Жанр: Любовные романы
В ожидании счастья
Роман написан в форме дневника-исповеди французской королевы Марии
Антуанетты, проведшей год в Бастилии в ожидании казни Королева вспоминает
свои детские и юные годы в Вене, встречи с молодым Моцартом, пораженным ее
красотой, она рассказывает историю своего замужества с наследником
французского престола, будущим королем Людовиком XVI, описывает дворцовые
интриги, пышные балы и запутанные любовные истории И все это с искренностью
человека, попавшего в неумолимую тень гильотины. Книга Виктории Холт
"Исповедь королевы", которая скоро выйдет в свет, содержит в себе
продолжение и сюжетное завершение этого увлекательного романа.
Французское замужество Людовик XVI собирался написать собственные мемуары;
об этом свидетельствовал порядок, в котором были систематизированы его
личные бумаги. Королева вынашивала аналогичные намерения; она собирала и
хранила обширную переписку и большое количество записей, сделанных по свежим
следам событий.
Мемуары мадам Кампан
Единственное настоящее счастье в этом мире приходит со счастливым
замужеством. Я могу сказать это, основываясь на своем опыте. И все зависит
от женщины, которая должна быть расположенной, ласковой и способной
доставлять радость...
Мария Терезия — Марии Антуанетте
Говорили, что когда я родилась, над моей колыбелью появился
призрак трона и
французского палача
. Однако об этом заговорили много лет спустя — есть
такая привычка вспоминать пророческие приметы и символы, когда время уже
показало направление и курс событий. Мое появление на свет доставило матушке
мало хлопот, поскольку оно произошло как раз перед самым началом Семилетней
войны и она была больше занята нависавшей угрозой, чем своей новорожденной
дочерью. Почти сразу же после моего рождения она занялась государственными
делами и вряд ли могла уделять мне внимание. Она привыкла рожать детей — я
была пятнадцатым ребенком.
Разумеется, она хотела мальчика (хотя у нее уже было четверо сыновей),
поскольку правители всегда хотят мальчиков, а еще оставалось семь дочерей,
три умерли либо при своем рождении, либо в раннем детстве. Я любила слушать
о том, как она поспорила со старым герцогом Тароука, какой будет у меня пол.
Она побилась об заклад, что ребенок окажется девочкой. Поэтому Тароука
должен был уплатить проигрыш.
Ожидая моего рождения, мама решила, что моими крестными должны стать король
и королева Португалии. В более поздние годы считалось, что это было еще
одним дурным знамением, поскольку в день, когда я родилась, в Лиссабоне
произошло ужасное землетрясение, разрушившее город и унесшее жизни сорока
тысяч человек. Позже, много позже, говорили о том, что все дети, родившиеся
в этот день, были несчастными.
Однако у немногих принцесс было более счастливое детство, чем мое. В те
долгие радостные дни, когда мы с сестрой Каролиной вместе играли выпарках
дворца Шенбрунн, никто из нас не задумывался о будущем; мне никогда не
приходила в голову мысль, что такая жизнь не может продолжаться вечно. Мы
были эрцгерцогинями, наша мать была императрицей Австрии, и, по сложившимся
традициям, наше детство неизбежно сокращалось, и мы, девочки, уезжали далеко
от дома, чтобы стать женами незнакомых нам людей. Другая судьба была
уготована нашим братьям — Фердинанду, который шел между Каролиной и мной, и
Максу, который был на год моложе меня и стал последним ребенком в семье. Они
были в безопасности. Они женятся и привезут своих супруг в Австрию. Однако
мы никогда не обсуждали эти вопросы в те далекие летние дни в Шенбрунне и
зимние — во дворце Хофбург в Вене. Мы были двумя счастливыми беззаботными
девочками; единственное, что нас беспокоило, какая из наших собак принесет
щенят первой и на что будут похожи эти маленькие милые создания. Мы любили
собак — и она, и я.
Были уроки, но мы знали, как обращаться с нашей Эдзя, так мы называли нашу
воспитательницу, которая для всех остальных была графиней фон Брандайс,
внешне строгой и соблюдающей этикет, но она помогала нам, и мы всегда могли
добиться того, что хотели. Я помню, как сидела в классной комнате и смотрела
из окна в парк, думая о том, как все там прекрасно в то время, как я пытаюсь
скопировать задание Эдзи. На листке были кляксы, а строчки всегда получались
у меня неровными. Она подошла ко мне, цокнула языком и сказала, что я
никогда не выучусь и ее отправят обратно домой по этой причине. Тогда я
обняла ее за шею и сказала, что люблю ее — это было правдой — и что я
никогда не разрешу, чтобы ее уволили — что было полным абсурдом, поскольку
если бы матушка приказала ей уехать, она сделала бы это немедленно. Немного
успокоившись, Эдзя прижала меня к себе, затем усадила рядом с собой и тонким
карандашом стала выводить на моем листке рисунок, мне оставалось лишь
обвести ее карандашные линии чернилами. Потом это вошло в привычку: она
писала карандашом мои задания, а я обводила текст ручкой и в конечном итоге
получалось, что я написала очень хорошо.
Меня называли Мария Антония — в семье просто Антония; лишь после решения о
моем отъезде во Францию имя было изменено на Марию Антуанетту, и я должна
была стараться забыть о том, что была австрийкой, — я должна была стать
француженкой.
Матушка была в центре нашей жизни, хотя мы не очень часто виделись с ней;
однако она всегда присутствовала среди нас в качестве главы королевской
семьи, слово и желание которой было законом. Мы все ужасно боялись ее.
Как хорошо я помню зимний холод дворца Хофбург, где все окна должны были
оставаться открытыми, потому что матушка считала, что свежий воздух полезен
каждому. Во дворце обычно гулял пронизывающий холодный ветер. Я никогда не
испытывала такого холода, как в венские зимы, и мне всегда было жалко
прислугу, особенно бедную маленькую женщину-парикмахера, которая должна была
вставать в пять часов утра, чтобы уложить волосы матушки, и стояла у
открытого окна в ее холодной комнате. Она так гордилась, что матушка,
убедившись в ее мастерстве, выбрала именно ее и доверила ей свои волосы!
Как-то я полюбопытствовала — поскольку у меня всегда были хорошие отношения
со слугами, — не мечтает ли она иногда о том, чтобы руки ее были не
столь ловкими и чтобы выбор пал на другого человека?
— О, мадам Антония, — ответила она, — это великолепное
рабство.
Так все относились к матушке. Мы должны были повиноваться ей, и это казалось
справедливым и естественным, да у нас и не появлялось мысли поступать иначе.
Все мы знали, что она — верховная правительница, поскольку является дочерью
Карла VI, у которого не было сына, и хотя наш отец считался императором, он
был вторым после нее.
Бедный батюшка! Как я любила его! Он был беззаботным и непосредственным, и я
предполагаю, что унаследовала от него эти качества. Может быть, поэтому я
была его любимицей. У матери не было любимцев, и мы составляли настолько
большую семью, что я едва знала некоторых своих братьев и сестер. Нас было
шестнадцать, однако пятерых я никогда не видела, поскольку они умерли до
того, как я могла узнать о них. Матушка гордилась нами и обычно показывала
нас иностранным гостям.
— Моя семья не маленькая, — любила говорить она, и все ее
поведение свидетельствовало, что она рада иметь так много детей.
Обычно раз в неделю врачи осматривали нас и проверяли наше здоровье, их
заключения направлялись матушке, которая тщательно их просматривала. Когда
нас вызывали к ней, мы испытывали подавленное настроение и были непохожи
сами на себя; она обычно задавала нам вопросы, а мы должны были давать
правильные ответы. Мне было легче, поскольку я была одной из младших, а
некоторые из старших ужасно пугались, — даже Иосиф, который был на
четырнадцать лет старше меня и казался таким важным, — ведь в один
прекрасный день он мог стать императором. Где бы он ни появлялся, каждый
приветствовал его так, будто он уже стал императором, — только не в
присутствии мамы. Однажды, когда он захотел покататься на санках в
неподходящее время года, его слуги доставили для этого снег с гор. Он был
очень упрямым и склонным к высокомерию, и Фердинанд рассказывал мне, что
матушка ругала его за
необузданное желание делать все по-своему
.
Я убеждена, что батюшка испытывал благоговейный страх перед ней. Он принимал
незначительное участие в государственных делах, однако мы его видели очень
часто. Он не всегда выглядел счастливым и однажды довольно грустно и с
небольшой обидой сказал:
— Императрица и дети представляют двор, а я здесь простой человек.
Много лет спустя, когда я осталась одинокой и в тюрьме предавалась
воспоминаниям о раннем детстве, я поняла свою семью гораздо лучше, чем в то
время, когда ее члены окружали меня. Это напоминало рассматривание картины с
некоторого расстояния. Все приобретало ясные очертания, и то, о чем я в свое
время едва догадывалась, теперь стало понятным.
Я видела матушку — хорошую женщину, готовую сделать все для своих детей и
своей страны, нежно любящую своего мужа, но полную решимости не уступать ему
ни капли власти. Я видела ее не строгой правительницей, которую я слишком
боялась для того, чтобы любить, а мудрой, проницательной матерью, которая
постоянно обо мне заботилась. Как она, должно быть, страдала, когда я уехала
на свою новую родину! Я была похожа на ребенка, идущего по туго натянутому
канату, не сознающему, какая опасность ему грозит, а она, хотя и находилась
очень далеко, хорошо все понимала.
Теперь батюшка. Можно ли ожидать от мужчины, чтобы он был доволен жизнью под
властью женщины! Теперь я понимала, что перешептывания, которые я слышала,
означали, что он не был верен ей и это ее глубоко ранило. И все же, хотя она
и сделала бы для него очень многое, она не дала ему желаемого — частицу
своей власти.
Что касается меня, то я была ветреной, хотя можно сделать скидку на
молодость. У меня всегда было хорошее настроение, я была здоровой и любила
бывать на улице, любила играть... всегда играть. Я не могла усидеть спокойно
в течение пяти минут, не могла сосредоточиться, мои мысли были сумбурными,
все казалось смешным. Складываясь назад, я понимаю, какие большие
драматические события происходили в нашей семье, а я, играя со своими
собаками, делясь своими детскими секретами с Каролиной, не знала ничего о
них.
Мне исполнилось семь лет, когда женился мой брат. Иосиф, которому был
двадцать один год. Жениться он не хотел и сказал:
— Я боюсь женитьбы больше, чем боевого сражения.
Это удивило меня, поскольку я не думала, что брак — это такое событие,
которого следует опасаться. Но как и все остальное, что я слышала, эта фраза
вошла в одно ухо, а вышла — в другое. Я никогда ни о чем не беспокоилась и
ничем не интересовалась. Меня лишь заботило, какие ленты принесет Эдзя и
смогу ли я поменяться ими с Каролиной, если мне не понравится их цвет.
В настоящее время я могу представить себе эту драму. Его невеста была самым
восхитительным созданием, которое мы когда-либо видели. Мы все были
белокурыми, а она была брюнеткой. Мама любила Изабеллу, и Каролина по
секрету поведала мне о своей уверенности в том, что мама хотела, чтобы мы
все были похожи на нее. Возможно, что так и было на самом деле, поскольку
Изабелла славилась не только красотой, но и умом — качеством, которого мы
были лишены. Однако у нее была еще одна характерная черта, которой не было у
нас. Она страдала меланхолией. Возможно, я была легкомысленной, возможно, я
мало читала, но была одна вещь, которую я знала, — я знала, как
наслаждаться жизнью, а это было нечто такое, что, несмотря на всю ученость
Изабеллы, находилось за пределами ее возможностей. Единственный раз я видела
ее смеющейся с нашей сестрой Марией Кристиной, которая была на год моложе
Иосифа.
Изабелла выходила в парк, когда Мария Кристина бывала там; они гуляли,
взявшись за руки, и Изабелла выглядела такой счастливой! Мне было приятно,
что ей нравится кто-то из членов нашей семьи; жалко, что не Иосиф, безумно
влюбленный в нее.
Все волновались, когда она собиралась родить. Однако, когда ребенок появился
на свет, он оказался слабеньким и жил недолго. У нее было двое детей, но оба
умерли.
У Каролины и у меня хватало собственных забот, чтобы еще думать об Иосифе и
о его делах. Я замечала, что он всегда выглядел печальным, и это,
разумеется, производило на меня некоторое впечатление, если даже многие годы
спустя это вспоминалось так отчетливо. Какая случилась загадочная трагедия!
И все происходило под крышей того же дворца, где жила и я.
Изабелла постоянно говорила о смерти, о том, как она ее жаждет. Это казалось
мне странным. Смерть представлялась чем-то, что имеет отношение к старым
людям или крошечным младенцам. К нам она имела мало отношения.
Однажды, находясь за густой живой изгородью, Каролина и я слышали разговор
между Изабеллой и Марией Кристиной.
— Что я имею в этом мире? — спрашивала Изабелла. — Для меня
нет ничего хорошего. Если бы это не было греховным, я бы покончила с собой.
Я уже давно должна была сделать это.
Мария Кристина рассмеялась. Она не была самой доброй из сестер и всякий раз
в тех редких случаях, когда встречала нас, норовила сказать что-то
язвительное, и поэтому мы избегали ее.
— Ты страдаешь от желания казаться смелой, — резко возразила она. — Это такой эгоизм!
Повернувшись, она пошла обратно, оставив Изабеллу одну разбираться со своими
горькими мыслями.
Я раздумывала об услышанном очень долго — целых пять минут.
Изабелла все-таки умерла, как и хотела. Она прожила в Вене всего два года.
Сердце бедного Иосифа было разбито. Он постоянно слал отцу Изабеллы в Парму
письма, полные воспоминаний о ней: она была такой прекрасной, что с ней
никто не мог сравниться.
— Я потерял все, — говорил он брату Леопольду. — Моя любимая
жена... моя любовь... угасла. Как я смогу пережить эту ужасную разлуку?
Однажды я увидела Иосифа с Марией Кристиной. С ненавистью, пылавшей в
глазах, она говорила:
— Это правда. Я покажу тебе ее письма. Они расскажут тебе все, что ты
хочешь знать. Ты увидишь, что единственным человеком, которого она любила,
была я — не ты.
Сейчас все стало на свои места. Бедный Иосиф! Бедная Изабелла! Я понимаю,
отчего она была печальна и желала смерти, стыдясь своей любви и будучи не в
силах противостоять ей; а Мария Кристина, которая всегда хотела ей мстить,
предала ее бедному Иосифу.
Поскольку в то время я была полностью погружена в свои собственные заботы, я
видела эту трагедию, будто через закопченное стекло. Однако мои собственные
страдания сейчас превратили меня в совершенно другого человека по сравнению
с тем беспечным созданием, которым я была в молодости. Я многое поняла и
сочувствую тем, кто страдает. Я размышляла о их страданиях, возможно,
потому, что мне было невыносимо разбираться в своих собственных.
Иосиф оставался безутешным долгое время, но он был самым старшим и более
важным, чем любой из нас, и ему следовало иметь жену. Новая жена была
подобрана ему матушкой и принцем Венцелем Антоном Кауницем, но это его
настолько разозлило, что, когда та приехала в Вену, он едва перемолвился с
ней. Она очень отличалась от Изабеллы, была низенького роста и толстой, с
порчеными, неровными зубами и красными пятнами на лице. Иосиф сказал
Леопольду, которому более, чем кому-либо другому, поверял свои мысли, что он
несчастен и не собирается скрывать этого, поскольку не в его натуре
притворяться. Ее звали Джозефа, и она, видимо, также была несчастна,
поскольку муж приказал построить перегородку на балконе, на который выходили
двери их комнат, чтобы никогда не встречать ее.
Мария Кристина как-то сказала:
— Если бы я была женой Иосифа, я бы пошла и повесилась на дереве в
парке Шенбрунн.
Когда мне было десять лет, я узнала о трагедии, которая глубоко меня
касалась.
Леопольд собирался жениться. В этом не было ничего интересного для нас с
Каролиной, поскольку при столь многочисленных братьях и сестрах это была не
первая свадьба, к тому же не в Вене, а в Инсбруке. Батюшка собирался на
свадьбу, а матушка не могла покинуть Вену из-за государственных дел.
Я рисовала в классной комнате, когда вошел один из пажей и сказал, что
батюшка хочет попрощаться со мной. Я удивилась, так как простилась с ним
полчаса назад и видела, как он отъезжает со своими сопровождающими.
Эдзя забеспокоилась:
— Что-то случилось, — сказала она. — Иди немедленно.
Я отправилась следом за слугами. Батюшка сидел верхом на лошади и смотрел на
дворец. Когда он увидел меня, в его глазах загорелось удовлетворение. Он не
стал спешиваться, меня подняли и он до боли крепко прижал меня к себе. Я
чувствовала, что он хочет что-то сказать, но не находит слов, однако, не
спешил отпускать меня. Я подумала, не собирается ли он взять меня с собой в
Инсбрук, хотя вряд ли это могло быть решено без мамы.
Он несколько ослабил объятия и нежно взглянул на меня. Я обняла его за шею и
заплакала:
— Милый, милый папа...
В его глазах появились слезы. Крепко держа меня правой рукой, левой он
погладил мои волосы. Он всегда любил гладить мои волосы, густые и светлые,
или золотисто-коричневые, как некоторые называли их, хотя мои братья
Фердинанд и Макс дразнили меня
морковкой
. Его слуги внимательно смотрели
на него: внезапно он подал знак одному из них, чтобы меня забрали.
Повернувшись к окружавшей его свите, он сказал прерывающимся от волнения
голосом:
— Господа, знает только Бог, как я хотел поцеловать это дитя.
На этом все было кончено. Батюшка улыбнулся на прощанье, а я пошла обратно в
классную комнату. Несколько минут я ломала голову над тем, что все это могло
бы значить, а потом, как обычно, я забыла о случившемся.
Тогда я в последний раз видела его. В Инсбруке он почувствовал себя плохо,
приближенные упрашивали его, чтобы он пустил себе кровь, а он договорился
пойти в оперу с Леопольдом в тот вечер и понимал, что если пустит себе
кровь, то должен будет лежать в постели, что расстроило бы Леопольда,
который, как и все дети, нежно любил отца. — Лучше пойти в
оперу, — сказал он, — а позднее пустить кровь, не причиняя
беспокойства сыну.
Итак, он пошел в оперу и там почувствовал себя плохо. С ним приключился удар
и он умер на руках у Леопольда.
Как и следовало ожидать, позднее стали говорить, что перед смертью у него
появилось ужасное предчувствие в отношении моего будущего и именно поэтому
он простился со мной таким необычным образом.
Мы все были безутешны, потеряв батюшку. В течение нескольких недель я была в
унынии, а потом мне стало казаться, как будто его никогда и не было. Для
мамы это было большое горе. Когда его привезли домой, она обхватила его
мертвое тело руками и ее смогли оторвать только силой. Потом она закрылась в
своих покоях и полностью отдалась горю и плакала так неистово, что врачи
вынуждены были пустить ей кровь для того, чтобы облегчить ее ужасные
душевные переживания. Она обрезала волосы — предмет своей постоянной
гордости — и одела темное траурное платье, из-за чего стала выглядеть еще
более суровой. В последующие годы я не видела, чтобы она одевалась по-
другому.
Мне казалось, что после смерти отца матушка стала больше думать обо мне.
Раньше она относилась ко мне как и к другим дочерям, а теперь я стала
замечать, что ее взгляд часто останавливается на мне в тех случаях, когда
все мы должны были официально представляться ей. Это вызывало тревогу, но
вскоре я обнаружила, что если улыбаюсь, то это смягчало ее, как милую старую
Эдзю, хотя и не всегда. Разумеется, я старалась скрыть свои недостатки,
используя ниспосланный мне свыше дар располагать к себе людей, заставляя их
быть снисходительными ко мне.
Вскоре после смерти батюшки до меня стали доходить разговоры о
французском
замужестве
. Между Кауницем и матушкой и ее послом во Франции постоянно
сновали курьеры с письмами.
Кауниц был самым влиятельным человеком в Австрии. Щеголь и франт, он тем не
менее был одним из проницательнейших политиков в Европе, и матушка очень
высоко ценила его и доверяла ему больше, чем кому бы то ни было. До того,
как стать ее главным советником, он был ее послом в Версале, где ему удалось
стать большим другом мадам де Помпадур, что обеспечивало ему хороший прием у
короля Франции. Именно в Париже у него возникла идея о союзе между Австрией
и Францией, закрепленном браком между домами Габсбургов и Бурбонов. Жизнь во
Франции привила ему французские манеры, а поскольку он и одевался, как
француз, то в Австрии его считали довольно эксцентричным. Однако в некоторых
отношениях он был настоящим немцем — спокойным, дисциплинированным и точным.
Фердинанд рассказывал вам, что Кауниц мазал лицо яичными желтками, чтобы
придать коже свежесть, а для сохранения зубов всякий раз после еды чистил их
губкой и щеточкой прямо за столом. Он неизменно пудрил парик со всех сторон,
поэтому приказывал слугам выстраиваться в два ряда, между которыми он
проходил, и дуть на нею изо всех сил. Он покрывался облаком пудры, но это
гарантировало, что его парик также хорошо напудрен.
Мы обычно смеялись над ним. Я не представляла себе, что, пока мы насмехались
над его странными привычками, он определял мое будущее, и, если бы не он, я
не была бы там, где нахожусь в настоящий момент.
Каролина узнала, что либо она, либо я можем стать женой короля Франции. Это
нас очень рассмешило, поскольку королю было около шестидесяти лет, и мы
полагали, что смешно заводить мужа старше нашей мамы. Но когда дофин
Франции, сын короля, который мог бы жениться на одной из нас, умер, дофином
стал его сын; эта новость вызвала волнение, поскольку этому мальчику было на
год больше, чем мне.
Иногда мы с Каролиной болтали о
французском замужестве
, а потом забывали
об этом разговоре на несколько недель; однако постепенно мы все дальше и
дальше уходили от детства. Фердинанд пытался серьезно беседовать с нами по
этому поводу — как бы хорошо было для Австрии, если бы существовал альянс
между Габсбургами и Бурбонами.
Вдова недавно умершего дофина, имевшая огромное влияние на короля, была
против этого и хотела, чтобы принцесса из ее королевского дома вышла замуж
за ее сына. Однако она внезапно умерла от туберкулеза легких, которым,
видимо, заразилась, когда ухаживала за своим мужем, и матушка была этому
очень рада.
Несчастная жена брата Иосифа умерла от оспы, а моя сестра Мария Джозефа
заразилась от нее и тоже умерла. Она была старше меня на четыре года и
готовилась к отъезду в Неаполь, чтобы выйти замуж за неаполитанского короля.
Наша мама решила, что союз с Неаполем необходим, поэтому невестой вместо нее
должна была стать Каролина.
Для меня это вылилось в самую большую трагедию. Я любила своего батюшку и
страдала, когда он умер, но Каролина была моей постоянной подругой и я не
могла себе представить жизни без нее; Каролина, которая все переживала
глубже меня, была просто убита горем.
Мне было двенадцать лет, Каролине — пятнадцать, и поскольку Каролина была
выбрана для Неаполя, матушка решила, что меня нужно готовить для поездки во
Францию. Она объявила, что с этого момента меня будут называть не Антония —
я буду Антуанеттой, или Марией Антуанеттой. Это само по себе накладывало на
меня иную роль. Теперь меня приводили в приемную матушки, где я должна был
отвечать на вопросы важных людей. Я должна была давать правильные ответы, и
меня заранее пичкали всякими сведениями, но я их быстро забывала.
Спокойная жизнь кончилась. За мной наблюдали, обо мне говорили, и мне
казалось, что матушка и ее министры пытались представить меня совсем другим
человеком, — человеком, которым они хотели меня видеть или какой я
должна была бы стать, по мнению французов. Я постоянно слышала разговоры о
моем великодушии, обаянии и одаренности, которые изумляли меня.
В мою молодость при нашем дворе появился композитор Моцарт; тогда он был
совсем ребенком, но очень одаренным, и матушка поддерживала его. Когда он
вошел в огромную гостиную, чтобы сыграть перед собравшимися, его охватило
такое благоговение, что он споткнулся и упал, и все рассмеялись. Я выбежала
вперед, чтобы узнать, не ушибся ли он, и посоветовала ему не обращать на
придворных внимания. После мы стали друзьями, и он играл специально для
меня. Однажды он сказал, что хотел бы жениться на мне, и поскольку я сочла,
что это было бы очень мило, то согласилась на его предложение. Это
вспоминали и считали одной из
очаровательных
историй.
Однажды матушка сказала, что вероятно со мной будет говорить французский
посол, когда я появлюс
...Закладка в соц.сетях
