Жанр: Любовные романы
В разгар лета
... ним будет?
Его поймали, и в его вине не было никакого сомнения. Как предсказал отец,
Слэттери и Трегерн с готовностью свидетельствовали против Дигори. Опять
всплыл наружу эпизод в лавке мясника, но ни слова не было упомянуто о
причине, по которой он украл мясо. Никто не интересовался, почему он это
сделал, просто констатировали факт кражи. Поскольку Дигори работал у отца, а
его единственная родственница недавно умерла, с мальчиком поступили мягко,
решив, что он ничему не научился, потому что родился вором и никогда не
станет порядочным человеком. Нашей стране не нужны такие люди. Дигори был
приговорен к семи годам высылки.
Мы все были потрясены приговором: он казался незаслуженно суровым. Репутация
Дигори свидетельствовала против него, а показания, данные Слэттери и
Трегерном, довершили дело.
Мы с отцом много говорили о Дигори во время конной прогулки.
— Это возвращает меня в прошлое, — сказал отец. — Ты знаешь
эту историю? Я убил человека, который пытался поиздеваться над цыганкой, и
был приговорен к семи годам высылки... прямо, как этот мальчик.
Но его поступок кажется ничтожным в сравнении с моим.
— Человеческая жизнь поставлена на одни весы с фазаном!
— Ты поступил справедливо, а Дигори нет.
— Но я убил человека. У меня были покровители: твой дедушка был
человеком с большим влиянием, и мама не оставляла его в покое. Она умоляла,
чтобы он спас меня от виселицы, что мне вполне реально угрожало.
— Не говори об этом. Это невыносимо слушать.
— Да, дорогая, если бы это случилось, тебя бы никогда не было. Вот
настоящая трагедия.
— Не шути. Но что будет с Дигори?
— Он заслужил свою участь и пройдет через все, как я. Может быть,
несчастья могут стать залогом будущего счастья. Я возмужал в Австралии. Я
был беспомощным юношей с романтическими представлениями. Уйти с цыганами!
Представь, какая глупость!
Но судьба не погладила меня по головке, я оценил серьезность жизни. Из
Австралии я вернулся рассудительным человеком, готовым нести ответственность
за свои поступки.
— Мне невыносимо думать о том, что Дигори отошлют так далеко.
— Да, страшное испытание, но он его пройдет. В конце концов, нельзя
сказать, что он был здесь счастлив. То, что случилось той ночью, глубоко
ранило его.
Может быть, само лучшее — полная перемена, совершенно новая жизнь. Если он
выдержит, все может быть не так плохо. — Какое-то время отец молчал, а
потом сказал:
— Я вспоминаю, как плыл на корабле, прибывающем в неведомую страну...
Но через некоторое время я привык к ней. Нужно принять уроки, которые
преподносит нам жизнь, и помнить их. Какими бы трудными ни были времена, их
нужно пережить, они не могут длиться вечно. Что-то должно измениться.
Так будет и с Дигори.
— Интересно, услышим ли мы о нем когда-нибудь?
Встретимся ли мы еще?
— Поживем — увидим, моя дорогая девочка.
Мы возвращались домой в торжественном и печальном настроении.
СКАНДАЛ В ВЕРХАХ
Долгое время я не могла забыть о Дигори. Я вспоминала его то стоящим рядом
со мной, пряча рыбу в свою сумку, то швыряющим камешки в реку, то в лавке
Слэттери... Что значит — быть высланным на семь лет?
Мы много говорили об этом с отцом, и он вспоминал о своем прошлом: прибытие
на неведомую землю, выход из корабельного трюма под сияющее солнце, чувство
униженности от того, что ты — преступник и находишься среди преступников.
Так было и с моим отцом, то же сейчас происходит и с Дигори. Быть может, он
идет сейчас по этапу на тяжелые работы. Отец был значительно старше Дигори,
когда ему выпало это испытание.
Иногда мы с братом обсуждали судьбу Дигори, но очень скоро его интерес к
подобным разговорам угас.
Это неизбежно, и в один прекрасный день я буду к этому относиться
также
, — думала я.
Джекко ходил в школу, мне было очень одиноко, и я привыкла с нетерпением
ждать выходных. Кроме того, иногда Джекко не возвращался домой, проводя
время с приятелями, бывало, и его приятели приходили к нам. Они мне
позволяли присоединяться к ним: мы ездили верхом, купались, ловили рыбу,
катались на коньках или ходили под парусом с рыбаками. Но бывало так, что
мне ясно давали понять нежелательность моего присутствия.
За всей этой суетой я тоже забыла о Дигорн, и, только случайно оказываясь на
пепелище, я вспоминала все и чувствовала острую боль и угрызения совести
оттого, что забыла. В любом случае у всех было словно молчаливое соглашение
забыть тот канун самого долгого дня в году.
Я вспоминаю следующий такой праздник. Мы выехали в вересковые поля в
экипаже, и лошадьми правил отец. Все происходило по сравнению с прошлым
годом очень спокойно: зажгли костер, пели песни, и никому не пришло в голову
прыгать, через огонь.
Правда, люди избегали ходить на поляну в лес к сгоревшей хижине. Даже днем
они предпочитали обходной путь. Возможно, некоторые из них вспоминали
происшедшее и испытывали глубокий стыд, но мамаша Джинни была мертва, а ее
внук далеко.
Рольфа я теперь видела реже, чем обычно: он часто пропадал у университетских
друзей, кроме того, он часто ездил на археологические раскопки. Но его отец
приезжал к нам часто и с гордостью рассказывал, о деятельности сына.
Когда я все-таки видела его, он казался мне почти таким же, как обычно, но я
изменилась: он больше не был моим идеалом. Возможно, Рольф заметил это и
стал меньше интересоваться мной. Раз или два я делала попытку поговорить с
ним о той ночи, но смелость покидала меня в последний момент, и ничего так и
не было сказано.
Проходили годы. У меня появилась новая гувернантка. Время от времени, когда
мы выбирались в Лондон, обязательно заезжали в Эверсли. Бабушка умерла через
год после дедушки. Моя мать была совершенно убита потерей обоих родителей.
Эверсли с тех пор переменился. Дэвид и Клодина старели, и Джонатан, еще один
внук моего дедушки, управлял делами в имении. Но я полагала, что он вряд ли
унаследует имение, пока жив Дэвид.
Мне нравились Джонатан и его жена Тамариск. Она была очень красива, и меня
она особо интересовала, потому что приходилась мне наполовину сестрой.
Иногда мне казалось слишком сложным вникать в запутанные родственные связи
нашей семьи.
Однажды мой отец сказал:
— Я не люблю всякие уловки, твоя мать — тоже, поэтому тебе лучше все
знать. Я был весьма неугомонным в юности. Ты знаешь, что я одно время жил
среди цыган?
— Конечно. Я думаю, это было очень увлекательно.
— Это было глупо, но, как я всегда говорил тебе, невозможно быть
полностью уверенным в том, что хорошо, а что плохо. Если бы я не пожил с
цыганами, то никогда бы не встретил твою мать. Когда я впервые увидел ее,
она была маленькой девочкой, примерно как ты сейчас. В то же время я
встретил и мать Тамариск. Она всегда казалась такой грустной. Однажды ночью
мы плясали вокруг костра...
— Накануне самого долгого дня в году? — вскричала я.
— Нет, тогда отмечали победу при Трафальгаре.
Все были радостные и возбужденные. Последствием этой ночи стало рождение
Тамариск. Я — отец Тамариск!
Я сказала:
— Странные события происходят в такие ночи! Люди перестают быть самими
собой. Может быть, это как-то связано с кострами?
Потом я опять стала думать о той ужасной ночи.
Мать Тамариск умерла, как я узнала, при родах, и поэтому Тамариск
воспитывалась в нашей семье и знала Джонатана всю свою жизнь.
Они очень любили друг друга. Я могла это почувствовать, наблюдая, как
Тамариск готова наброситься на любого, кто критиковал ее мужа. Такой же она
была и со своими детьми; у них родились два мальчика, Ричард и Джон, которые
росли дикими и необузданными, но очень любящими своих родителей.
Мне доставляли удовольствие визиты в Эверсли. Я любила окрестности, море, до
которого было рукой подать, и старые дома неподалеку от Эверсли Грассленд и
Эндерби, которые были частью одного фамильного владения. Моя мать жила в
Грассленде со своим первым мужем, поскольку она была уже замужем до брака с
моим отцом. А Эндерби принадлежал Питеру и Амарилис Лэнсдон. Дом был
наследством Тамариск, но Питер уже давно выкупил его, и он использовался как
деревенский дом, потому что Лэнсдоны жили в основном в Лондоне.
За несколько лет до этого отец продал наш дом в Лондоне: мы в нем не
нуждались. На Альбемарл-стрит находился фамильный особняк, который довольно
часто пустовал, и мы жили в нем, когда приезжали в Лондон. Лэнсдоны же
владели большим особняком в Вестминстере. Этот дом всегда производил на меня
огромное впечатление. Он был высокий, величественный, и из некоторых комнат
открывался вид на реку.
Питер Лэнсдон был членом парламента. Когда правила его партия, он занимал
высокий пост в правительстве и вел беспокойную жизнь, потому что был многими
деловыми интересами связан с Сити. Он источал силу. Амарилис им очень
гордилась. Его дочь Елена и сын Питеркин — это имя было ему дано, чтобы
отличать его от отца, — относились к нему с благоговейным трепетом.
Я очень любила Елену и Питеркина. Елена была примерно на шесть лет старше
меня, Питеркин — на четыре. Елену представили в свете — испытание, которое,
как сказала мама, мне тоже придется перенести, после чего Елена
возненавидела его. Все зависит от того, имеет ли девушка успех: если да, ей
завидуют, если нет, презирают. Так вот Елену презирали все.
Конечно, я не говорю о ее матери: Амарилис была одной из тех добрых, милых и
любезных женщин, которые щедро изливают на вас всю свою симпатию и
благожелательность. Но Елена сказала мне, что ее отец был разочарован, он
ведь хотел, чтобы она
сделала хорошую партию
. Я могла это понять: дядя
Питер добивался успеха во всем, за что бы ни взялся, и ожидал от своих детей
того же.
Я сказала матери однажды;
— Мне кажется, нет больше двух других людей, которые были бы менее
похожи друг на друга, чем дядя Питер и тетя Амарилис.
Я вспоминаю, как окаменело ее лицо, как всегда, когда упоминался дядя Питер.
Она ответила:
— Ты права, едва ли найдутся два человека, менее похожие друг на друга.
— Тогда почему они поженились? — спросила я, Моя мать хранила
молчание, и я поняла, что она не любит дядю Питера.
А я не могла не восхищаться им. Наверное, он был очень красив в молодости, и
даже теперь, утратив былую красоту, он выглядел необычно: на висках его была
легкая седина, в глазах светилась беспечность, и, казалось, они всегда
выражают наслаждение миром и уверенность, что он покорится ему без труда.
Жизнь доставляла ему удовольствие, трудно соответствовать требованиям такого
отца. Оба чувствовали это: Елена — потому что не выдержала испытания в свете
и перешагнула рубеж двадцатилетия незамужней, а Питеркин — потому что не
решил, чем будет заниматься, в то время как его отец в этом возрасте уже
делал первые успехи.
Я испытывала волнение в ожидании своей очереди, хотя, конечно, знала, что
если мне не удастся с честью выдержать это испытание, мои родители не
расстроятся и не будут рассматривать это как провал. Я была счастлива, что у
меня такие понимающие родители.
Мне было почти восемнадцать, когда была намечена очередная поездка в Лондон
и Эверсли. Это было в 1838 году, в конце мая, а мой день рождения был в
начале сентября.
Мать сказала:
— Теперь, когда старый король умер и на престоле молодая королева, нам
нужно подумать о твоем выходе в свет.
— Это повлечет за собой массу хлопот, — заметил отец.
— Амарилис устроила все для Елены, я думаю, и нам удастся.
— Это значит, что нужно будет провести какое-то время в Лондоне, а я
хочу все устроить быстро. Я говорил вам, что получил очередное письмо от
Грегори Доннелли?
— О, как там дела?
Грегори Доннелли был человеком, который присматривал за имением отца в
Австралии. Его имя время от времени упоминалось в нашей семье.
— Он хочет купить мою землю, — сказал отец. — Может, и
неплохая идея. В самом деле, бессмысленно сохранять ее за собой. Это всего
лишь сентиментальное воспоминание о том, что я прибыл туда рабом, а сейчас я
там землевладелец.
— Почему же не продать, если он хочет купить?
— Я думаю об этом, но, мне кажется, следует поехать туда и решить на
месте.
— Ты тоже, конечно, поедешь?
— Конечно, — повторила она.
— Я тоже должна поехать, — добавила я.
— Конечно, и ты поедешь, и Джекко. Мы все поедем.
— Интересно, — спросила я вдруг, — увидим ли мы Дигори?
Воцарилось молчание, словно все вспоминали, кто такой Дигори. Потом отец
сказал:
— Моя дорогая девочка, это все равно, что искать иголку в стоге сена.
Люди в поисках подневольных рабочих съезжаются туда со всех сторон, он может
быть в любом конце Австралии... в Виктории, в западной Австралии, даже в
Кливленде. Это большая страна, ты ведь понимаешь.
— Бедный мальчик! — вздохнула мама. — Боюсь, что ему там
несладко.
— Он, без всякого сомнения, уже обосновался там, сказал отец.
— Рано или поздно это должно было произойти.
Мы действительно собираемся предпринять путешествие?
— Ты столько раз обещал нам поездку, — напомнила я ему. — Но
я не думала, что так скоро.
Когда приехали Хансоны, мы обсуждали предстоящую поездку с ними. Они очень
заинтересовались.
— Если земля приносит доход, — сказал Рольф, — зачем ее
продавать?
— Она слишком далеко, чтобы ее держать, — ответил отец. —
Здешних владений для меня достаточно.
Хансоны много говорили о своих владениях, которые с каждым годом
увеличивались. Мои отношения с Рольфом претерпевали изменения. Когда он
приезжал в Кадор, я понимала, что это в основном из-за меня. Свой интерес к
Дори Мэйнор он объяснял тем, что хочет стать владельцем обширных земельных
владений, как мой отец.
Что до меня, я тоже много думала о Рольфе. Он до сих пор производил на меня
совершенно особое впечатление. Он тоже с большим интересом относился ко мне,
и мои родители смотрели на нас как на потенциальных жениха и невесту.
Поженимся ли мы? Теперь я была очень не уверена в своих чувствах к нему. С
одной стороны, мысли об этом доставляли мне удовольствие, в то время как
память о той ночи причиняла мне страдания. Конечно, он был мне
небезразличен, мне нравилось находиться рядом с ним. Я боролась с
воспоминаниями и отчаянно пыталась убедить себя, что произошла какая-то
ошибка.
Однажды мы прогуливались верхом в лесу. Проезжая мимо сгоревшей хижины, мне
очень захотелось поговорить с Рольфом о той ночи, но я не смогла заставить
себя завести об этом речь. Я боялась, что он скажет:
Да, я был там. Я хотел
посмотреть, как они поведут себя в такой ситуации и будут ли они похожи на
своих предков
. Тогда между нами было бы все кончено. Я, очевидно,
предпочитала продолжать жить в неопределенности, чем услышать правду,
которая раз и навсегда положила бы конец нашим отношениям.
Я была очень молода и неопытна в жизни. Дни казались такими скучными, когда
он не приезжал.
— Когда же состоится предполагаемая поездка в Австралию? —
спросила я у отца.
— О, это требует немалых приготовлений. Кроме того, я еще не уверен,
поедем ли мы. Я хочу сначала кое-что обдумать.
Я сказала матери:
— Я думаю, что и на этот раз будет, как со всеми поездками, которые мы
должны были совершить. Папа слишком любит Кадор, чтобы покинуть его надолго.
Она была готова согласиться со мной:
— Я попытаюсь убедить его продать землю Грегори Доннеллу и обрубить все
связи с Австралией.
— Мне почему-то кажется, что он не желает делать этого. С Австралией
связана значительная часть его жизни.
— Я не думаю, что нужно лелеять подобные воспоминания. В любом случае
скоро мы поедем в Лондон и Эверсли. Я хочу повидать Амарилис, а ты прекрасно
проведешь время с Еленой. Она тебя посвятит во все тонкости выхода в свет.
— Неужели так уж необходимо выйти в свет?
— Для молодой леди необходимо выйти на большую арену. У тебя, конечно
же, будут вечера, балы и другие развлечения.
Я скорчила гримасу.
— Ну что ты, Аннора, тебе это понравится. Ты должна увидеть свет. Ты не
можешь быть заперта навечно в Корнуолле, когда-нибудь ты же выйдешь замуж.
Не такая уж плохая идея — узнать людей.
— Но это жестоко, Елена того же мнения: нарядиться, чтобы выставить
свои прелести, как на представлении, а если ты не понравишься, все ужасно.
— Бедная Елена! — сказала мама. — Она славная девушка. Мне
иногда кажется, что мужчины просто глупы: они проходят мимо девушек, которые
могут стать прекрасными женами.
— Какое счастье, что дядя Питер не мой отец! Он слишком честолюбив...
по отношению к себе и своим детям.
Лицо моей матери застыло, как обычно при упоминании его имени, и я уже была
не рада, что заговорила о нем.
— Да, — сказала она. — Тебе повезло. Я всегда считала, что у
меня лучший в мире отец, но тебе в этом отношении повезло так же, как и мне.
Я порывисто обняла ее:
— Я знаю, и поэтому мне так жаль Елену.
— Прежде всего он хочет, чтобы ты была счастлива. Тебе нравится Рольф?
— Почему ты спрашиваешь?
— Мне кажется, он к тебе неравнодушен?
Я почувствовала себя сконфуженно и промямлила:
— Да... конечно, он мне нравится.
— И только?
— О, он мне нравится... я думаю.
Она улыбнулась:
— Твоему отцу и мне он очень нравится.
Я не ответила, и она поменяла тему разговора.
В начале июня мы покинули Кадор. Джекко должен был присоединиться к нам
позже, поэтому отец, мать и я путешествовали без него. Мы должны были
провести несколько дней в Лондоне, прежде чем ехать в Эверсли. Обосновались
мы в фамильном особняке на Альбемарл-стрит, а тетя Амарилис и Елена почти
каждый день посещали нас.
В тот вечер они пригласили нас на ужин, и мы были рады принять это
приглашение. Я подумала, что Елена выглядит счастливее, чем когда я увидела
ее в последний раз, и мне стало интересно, что же произошло.
— Что случилось? — спросила я ее, как только мы остались вдвоем.
— Я... я встретила одного человека... Аннора, я никогда не встречала
никого, кто был бы таким же милым и добрым. Именно это мне в нем нравится.
Он не похож на других, он мягкий... и я думаю, что светский круг он любит не
больше, чем я.
— Кто же он?
— Да, самое смешное во всем этом, что он довольно важная персона. Во
всяком случае это относится к его семье. Он моложе меня на два года, Аннора,
но он такой славный!
— Я уже слышала: ты сказала об этом. Расскажи мне наконец побольше об
этом славном молодом человеке.
— Джон Милворд, лорд Джон Милворд. Ты слышала это имя?
— Признаюсь в собственном невежестве — Это очень важная фамилия...
герцоги Кардингам. Только Джон, слава Богу, младший сын. То, что он заметил
меня, совершенно удивительно. Мы встретились на балу. Я пыталась скрыться за
какими-то растениями, но он подошел ко мне, и, немного поговорив, мы
выяснили, что оба пытались сделать вид, что нас здесь нет. Это был первый
случай, когда я действительно получила удовольствие от бала.
— Ты видела его после этого?
— О да. Если мы на каком-либо вечере оказывались одновременно, мы
всегда находили друг друга.
— Это чудесно! А что говорит твой отец?
— Он не знает. Еще никто не знает.
— Я думаю, уже все заметили. Насколько я знаю, У этих мамаш с дочерьми
на выданье соколиный взгляд.
— Я не думаю, что из этого что-то получится.
— Но почему бы и нет?
— Он очень молод.
— Твой отец не будет возражать?
— О нет, он будет доволен. Милворды — одна из старейших фамилий в
стране.
— Но к нашей семье невозможно относиться свысока.
— Отец — торговец, хотя известно, что Милворды обеднели, а мой отец
богат.
— Допустите женитьбу по расчету, и последствия не заставят себя долго
ждать.
— О, Аннора, здесь совсем другое дело.
— Я знаю и очень надеюсь, что все устроится. Как здорово! Я буду с
нетерпением ждать поездки в родовое имение, где ты станешь леди Милворд.
Представляешь?
— Я так рада, что он всего лишь младший сын.
— Я думаю, это чудесно, Елена!
Я ни словом не обмолвилась о том, что мне сказала Елена, даже матери. Я
горячо надеялась, что у нее все будет хорошо. Она казалась теперь совсем
другим человеком.
В тот раз был действительно прекрасный вечер, хотя его устроили только для
членов семьи. Приготовили разные увеселения, вечер проходил в великолепной
столовой, без особых церемоний Тетя Амарилис сказала, что нам повезло,
потому что дядя Питер смог присоединиться к нам и, возможно, именно его
присутствие придало особое оживление.
— У Питера столько работы, что он редко бывает дома, — объяснила
тетя Амарилис. — Всегда какие-то важные комиссии, особенно сейчас,
когда он так занят в парламенте.
Она говорила о нем тоном почитания. Я подумала, что, должно быть, жить с
таким человеком не слишком хорошо, хотя тетя Амарилис была, словно служитель
в его храме.
Дядя Питер сказал, что очень рад видеть нас в городе.
— Мы разведываем обстановку, — ответил ему отец. — Нам нужно
уже думать о выходе в свет Анноры.
— Уже поздно, я думаю, — сказала мама. — Скоро ей будет
восемнадцать.
— Все сейчас запаздывают из-за недавних событий, — отозвалась тетя
Амарилис. — Двор был в замешательстве: король долго болел, старая
королева — тоже, но сейчас на троне — молодая королева, и, без всякого
сомнения, нас ждут перемены.
— Вы уже видели ее? — с интересом спросила я.
— Мы были при дворе на ужине, — ответил дядя Питер.
— Какая она?
— Замечательная, — сказала тетя Амарилис. Она обернулась к Елене и
Питеркину. — Вы ведь видели ее, когда она ехала в своей карете?
— Она очень молода и уверена в себе, — сказала Елена.
— Я думаю, ей необходимо быть уверенной в себе, — добавил
Питеркин.
— Она действительно кажется полной уверенности, — сказал дядя
Питер. Я думаю, это прекрасно, что в стране есть молодая королева, которой
народ может искренне выражать свою любовь, — все устали от трясущихся
стариков!
— Питер! — вскричала тетя Амарилис с показным ужасом, в котором
таилось удовольствие.
— Это правда, моя дорогая! Георг под конец был совсем дряхлым стариком,
а Вильгельм строил из себя дурака! — Он поднял брови:
— Долгие леты Виктории! Храни Бог королеву!
Все выпили за это.
— Вы будете на коронации? — спросила тетя Амарилис.
— О, приезжайте! — воскликнул дядя Питер. — Это историческое
событие!
— Мы должны наведаться в Эверсли.
— Джонатан там справляется прекрасно.
— А было время, — сказала моя мама, глядя на дядю Питера, —
когда ты думал, что он не сможет справиться с делами имения.
Он странно посмотрел на нее, словно они вспомнили что-то, чего не знали
другие:
— Это была одна из моих ошибок, которые я совершаю редко.
— Коронационные празднования будут увлекательны, — сказала тетя
Амарилис.
— Несколько официальных балов, приемов у короля и концерт, —
добавил дядя Питер.
Тетя Амарилис с гордостью посмотрела на мужа, а Потом на детей:
— Ваш отец может пойти на любое из этих празднеств по своему желанию!
Дядя Питер взглянул на свою жену с любовью и, наверное, подумал:
Она —
великолепная жена, одна из тех, которые считают, что их мужья всегда правы,
смеются их шуткам и любят их, какими бы они ни были. Совершенных жен не так
уж много
. Это было характерно для дяди Питера, что именно ему должна была
достаться такая редкая женщина. Мои родители любили друг друга, но между
ними часто возникали разногласия. То же самое было с моими бабушкой и
дедушкой; Тамариск и Джонатан не могли жить без бурь. Однако, только тетя
Амарилис, с точки зрения ее мужа, могла быть совершенной женой.
— Моя дорогая, — сказал он с удовольствием, ибо кому не доставляет
удовольствие тако
...Закладка в соц.сетях
