновение его губ: будут ли они мягкими и нежными, или жесткими и
требовательными. Наслаждение взорвалось в ней подобно шаровой молнии,
заполняя с ног до головы горячей лавой.
Теперь она знала. Теперь она знала теплый, пьянящий вкус его поцелуя,
твердость его губ, настойчивые движения языка, входящего в ее рот. Так или
иначе, ее руки сейчас обнимали плечи Джона, цеплялись за влажную ткань его
рубашки, стараясь прикоснуться к твердому обнаженному телу. Она прижималась
к нему, а он еще крепче стискивал ее сильными руками, и целовал глубоко и
страстно, снова и снова. Мишель не чувствовала того, что одежда его была
влажной, только жар и твердость, и смутно понимала, что если сейчас сама не
прекратит это безумие,
он точно не остановится. Она не
хотела останавливаться. Сегодня все преграды, что она возводила внутри себя,
разрушились. Ей хотелось просто лежать рядом с Джоном, и наслаждаться
прикосновениями его рук и губ. Мишель знала теперь, каким восхитительным это
было бы, но также она твердо знала, что не должна допустить этого. Ее
чувства к Рафферти были настолько сильными, что пугали. Он пугал ее.
Отношения с ним значили для Мишель слишком много, и она знала, что когда
пришел бы момент расставания, она просто не смогла бы этого вынести.
Поэтому, со дня их знакомства она старалась держаться от Джона Рафферти
подальше.
Собрав последние остатки воли, Мишель прервала поцелуй, и, положив руки ему
на плечи, оттолкнула. Она знала, что ей не хватит физической силы, чтобы
справиться с ним, и когда он отстранился, поняла, что это был его
собственный выбор. Он наблюдал за ней, ожидая ее решения. В комнате повисла
тишина, Мишель изо всех сил пыталась вернуть себе самообладание под его
пристальным взглядом. Она чувствовала, что ситуация вышла из под контроля. В
течение десяти лет она тщательно взращивала враждебность между ними, боясь,
что он узнает о ее истинных чувствах к нему. Слишком часто она наблюдала за
женщинами, влюбленными в Джона Рафферти, за тем как загорался их взгляд,
стоило им только увидеть его, как он ухаживал за ними, но потом бросал и
находил себе новый сексуальный объект, и блеск в глазах брошенных женщин
сменялся болью, тоской и пустотой. Теперь он смотрел на нее, как на новую
игрушку для секса, именно этого все эти годы Мишель старалась избежать. Она
не хотела, чтобы Рафферти видел в ней женщину, не хотела присоединиться к
той шеренге женщин, которых он использовал и оставил. Тем более сейчас,
когда у нее и без того достаточно проблем, не хватало еще добавить к ним
разбитое сердце, а Джон Рафферти был ходячей головной болью для всего
женского пола. Она и так на пределе, больше ударов ей не вынести, ни
эмоциональных, ни материальных.
Пристальный взгляд Рафферти жег ее с черным огнем, скользя медленно по телу,
будто измеряя ее груди, бедра, ноги, прикидывая, подойдут ли они ему,
доставят ли удовольствие. Он никогда не смотрел на нее так прежде, и это
одновременно было приятно и пугало Мишель. В его глазах был секс. В своем
воображении он уже был в ней, пробовал ее на вкус, трогал ее, доставлял ей
удовольствие. Это был взгляд, которому мало женщин могли сопротивляться, он
был полон бессовестной сексуальности, чувственного опыта и высокомерной
уверенности, что нет женщины, которая устоит перед ним. Он хотел ее, и
собирался получить то, что хочет. Но Мишель не могла позволить этому
случиться. Вся ее жизнь прошла, словно в тюрьме из шелка. Сначала ее душил
своим обожанием отец, затем Роджер Бэкмен, ее муж, от чьей одержимой
ревности она еле выжила. Впервые в жизни она была одна, отвечала сама за
себя и находила в этом множество преимуществ. Потерпит она поражение, или
преуспеет, теперь Мишель будет отвечать за себя сама, не обращаясь ни к кому
за помощью. Она видела Джона насквозь: он хотел ее, но он не любил, и даже
не уважал ее. Он считал ее бесполезным паразитом, живущим за счет мужчин.
Медленно, словно ее мышцы болели, она отошла от Джона и села за стол,
наклонив голову, таким образом, чтобы он не мог видеть ее лицо. Снова,
гордость и привычка пришли на помощь; ее голос был спокоен и холоден, когда
Мишель произнесла: — Как я уже сказала, у меня нет денег, чтобы
вернуть вам долг прямо сейчас, и я понимаю, что этот долг давно просрочен.
Решение зависит от Вас. — Я уже сделал свое предложение, —
прервал ее Джон, его глаза угрожающе сузились. Он подошел к столу,
облокотившись бедром о стол так, что оно почти касалось ее руки. Мишель
сглотнула, почувствовав, как пересохло у нее во рту, стараясь не смотреть на
сильные, прикрытые хлопчатобумажной тканью мускулы. Тогда он наклонился к ее
лицу, и это было еще хуже, потому что его торс приблизился к ней, заставив
откинуться назад на стуле. — Все, что вам нужно сделать, это
прекратить свои игры и перестать притворяться, что вам не понравилось то,
что сейчас происходило между нами.
Мишель сделала вид, что не слышит его слов. — Если вам нужна
немедленная выплата кредита, я должна буду продать оставшийся скот, чтобы
выручить деньги, но мне хотелось бы избежать этого. Я рассчитываю продать
скот, чтобы держать ранчо на плаву. Я могу продать часть земли, чтобы
достать деньги, но это, конечно, займет больше времени. Я не могу обещать
деньги даже через шесть месяцев, это зависит от того, как быстро я смогу
найти покупателя.
Мишель задержала дыхание, ожидая его ответ. Продажа части земли была
единственной возможностью, которую она видела, но это зависело от того,
готов ли он ждать. Рафферти медленно выпрямился, его темные брови, сошлись
на переносице, словно она опять разозлила его. — Стоп, детка, давай
еще раз по порядку. Что ты имела в виду, сказав
ранчо на плаву
? Ранчо
больше нет. — Вы ошибаетесь.
В голосе Мишель звучало отчаянное упрямство. — У меня все еще осталось
немного скота. — Где?
Джон не верил ей, это было очевидно. — На южном пастбище. Забор с
восточной стороны нуждается в ремонте, и я не могу...
Мишель запнулась, увидев, как его лицо темнеет от гнева. Почему это его так
разозлило? Их земли граничат главным образом на севере, и его табунам ничего
не угрожает. — Хм, а можно еще вопрос? — Спросил Джон, еще больше
свирепея. — Кто, интересно знать, работает с этим стадом?
Вот оно что. Он не верит ей, потому что знает: на ранчо не осталось ни
одного наемного работника. Мишель вздернула подбородок, бросив на него
гордый вызывающий взгляд. — Я.
Конечно, он не ожидал от нее такого. По мнению Рафферти, меньше всего Мишель
была приспособлена к работе на ранчо. Джон провел по ней взглядом, сверху
донизу, и его брови, удивленно поднялись. Она понимала, что он видит
преднамеренно созданный сегодня образ
Золотой девочки
. Ногти на руках и
ногах покрыты светло сиреневым лаком, белые сандалии на высоких каблуках,
белые льняные штаны и белую шелковую рубашку, влажную, после их объятий.
Неожиданно Мишель поняла, что ее одежда по-настоящему мокрая, и против воли
краска залила ее лицо. Но она не позволит ему заметить ее смущение,
подбородок Мишель задрался еще выше, и она с вызовом посмотрела на него.
— Отлично, — сказал Джон, растягивая слова. — А теперь я хочу
посмотреть на ваши руки.
Руки Мишель инстинктивно сжались в кулаки, ее взгляд впился в Рафферти.
— Зачем?
Он двигался слишком быстро, и прежде чем Мишель успела отскочить, поймал ее
запястья и притянул их к себе. Она отступила, отстраняясь, чтобы избежать
его прикосновений, но он просто разжал ее руку, открыл ее пальцы, и повернул
к свету. Его лицо было бесстрастным, в течение минуты, пока он разглядывал
ее. Потом он схватил другую руку, и тоже внимательно осмотрел. Он нежно
провел подушечками пальцев по царапинам и вздувшимся натертым мозолям. Губы
Мишель были упрямо сжаты, лицо выражало безразличие к происходящему. Она не
стыдилась своих рук, работа неизбежно оставляет не слишком красивые следы на
человеческой плоти. Тяжелый труд был для нее благом, помогая забыть гораздо
более болезненные раны. И все же, ей было больно оттого, что Джон увидел
следы этого труда. Он словно раздел ее донага, заглянул в самую душу. Ей не
хотелось, чтобы хоть кто-то так много знал о ней, ей был не нужен его
неизвестно откуда взявшийся интерес к ее персоне. Ей не нужна жалость, и
меньше всего она хотела, чтобы Джон Рафферти изменил свое мнение о ней.
Сейчас он пристально изучал ее, потемневший взгляд долго скользил по
застывшему лицу и упрямо вздернутому подбородку. Все инстинкты
самосохранения в голове Мишель отчаянно били тревогу. Слишком поздно!
Возможно, слишком поздно стало с того момента, когда он ступил на ранчо
Кэботов. Мишель с самого начала ощутила в нем напряженное ожидание, которое
он до поры контролировал, но она приняла это за его обычную враждебность.
Рафферти не привык ждать женщину, которую хотел, а Мишель ускользала от него
в течение десяти лет. Единственное время, когда она была по настоящему
неуязвимой перед его чарами, было время ее короткого брака. Да и расстояние
между Филадельфией и центральной Флоридой измерялось не только в милях: это
было расстояние между совершенно разными образами жизни, положением в
обществе. Но теперь Мишель вернулась в пределы досягаемости, и на сей раз,
она уязвима. Она одинока, сломлена, и она должна ему сто тысяч долларов. Он,
вероятно, ожидал, что это будет легко. — Вы не должны работать на
ранчо в одиночку, — сказал Джон, и его глубокий голос прозвучал еще
более проникновенно, чем обычно.
Он все еще держал ее за руки, и его грубые большие пальцы ласково гладили ее
ранки и волдыри. Мишель поняла, что он никогда не причинит ей боль; он
держал ее против ее желания, но контролировал свою силу. Его прикосновения
был нежными, но она знала, даже не испытав это, что не будет в состоянии
отстраниться, пока он сам не позволит ей. Единственной защитой Мишель
оставалась насмешка, которую она использовала с самого начала их знакомства.
Она послала ему ослепительную, небрежную улыбку. — Боюсь, что мне
ничего другого не остается. Вы сами так мило напомнили мне о том, что все
мои бывшие приятели бросили меня.
Его верхняя губа искривилась с презрением к тем "друзьям". Он никогда не
любил скучающих и праздных богачей. — Вы можете переехать ко мне.
Мишель снова ослепительно и надменно улыбнулась, зная, как ненавистна ему
эта улыбка из арсенала
Золотой девочки
: — Но, это заняло бы слишком
много времени, чтобы полностью погасить мой долг в сто тысяч, тем милым
способом, который вы так любезно мне предлагаете, не так ли? Боюсь, вам это
наскучит гораздо быстрее. Интересно, сколько берет хорошая проститутка за
одну ночь? Сотню долларов? Даже если бы я расплачивалась с вами по три раза
на дню, это заняло бы целый год!
Горячая, темная ярость загорелась во взгляде Рафферти. Он отпустил ее руки,
но только чтобы схватить за плечи.
...Закладка в соц.сетях
