Жанр: Любовные романы
Замок Менфрея
С детства Хэрриет Делвани любила замок Менфрея, овеянный легендами
Корнуолла. Лишенная материнского тепла, девушка нашла здесь опору в тяжелых
испытаниях судьбы и обрела счастье. Но иногда безумие прячется за маской
любви...
Чтобы оценить Менфрею во всей ее красе, надо увидеть ее утром. Я открыла это
на рассвете первого же дня, встреченного в доме на Безлюдном острове, когда
на востоке окрашенные алым облака отбрасывали на море блестящую розовую
тень, а вода, плескавшаяся вокруг острова, походила на жемчужно-серый,
покрытый рябью шелк.
Утро показалось мне еще более мирным оттого, что, наконец, кончилась эта
страшная ночь, а самый вид — еще более прекрасным, в противовес моим ночным
кошмарам. И когда я стояла у открытого окна, из которого видны были море,
материк и Менфрея, стоявшая на вершине утеса, я так же сильно восторгалась
открывшейся мне красотой, как и тем фактом, что ночь прошла и я осталась
невредимой.
Дом походил на замок — со всеми его башенками, контрфорсами и большими
башнями с бойницами, — ориентир для моряков, которые, едва завидев это
нагромождение древних камней, уже понимали, куда их занесло. В полдень,
когда солнце падало на серый камень стен, они казались серебряными, из-за
того, что кусочки слюды сверкали в них, словно бриллианты; но даже и тогда
Менфрея не была столь ослепительно прекрасна, как в те минуты, когда ее
касалось розовое сияние рассвета.
Многие века в этом замке жило семейство Менфрей. Про себя я окрестила их
колдовскими Менфреями, потому что мне они казались людьми исключительными, с
их поразительной наружностью, силой и жизнелюбием. Я слышала, что их еще
называли бешеными Менфреями, и, согласно А'Ли — дворецкому в
Вороньих
башнях
— они были не только бешеными, но и безнравственными. О сэре
Энделионе он мог рассказать множество всяких историй. Все Менфрей носили
имена, которые казались мне странными — мне, но не коренному корнуолльцу,
поскольку эти имена уже стали частью древней истории герцогства. Сэр
Энделион похитил леди Менфрей, когда она была совсем юной — не больше
пятнадцати лет, увез ее в Менфрею и держал там, покуда ее репутация не была
окончательно подорвана, — после этого ее семья была только рада дать
согласие на их брак.
Не по любви, — говорил А'Ли. — Не
заблуждайтесь на этот счет, мисс Хэрриет. Он охотился только за деньгами.
Говорили, что она — одна из самых богатых наследниц в стране, а Менфрей
нуждались в средствах
.
Когда я впервые увидела хозяина замка, верхом, возле конюшни, я представила
себе, как он скачет к стенам Менфрей — молодой человек, в точности как
теперь его сын, Бевил, похитивший богатую наследницу, которую и везет теперь
к себе: бедную, перепуганную девушку, почти ребенка, совершенно потерявшую
голову от чар дикого сэра Энделиона.
Его рыжевато-коричневые волосы напомнили мне львиную гриву. По словам А'Ли,
он все еще неравнодушен к женщинам. Это — вечная слабость Менфреев. Многие
из них — и мужчины, и дамы — познали немало горя из-за своих любовных
увлечений.
Леди Менфрей, наследница, разительно отличалась от остальных членов семьи;
то была красивая и хрупкая тихая леди, заботившаяся об окрестных бедняках.
Она смиренно приняла свою судьбу и отдала свое счастье в руки супруга. А он,
видя это, по словам А'Ли, принялся изменять ей направо и налево.
Она не оправдала надежд — не считая денег, — потому что Менфрей всегда
были весьма плодовиты, а у нее родился только один сын, Бевил. Потом, через
пять лет, появилась на свет Гвеннан. Не то чтобы между этими детьми леди не
делала попыток. У бедняжки чуть ли не каждый год случался выкидыш, и так
продолжалось еще некоторое время после рождения Гвеннан.
Когда я впервые увидела Бевила и услышала, что он — вылитый отец в юности, я
поняла, почему леди Менфрей позволила себя похитить. Волосы Бевила были того
цвета, что у сэра Энделиона, а глаза — самыми красивыми из всех, какие я когда-
либо видела. В них словно отражался рыжий пламень волос; но не в цвете
крылась их колдовская сила. Я полагаю, главным было их выражение. Они
смотрели на мир и на каждого в мире с уверенностью, изумлением и
безразличием, словно их хозяина ничто в мире не задевало слишком глубоко.
Мне Бевил казался самым необычным обитателем этого колдовского поместья.
Из всех них я ближе всего сошлась с его сестрой, Гвеннан, поскольку мы были
с ней одного возраста и быстро стали подругами. Кипучая энергия сочеталась в
ней с врожденным высокомерием. Обычно мы забирались на вершину утеса и
лежали там в зарослях утесника, разговаривая, — или, скорее, она
говорила, а я — слушала.
— В церкви Святого Неота есть витраж, — однажды сообщила она
мне. — Ему много сотен лет, и на нем изображены святой Бричан и все его
двадцать четыре ребенка. Там и Сент-Ив, и Менфре, и Энделиент. Менфре — это,
разумеется, наш предок, а папино имя происходит от Энделиента. А Гвеннан
была дочерью Бричана, так что, как ты теперь понимаешь...
— А как насчет Бевила?
— Бевил! — Она произнесла это имя с благоговением. — Его
назвали в честь сэра Бевила Гранвилля, самого великого воина в Корнуолле. Он
сражался против Оливера Кромвеля.
— Но тогда получается, — сказала я, вспомнив историю, которую
знала несколько лучше моей подруги, — что он проиграл бой.
— Что ты, разумеется, он победил! — с презрением возразила она.
— А мисс Джеймс утверждает, что королю отрубили голову и к власти
пришел Кромвель.
Но Гвеннан была настоящая Менфрей, она властным жестом отмела в сторону мисс
Джеймс и книжки по истории.
— Бевил всегда побеждал, — заявила она, и с этой темой было
покончено.
Стены дома снова сменили цвет — розовые отблески померкли, и камень
засеребрился в ярких рассветных лучах. Я смотрела на берег, на грозные
скалы, острые, словно ножи, предательские скалы, которые слишком часто
скрывало море. Эту цепь скал, вздымавшуюся из воды на подступах к острову,
называли Стражами. Гвеннан говорила, что это — потому, что они зачастую
прячутся и таятся в ожидании, готовые пробить днище всякому судну, которое
подойдет к ним близко. Безлюдный остров — часть этой цепи скал —
располагался примерно в полумиле от материка и представлял собой не более
чем торчащий из моря горб около полумили в окружности. Дом здесь стоял
только один, однако на острове бил источник с пресной водой, из-за которого,
как опять-таки говорила Гвеннан, дом здесь и построили. С ним связана была
какая-то тайна, и почему-то никто не желал в нем жить. Теперь я говорила
себе, что это — очень хорошо; если бы здесь кто-то был, где бы я провела
прошедшую ночь?
Будь у меня выбор, я бы ни за что не поселилась в подобном месте. Сейчас
дом, в котором никто не соглашался жить, был озарен благословенным светом,
но даже и теперь он выглядел мрачным, словно прошлое, обитавшее здесь,
пыталось схватить тебя, задержать, так чтобы и ты навеки принадлежала ему.
Расскажи я об этом Гвеннан, она бы посмеялась надо мной. Я ясно себе
представляла презрительные нотки в ее высоком, хорошо поставленном, властном
голосе.
— У тебя слишком богатое воображение. А все из-за твоей болезни.
Гвеннан не испытывала неловкости, в открытую обсуждая вопросы, которых
прочие предпочитали не касаться, словно их вообще нет. Может быть, именно
поэтому я находила ее общество неотразимо привлекательным, хотя по временам
мне и бывало больно.
Я проголодалась, съела шоколадку, которую принесла мне Гвеннан, после чего
наконец осмотрелась. Ночью покрытая пылью мебель казалась призрачной, и я
даже думала, не устроиться ли на ночлег снаружи; но земля была жесткой,
воздух пронзительно-холодным, а шум моря, походивший на бормотание
многочисленных голосов, за дверью звучал громче и настойчивей, чем внутри
дома. Поэтому я взобралась по лестнице в одну из спален и, не раздеваясь,
прилегла на застеленную кровать.
Я спустилась в просторную кухню с каменным полом; плиты его были сырыми,
как, впрочем, и все на этом острове. Умывшись водой, принесенной вчера из
родника, я увидела на стене зеркало — и, причесываясь, взглянула на свое
отражение, размышляя о том, как сильно мой нынешний вид отличается от того,
как я выглядела дома, в зеркале своей комнаты. Теперь глаза мои казались
больше — и это говорило о страхе. На щеках играл легкий румянец — это было
возбуждение. Мои волосы торчали в разные стороны — след проведенной в
тревоге ночи. Прямые и густые, они сопротивлялись всякой попытке привести их
в порядок, к огорчению бесчисленных нянюшек, которым выпала неблагодарная
судьба воспитывать меня в детстве. Так себе внешность, и созерцание
собственного отражения в зеркале не доставляло мне никакой радости.
Я решила потратить время на обход дома, чтобы убедиться, что я здесь и в
самом деле одна. Странные звуки, которые нарушали тишину ночи, могли
оказаться обыкновенным потрескиванием досок, шумом волн, который напоминал
вздохи или шепот, или возней крыс, потому что на острове были и крысы —
Гвеннан говорила, что они перебрались сюда с кораблей, которые терпели
крушение у Стражей.
Дом построили Менфреи полторы сотни лет назад — во всяком случае, примерно
такой срок остров находился в их владении. Между кухней и входной дверью
располагалось восемь комнат; их не так давно заново обставили — в ожидании
жильцов, которых так и не смогли найти.
Я вошла в гостиную, с ее створчатыми окнами, глядевшими на море. Сада вокруг
дома не было, хотя, похоже, кто-то когда-то пытался его насадить. Сейчас в
расщелинах зеленела трава и повсюду виднелись заросли утесника и ежевики:
Менфреев не заботил этот клочок земли, да и бесполезно было бы как-то его
обихаживать, поскольку во время высоких приливов его заливала вода.
Не представляя себе, который теперь час, я вышла из дома и спустилась в
бухту, где легла на песок, глядя на Менфрею и ожидая Гвеннан.
Она появилась, когда солнце стояло уже высоко. Я заметила ее в бухте,
которая принадлежала Менфреям, но в которую, в виде исключения, допускались
посторонние, чтобы не перекрывать часть берега и не заставлять людей идти в
обход. Там были причалены несколько лодок, и я видела, как девушка села в
одну из них и вышла в море. Через короткое время лодка ткнулась носом в
песок, и, пока Гвеннан выбиралась на берег, я побежала ей навстречу.
— Гвеннан! — прокричала я.
— Ш-ш-ш! — отозвалась она. — Кто-нибудь может тебя услышать —
или увидеть. Быстро иди обратно в дом.
Вскоре она была уже рядом — такой взбудораженной я ее еще не видела; на ней
была накидка, под которой она прятала огромные пакеты, выпиравшие во все
стороны. В них, как я полагала, была обещанная мне еда. В руках Гвеннан
держала газету.
— Только посмотри на это! — закричала она. — Это — утренний
выпуск. И в нем — ты! Ты на первой странице.
Она подошла к столу и расстелила газету на пыльной скатерти.
Я не могла отвести взгляда от заголовка:
Пропала дочь члена парламента. На
сей раз нас не проведешь
— заявляет полиция
. Ниже, более мелко, было
напечатано следующее:
Генриетта (Хэрриет), тринадцатилетняя дочь сэра
Эдварда Делвани, члена парламента от округа Ланселлы (Корнуолл), два дня
назад пропала из своего дома в Лондоне. Есть опасения, что ее похитили,
чтобы потребовать выкуп
.
Гвеннан уселась за стол и подобрала колени; ее глаза были чуть прищурены,
как всегда, когда она радовалась.
Она показала на меня:
— Ну что, мисс Генриетта (Хэрриет) Делвани, ты стала важной персоной,
так? Они тебя ищут. Перевернули уже весь Лондон. И никто не знает, где ты,
кроме нас с тобой!
Именно этого я и хотела; не важно как, а я своего добилась.
Мы с Гвеннан расхохотались. Люди судачат обо мне, полиция меня разыскивает.
Это просто чудесно. Но опыт подсказывал мне, что чудесные мгновения не
длятся долго. Они меня найдут, и что тогда? И солнце когда-нибудь зайдет.
Гвеннан со мной не останется. Опустятся сумерки, и я снова окажусь на
острове одна.
Я решилась бежать в тот день, когда мой отец давал бал в своем доме на тихой
площади Вестминстера, в пяти минутах ходьбы от Парламента. Он всегда
говорил, что парламентарию по долгу службы положено принимать гостей, и, где
бы мы ни находились, у нас всегда были приемы, обеды и балы в Лондоне, охота
в Корнуолле. Поскольку мне было только тринадцать лет, я не принимала
участия в этих увеселениях. Мне оставалось только сидеть в своей комнате и
подглядывать, перегнувшись через перила, что творится в сияющей всем блеском
великолепия гостиной, или же смотреть в окно на экипажи, останавливавшиеся
возле дома под красно-белым навесом, который натягивали специально для
подобных случаев.
Целый день в доме шли приготовления. На ступени, ведущие к парадным дверям,
стелили толстый красный ковер, чтобы блистательные гости могли ступать по
нему, покидая свои экипажи; две девушки-цветочницы занимались тем, что
ставили цветы в вазы, а все альковы украшали гирляндами из цветов и листьев
так, чтобы казалось, что они растут прямо из стен; такие же гирлянды
обвивали перила лестницы, ведущей на второй этаж, — дальше его гости
обычно не заходили.
— Пахнет словно на похоронах, — сказала я гувернантке мисс Джеймс.
— Хэрриет, — отвечала она, — вы становитесь просто
отвратительной.
И она посмотрела на меня с обиженным выражением, которое я так хорошо знала.
— Но и вправду пахнет словно на похоронах, — настаивала я.
— Ужасный ребенок! — пробормотала она и отвернулась.
Бедняжка мисс Джеймс! Ей было тридцать лет, и она не имела никаких
источников доходов, чтобы жить, ей требовалось либо выйти замуж, либо так и
оставаться до старости лет гувернанткой, воспитывая барышень вроде меня.
Ужин подали в библиотеке, и цветы здесь были великолепны. В центре залы
располагался мраморный бассейн, в котором плавали золотые и серебряные рыбы,
а на поверхности воды покачивались лилии. Занавеси были темно-пурпурного
цвета — цвета тори. В гостиной, обставленной в белых, золотых и пурпурных
тонах, стоял большой рояль, ибо сегодня вечером для гостей должен был играть
знаменитый пианист.
Я пользовалась случаем посмотреть на гостей, пока они поднимались по
лестнице, моля Бога, чтобы никто из них не поднял глаз вверх и не увидел
дочь хозяина, которой тут вовсе не место. И еще я пользовалась случаем
бросить взгляд на своего отца, поскольку в такие минуты передо мной
представал совершенно другой человек — совсем не похожий на того, кого я
знала. Ему было за пятьдесят — высокий, темноволосый, с седыми висками; его
голубые глаза смотрелись довольно странно на смуглом лице, и мне они всегда
напоминали два осколка льда. Но когда он исполнял роль хозяина дома или
выступал перед избирателями — тогда его глаза сияли. Он славился своим
остроумием, произносил блестящие речи в парламенте, газеты постоянно
цитировали его. Он был богат — именно потому он и стал членом парламента.
Политике он отдавал все силы души. Он вкладывал деньги в разные предприятия,
но основной доход ему приносило сталелитейное производство — где-то в
центральных графствах. Мы никогда не говорили об этом, и отец совсем этим не
занимался, но именно сталеплавильные заводы давали ему основные средства
существования.
Отец баллотировался в парламент от округа Корнуолл, и потому у нас был дом
неподалеку от Ланселлы. И мы время от времени отправлялись из Лондона в
Корнуолл, поскольку в промежутках между парламентскими сессиями депутаты
пестовали
свой округ; а отец непонятно почему повсюду таскал меня с собой,
хотя мы почти не видели друг друга.
В нашем городском доме была большая приемная. На втором этаже располагались
библиотека, столовая и комнаты прислуги, на третьем были две большие
гостиные и кабинеты, а над ними — три комнаты для гостей, одну из которых
занимал Уильям Листер, секретарь моего отца, — его комната находилась
между моей и отцовской спальнями. На самом верхнем этаже было примерно шесть
спален для слуг.
Это был красивый дом в георгианском стиле — и одним из главных его
украшений, на мой взгляд, служила винтовая лестница, которая поднималась с
самого низу до чердака дома и давала возможность всякому, кто желал,
смотреть с верхних этажей в приемную. Но мне этот дом казался холодным. И
таким же был наш дом в Корнуолле. Таким, наверное, становился всякий дом, в
котором жил он... холодным и мертвым. То ли дело Менфрея, о, она была совсем
другая: полная жизни и тепла — дом, где могло произойти что угодно, дом, о
котором вы мечтаете, оказавшись вдали, и который вам никогда не захочется
покинуть, — настоящий дом.
Лондонский особняк был обставлен весьма элегантно — в соответствии с
архитектурой, — так что мебель в основном была восемнадцатого века, а
несколько вещей — викторианскими. Я всегда удивлялась, попадая в другие дома
и видя комнаты, забитые изукрашенной мебелью, и невольно сравнивала их с
нашими чиппендейлами и хеппелуайтами.
Я позабыла имена слуг — их было так много. Я конечно же помню мисс Джеймс —
мою гувернантку, и миссис Трант — домоправительницу, и Полдена — нашего
дворецкого. Это все имена, что я могу припомнить, — не считая, конечно,
Фанни.
Фанни — другое дело. Я никогда не думала о ней как о прислуге. Фанни была
моей защитой в этом враждебном мире; раненная в очередной раз холодностью
отца, я всегда отправлялась к ней за объяснениями. Она не могла мне ничего
объяснить, но умела утешить меня, — она заставляла меня пить молоко и
есть рисовые пудинги, она бранила меня и давала волю своему раздражению, и
благодаря ей я, наверное, меньше тосковала о матери. У Фанни было грубое
лицо с глубоко посаженными мечтательными глазами, волосы серо-коричневого
цвета, собранные в узел на макушке — такой тугой, что казалось, ей должно
было быть больно. Смуглая, тощая, ростом не больше пяти футов, она всегда
присматривала за мной — с самого детства, с той минуты, как впервые взяла
меня на руки. Она говорила на языке лондонских улиц, а когда я стала старше,
она тайком представила меня этим улицам, и я полюбила их так же, как любила
ее.
Фанни появилась в доме вскоре после моего рождения — в качестве кормилицы.
Не думаю, чтобы моя родня намеревалась оставить ее в доме, но с первой же
недели жизни я оказалась сложным ребенком, и я тянулась к Фанни. Так что она
осталась в качестве моей няньки, и, хотя впоследствии ее не раз обижали
миссис Трант, Полден и главная воспитательница, Фанни это совершенно не
заботило — так же, как и меня.
Это была противоречивая натура. Грубость ее выражений не вязалась с
мечтательностью взгляда; истории, которые она рассказывала о себе, являли
собой смесь самых смелых фантазий, но всегда имели под собой реальную
основу. Неизвестная особа оставила ее у дверей сиротского приюта.
Прямо у
статуи Святого Франциска, который кормит птиц. Так что они назвали меня
Фрапсез (коротко — Фанни), Франсез Стоун. Это была каменная статуя
. Правда,
теперь она уже больше не была Фанни Стоун, поскольку вышла замуж за Билла
Картера, но о Билли Картере мы почти не говорили. Как-то Фанни сказала мне,
что он лежит на дне океана и она больше никогда его не увидит.
Что сделано,
то сделано, — спокойно заявляла она. — И самое лучшее — это
забыть
. Иногда она давала волю воображению, и любимой нашей игрой, когда
мне было лет шесть или семь, стало выдумывание историй о том, каким образом
Фанни оказалась у ног статуи Святого Франциска. То она говорила, что
родилась в таком же великолепном доме, как наш, но ее украли цыгане. Или она
оказывалась наследницей знатного рода, которую злобный дядя подбросил в
приют, положив в ее колыбель тельце мертвого ребенка. Было несколько
вариантов, и все они кончались словами:
И мы никогда этого не узнаем, мисс
Хэрриет, так что пейте свое молоко, потому что вам пора в постель
.
Она рассказывала мне и о приюте, о том, как колокола собирали воспитанников
на скудную трапезу, — я ясно видела этих детей — в льняных одеждах,
руки в цыпках от холода и покрыты струпьями. Я видела, как они почтительно
кланяются своим благодетелям и потихоньку постигают науку унижения.
— Но нас учили читать и писать, — говорила Фанни, — это уже
много.
Она почти никогда не говорила о своем ребенке, а когда говорила, то
прижимала меня к себе и опускала мою голову, чтобы я не могла видеть ее
лица.
Это была девочка, она прожила только час. Единственное, что мне
осталось от Билли
.
Билли был мертв, ребенок — тоже.
И тогда, — говорила Фанни, — я
пришла к вам
.
Фанни возила меня в Сент-Джеймс-парк, и там мы кормили уток или сидели на
травке, и она, по моему требованию, рассказывала мне все новые и новые
версии ее детства. Она показала мне Лондон, о существовании которого я даже
не догадывалась. Фанни говорила, что это — секрет, что Им — людям в нашем
доме — не следует знать, куда она водит меня во время наших прогулок. Мы
отправлялись на рынок, где стояли ларьки лавочников; крепко держа меня за
руку, Фанни тащила меня за собой, приходя почти в такой же восторг, как и я,
от созерцания всех этих людей, которые хриплыми голосами расхваливали свой
товар и речи которых я почти не понимала. Я помню магазины, где снаружи была
вывешена старая одежда, — странный, затхлый, незабываемый запах; старую
женщину, продававшую булавки и пуговицы, устриц, имбирные пряники и капли от
кашля. Один раз Фанни купила мне печеного картофеля, который казался мне
самой восхитительной едой на свете — до тех пор, пока я не попробовала
жаренные на угольях каштаны.
— Не говорите никому, где вы были, — предостерегала меня Фанни, и
сама таинственность этого мероприятия делала его еще более захватывающим.
Мы покупали имбирное пиво, шербет и лимонад, а один раз выиграли приз у
пирожника. Фанни объяснила мне, что это — старинный обычай; и мы стояли и
смотрели, как юный покупатель со своей девушкой бросили пенни и
проиграли, — так что пирога они не получили; а потом Фанни — очень
старательно — бросила свой пенни, и мы выиграли. Мы отнесли пирог в Сент-Джеймс-
парк, уселись у пруда и съели все до последнего кусочка.
— Вы еще не видели рынок в субботу вечером. Вот это зрелище! —
говорила Фанни. — Может, когда вы подрастете...
Да, здесь было о чем помечтать.
Я любила рынок, с его торговцами, чьи лица являли собой в готовом виде маски
для назидательной пьесы. В них читались страсть и жадность, скрытность и
лукавство, и неожиданно — святость. Фанни больше всего восхищалась циркачами
— она могла часами смотреть на фокусника или жонглера, на шпагоглотателей и
глотателей огня.
Фанни открыла мне новый мир, который начинался сразу за нашей дверью, хотя
многие, казалось, даже не догадывались о его существовании. Единственным
моментом, когда эти два мира встречались друг с другом, были воскресенья,
когда, сидя у окна, я слышала колокольчик разносчика и видела, как он идет
через площадь с подносом на голове, окруженный горничными в белых наколках и
передниках, сбегавшихся, чтобы купить его товар.
Такой была моя жизнь до того вечера.
Как обычно, все обитатели дома занимались подготовкой бала. Фанни призвали
на кухню с полудня и на весь вечер, мисс Джеймс помогала домоправительнице,
и я осталась одна.
С нами тогда жила моя тетя Кларисса, поскольку отец нуждался в хозяйке. Тетя
Кларисса была сестрой отца, и я ее не любила — столь же сильно, как она не
любила меня. Она постоянно сравнивала меня со своими тремя дочерьми —
Сильвией, Филлис и Клариссой, — все трое золотоволосые, голубоглазые и,
по мнению тети Клариссы, очаровательные. Она собиралась в ближайшее время
вывести их в свет, и мне предстояло присоединиться к ним в исполнение этого
сурового долга молодых леди. Я уже знала, что стану ненавидеть подобную
жизнь настолько же, насколько мечтала о ней тетя Кларисса.
Наверное, еще и поэтому мне захотелось бежать.
Я целый день слонялась по дому, пока не столкнулась на лестнице с тетей
Клариссой.
— Боже мой,
...Закладка в соц.сетях
