Жанр: Любовные романы
Крутая парочка
...кать?
— Твоя мать не хотела...
— Я все это знаю. Не тратьте слов на объяснения, будто мама не хотела
неприятностей. Она была сломленной женщиной. Но вы!..
Уайетт отвел взгляд. Ему было нечего сказать.
— Все дело в том, что мой отец был копом, — продолжала
Аманда. — Вы довели дело до того, что произошло той ночью, потому что
не могли выдать такого жалкого сукина сына, как Билл Торн.
Ответа не последовало.
— Вы не будете говорить? Тогда я скажу. В ту ночь...
— Твоя мать позвонила мне, — перебил ее Уайетт. — Она была в
истерике. Билл неожиданно пришел домой пьяным. Он часто напивался на службе:
для него не существовало никаких правил, кроме собственных. Он... — Уайетт
оборвал фразу — события той ночи стояли у него перед глазами. — Он
избил и изнасиловал ее. Эвелин потеряла терпение. Она схватила револьвер и
дважды выстрелила Биллу в грудь, а потом позвонила мне. Я не мог допустить,
чтобы ее наказали за то, что Билл с ней сделал. Я не был уверен, что суд
примет ее сторону. Если бы выяснилось, что мы с ней встречались, прокурор
счел бы это мотивом. Ее могли отправить в тюрьму.
— И поэтому вы нашли Уигла?
— Он был на улице, когда я шел к вашему дому. Я не знал, что он мог
видеть или слышать. — Уайетт вдруг уронил голову на руки и
заплакал. — Я убедил его войти в дом и застрелил... из револьвера
Билла. Потом пришел Майк и увидел меня рядом с трупом. Я запаниковал...
— Господи! — Ковач распахнул дверь кабинета и уставился на
плачущего Уайетта. — Значит, это ты стрелял в Майка Фэллона?
Лиска застыла как вкопанная. Тысяча мыслей пронеслась у нее в голове за
секунду. Бежать, кричать, попытаться найти укрытие, бросить в него чем-
нибудь?
Слава богу, она успела позвонить мальчикам и сказать, что любит их...
— Бросьте оружие, Рубел, — сказала она, удивляясь своему
спокойному голосу.
— Сука!
На нем были зеркальные очки, и Лиска не могла видеть его глаза.
— Вам должно хватить ума сдаться именно здесь, — продолжала
она. — Никто не причинит вам вреда. Ведь мы все — одна большая семья. И
вы член семьи.
— Это не твое гребаное дело!
— Вы убили человека — значит, это мое дело.
Лиска увидела, как позади него бесшумно открылась дверь и в ней показался
Барри Каслтон с револьвером в руке.
— Бросьте оружие, — повторила она. — Вам не выйти из этого
здания, Дерек.
— Я знал это, когда вошел сюда. Я ходячий мертвец — мне нечего терять.
Лучше умереть сейчас и быстро. Но я прихвачу тебя с собой.
— Так, значит, это ты усадил Майка Фэллона в инвалидное кресло, —
сказал Ковач, войдя в комнату. — И целых двадцать лет позволял всем
считать тебя героем.
Уайетт продолжал всхлипывать:
— Я этого не хотел! Я запаниковал! Когда я осознал... то сделал все,
что мог, чтобы не дать ему умереть. Хотя, если бы он заговорил, моя карьера
была бы кончена. Я пытался как-то искупить свою вину.
— Ну конечно! Большеэкранный телевизор уладил все проблемы. Майк знал,
что это ты его искалечил?
— Он говорил, что ничего не помнит. Но иногда он отпускал кое-какие
замечания, и мне казалось...
— Поразительно, что никто не подумал сделать баллистическую экспертизу.
Удовлетворились тем, что все пули были 38-го калибра, — сказал
Ковач. — Еще бы — ведь вы все были копами, кроме несчастного придурка с
сомнительным прошлым. К тому же у тебя имелся свидетель — Эвелин. Или их
было двое? — спросил он, взглянув на Сейвард. Аманда не сводила глаз с
Уайетта:
— Мне велели оставаться в своей комнате и говорить, что я ничего не
видела. Я сделала это из-за мамы — иначе ей пришлось бы отвечать.
— Господи... — пробормотал Ковач, чувствуя, как к горлу подступает
тошнота.
— Я делал все, чтобы обеспечить Майку нормальное существование! —
настаивал Уайетт.
— Майк мертв. Гейнс убил его ради тебя. И он убил Энди, —
отозвался Ковач. — Ты знал, что Энди всех расспрашивает о той ночи. Он
приходил к тебе — а потом его нашли мертвым. Ты должен был понять...
— Нет! Я был уверен, что он покончил с собой!
— Вы могли остановить все это, — сказала Сейвард; по ее лицу текли
слезы. — И я тоже могла. Энди обращался и ко мне, а затем нашел маму.
Мне следовало остановить это уже тогда. Я должна была все рассказать ему,
ведь я коп! — Рука, державшая револьвер, дрогнула. — Мне так жаль
Энди...
— Ты не убивала его, Аманда, — мягко произнес Ковач; ему вдруг
стало страшно. — Отдай мне револьвер. Мы остановим это немедленно. Я
тебе помогу.
— Слишком поздно, — пробормотала она. — Мне жаль...
— Отдай мне оружие, Аманда.
Подняв револьвер, она прижала его к груди.
— Бросай оружие, Рубел! Ты под прицелом! — скомандовал Каслтон.
Рубел направил револьвер на Лиску и зарычал, как зверь. Его лицо
побагровело, на бычьей шее обозначились вены, похожие на канаты.
— Отдай мне револьвер, Аманда, — повторил Ковач, шагнув к ней.
Внутри у него все дрожало. — Теперь все кончено.
— Я могла это остановить, — твердила она. Ковач сделал еще один
шаг.
— Пожалуйста...
Она посмотрела ему в глаза.
— Ты не понимаешь. Это моя вина.
— Нет. — Ковач медленно протянул к ней дрожащую, как у пьяницы,
руку.
— Да, — Аманда кивнула, поглаживая пальцем спусковой
крючок, — они все умерли из-за меня.
Каслтон с криком бросился на Рубела. Лиска сунула руку в карман.
Рубел на секунду обернулся, но этого оказалось достаточно.
Размахнувшись, Лиска изо всех сил обрушила ему на руку дубинку. Кости
затрещали, и в то же мгновение раздался выстрел — пуля угодила в стену.
Рубел съежился на полу, визжа от боли.
Лиска бросила дубинку и вышла из каморки.
— Аманда... — прошептал Ковач, видя в ее глазах отражение своей
умирающей надежды. — Отдай мне оружие.
— Нет, Сэм, — Она покачала головой. — Неужели ты не
понимаешь? Я могла остановить это двадцать лет назад. Моя мать не убивала
Билла Торна. Это сделала я.
Позднее Ковач не мог вспомнить ни звука выстрела, ни криков Эйса Уайетта и
своих собственных. Память сохранила только зрительные образы.
Брызнувшая струя крови... Удивление в глазах Аманды, прежде чем они
погасли...
Он сидел на полу, держа ее тело, как будто сознание покинуло его, ища путь к
спасению от этого ужаса. Но спасения не было и не будет никогда.
Глава 42
— Звонил Типпен, — сообщила Лиска. Выглядела она кошмарно —
бледная, с пурпурными пятнами под глазами и с волосами, торчащими во все
стороны. Ковач и сам не мог вспомнить, когда ему в последний раз удалось
поспать. Но, несмотря на усталость, ему меньше всего хотелось возвращаться
домой. Работа была убежищем и для него, и для Лиски.
Начинался новый день — солнечный и холодный. Они стояли у дверей дома Гэвина
Гейнса, где происходил обыск с целью найти что-либо, связывающее его с
убийствами Энди и Майка Фэллонов. И что-либо, указывающее на то, что Эйс
Уайетт знал об этих преступлениях.
Ковач посмотрел на бледно-оранжевый шар солнца в морозном бледно-голубом
небе.
— Он сказал, что они нашли бумаги Энди, — продолжала Лиска. —
В его лодке. Как ты догадался, что они там?
— Нил говорил мне, что Энди приезжал к нему в воскресенье, —
сказал Ковач. — Бумаги больше нигде не могли находиться. У Гейнса их не
было, иначе он бы не последовал за мной туда прошлой ночью. Хотя я уверен,
что он прихватил ноутбук и избавился от него в ту ночь, когда убил Энди.
— Как ты думаешь, почему Энди сначала спрятал документы и только потом
впустил Гейнса к себе в дом?
— Не знаю. Может быть, он просто не хотел, чтобы Гейнс их видел. Я
уверен: он не предполагал, что Гейнс убьет его из-за них.
— Что теперь будет с Уайеттом?
Ковач пожал плечами:
— Для убийства не существует срока давности. У нас есть пленка с его
признанием в убийстве Уигла и ранении Майка.
— А его адвокат скажет, что признание было сделано под давлением и так
далее.
— Скорее всего. Создается впечатление, будто на свете нет правосудия.
Но это не так. Просто иногда оно требует времени и выглядит иначе, чем мы
себе представляем.
Несколько секунд они стояли молча.
— Мне жаль Сейвард, — сказала Лиска. Ковач не рассказывал ей о
своих чувствах к Аманде. Какой в этом смысл? Лучше пережить это одному — без
сочувствия и жалости. Но он рассказал Лиске о том, что произошло в доме
Уайетта, — все, что он знал, что собрал по кусочкам и что ему стало
известно из признаний Аманды и Уайетта.
Ему было легко представить себе семнадцатилетнюю Аманду — напуганную и легко
ранимую. Отчаявшись добиться справедливости от людей, на которых ей
следовало полагаться, она сделала единственное, что, как ей казалось, могло
спасти мать, — застрелила своего отца. А потом Эвелин Торн сделала
единственное, что, по ее мнению, могло спасти дочь, — взяла вину на
себя. Но появился Уайетт, и трагедия стала развиваться по спирали.
Ковач вспоминал, что говорила ему Аманда в пятницу вечером, когда они стояли
в ее кухне. Я стараюсь принимать решения, только будучи уверенной, что они
пойдут кому-то на пользу. Иногда от этого кто-то может пострадать. Но то,
что я действовала с благой целью, должно служить оправданием, не так ли?
— Мне тоже жаль, — пробормотал он наконец, радуясь, что темные
очки скрывают его глаза. — А о Уайеттом покончено, — добавил
Ковач, доставая сигарету и вставляя ее в рот. — У него ничего не
осталось...
И у меня тоже, — подумал он. Хотя нет — у него осталась работа;
единственное, в чем ему удалось добиться хоть какого-то успеха. Тем не менее
Ковач сомневался, что это заполнит зияющую у него внутри пустоту.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.
Лиска пожала плечами и тоже надела темные очки.
— Прилично, если учесть, что сегодня все мы не раз смотрели в лицо
смерти. Но я бы не хотела испытывать такое каждый день. — Она с
усмешкой толкнула его локтем. — Лучше бы я сделала карьеру в Голливуде!
Они помолчали.
— Я очень испугалась, — снова заговорила Лиска. — И до сих
пор боюсь. Не хочу думать, что мальчикам придется расти без меня. Мне тычут
револьвер в физиономию, а я стараюсь обратить это в шутку. Но это не
забавно.
— Ты ведь не бросишь меня, Динь?
— Я хочу взять отпуск, — уклончиво ответила она. — Поехать
куда-нибудь с сыновьями, позагорать...
Элвуд высунул голову из двери дома Гейнса.
— Хотите увидеть кое-что интересное?
Они вошли в дом и последовали за Элвудом вверх по лестнице в большую спальню
с просторным стенным шкафом. Судя по всему, Гейнс был помешан на одежде;
шкаф был увешан рубашками и костюмами, а полки забиты свитерами и обувью.
Отодвинув вешалки в сторону, Элвуд продемонстрировал заднюю стенку.
— Господи! — воскликнул Ковач.
Гейнс заполнил стенку фотографиями и вырезками из газет. Фотографии Уайетта
в пятидесяти различных ракурсах — вдвоем с Гейнсом, рядом с официальным
лицами в толпе поклонников. Статьи о нем, о его сериале, о контактах с
Уорнер Бразерс. В центре помещался глянцевый постер размером восемь на
десять дюймов. Настоящее святилище.
— Фу! — Лиска сморщила нос. — Кто-нибудь, кроме меня, хочет
принять душ?
— А это я нашел в конверте на полке. — Элвуд протянул Ковачу пачку
снимков.
Энди Фэллон, висящий в своей спальне. Обнаженное тело. Лицо крупным планом.
Мертвый Майк Фэллон в инвалидном кресле...
— Кое-что для альбома, — повторил Ковач слова Гейнса, когда тот
делал снимки на вечеринке в Патрике и на катке с вице-президентами Уорнер
Бразерс.
— Думаешь, он снимал это, чтобы потом шантажировать Уайетта? —
спросил Элвуд.
Ковач перевел взгляд с фотографий на заднюю стенку шкафа.
— Нет, — ответил он, возвращая снимки. — Не думаю.
Заупокойная служба по Аманде Сейвард состоялась в четверг — через неделю
после панихиды по Энди Фэллону. В маленькой часовне собралось две дюжины
человек. Аманда жила в замкнутом мире, окруженном защитными стенами. Ковач
подозревал, что он был один из немногих, кому удалось заглянуть за эти
стены.
Эвелин Торн прибыла в сопровождении врача. Было невозможно догадаться,
понимает ли она, что происходит. Во время службы Эвелин сидела неподвижно,
глядя на фотографию, которую принесла с собой. Аманда в возрасте пяти лет —
ясноглазая и серьезная. Волосы собраны в хвост и повязаны голубым бархатным
бантом. Эвелин трижды показывала снимок Ковачу. Ему хотелось попросить его у
нее, но он не решился.
Служба была простой — традиционное завершение земного существования. Пепел к
пеплу, прах к праху. Никаких хвалебных речей и молебна у семейного склепа.
Аманду не стали хоронить рядом с отцом.
Прессе не сообщали подробности участия Аманды Сейвард в гибели Билла Торна,
тем более что репортеры не сочли нужным присутствовать на похоронах. Зато
похороны Майка Фэллона, состоявшиеся накануне, собрали добрую тысячу
служителей закона со всего Среднего Запада и попали на первую полосу Стар
трибьюн. Ковач на них не присутствовал.
Когда служба окончилась, он задержался в часовне, глядя на закрытый гроб.
Распорядитель подошел к нему и устремил на него взгляд, напоминающий взгляд
официанта перед закрытием бара.
Ковач сунул руку в карман.
— Могу я кое-что оставить, чтобы это положили в гроб? Или уже поздно?
— Вовсе нет, — произнес распорядитель с вежливой улыбкой. — Я
все сделаю.
Ковач вынул значок, который носил, будучи патрульным, много лет назад. Он
провел по нему пальцем и передал его распорядителю.
— Я хотел бы, чтобы это осталось с ней.
Мужчина кивнул и участливо улыбнулся:
— Я об этом позабочусь.
— Спасибо.
У часовни оставались только две машины — Ковача и Лиски. Она стояла,
прислонившись к дверце и скрестив руки на груди.
— С тобой все в порядке? — спросила она;
Ковач бросил взгляд на здание.
— Не совсем. Я нарушил одно из моих главных правил — ожидал слишком
многого.
Лиска кивнула:
— Я тоже нарушила это правило. Так что можем переживать вместе.
Ковач спрятал руки в карманы и сгорбился на холодном ветру. Уголок его рта
слегка дернулся.
— Я не переживаю, а злюсь.
Лиска пристально посмотрела на него, потом отошла от машины и крепко обняла.
Ковач прижал ее к себе, зажмурив глаза, чтобы не плакать. Пару минут они
стояли, обнявшись.
Отстранившись, Лиска хлопнула его по плечу и попыталась улыбнуться:
— Поехали, напарник. Куплю тебе чашку кофе.
Ковач тоже улыбнулся:
— Езжай. Я поеду следом.
Закладка в соц.сетях
