Жанр: Любовные романы
Власть без славы
...остиную, чтобы англичане и
испанцы могли поближе познакомиться. Однако мало кто говорил на двух языках,
и тогда зазвучала музыка — начались танцы. Я с удивлением смотрела, как
испанцы важно ходят в такт музыке, в то время как мы совершаем
головокружительные пируэты, подскакиваем и вообще веселимся что есть мочи.
При этом я вспомнила отца, слывшего лучшим танцором королевства, поскольку
никто не мог подпрыгнуть выше его и так прокрутить свою даму вокруг себя в
вихре танца. Филип отнюдь не был блестящим танцором, но это даже прибавляло
ему очарования.
Празднества закончились раньше, чем предполагалось, — сказалась
языковая преграда и то, что испанцы не привыкли к нашему бурному веселью.
Затем нас отвели в разные покои, где каждый ужинал отдельно. После этого
члены Совета привели Филипа и меня в нашу спальню и удалились.
Я думала только об одном — как бы угодить своему возлюбленному. Но как
именно, я не имела ни малейшего понятия. Ведь, несмотря на свой возраст, я,
по существу, была наивной, романтичной девочкой. А он — опытный мужчина,
который уже был женат и имел сына. Я всегда буду помнить его нежность,
терпение и такт в нашу брачную ночь.
Что он испытывал, мне неведомо. Я же была счастлива. Это — любовь, сказала я
себе в ту ночь.
В ОЖИДАНИИ РЕБЕНКА
Проснувшись утром, я увидела, что его нет рядом. За дверью слышался шум. Мои
придворные дамы о чем-то громко спорили, возмущались, перебивая друг друга.
Я встала с постели и вышла к ним.
Взору моему предстала трагикомическая картина — дамы героически стояли на
страже дверей в мою спальню, сдерживая натиск испанцев. Мужчины из свиты
Филипа пытались объяснить, что согласно придворному этикету им следует
поздравить новобрачных в их спальне утром после свадьбы.
Я успокоила всех, сказав, что таков испанский обычай, и поискала глазами
мужа, но его и здесь не было. Где же он, удивилась я, куда он так рано ушел?
Но спросить его я все равно бы не решилась, чувствуя, что, несмотря на мою
любовь, я должна соблюдать определенную дистанцию.
Постепенно я стала узнавать особенности этикета испанского двора, сильно
отличавшегося от нашего. Было забавно и любопытно.
Весь день Филип не появлялся. Сказали, что он занят важными делами, получив
срочные депеши от императора.
Мне надлежало встретиться с супругами членов его свиты, и я решила начать с
герцогини Альбы. Она потрясла меня своей элегантностью и величественными
манерами. Мне безумно нравилось все испанское. Я представляла себе, как
радовалась бы сейчас моя мать, видя свою дочь в окружении ее любимого
испанского двора.
Позднее мы с герцогиней подружились, но первые минуты знакомства были,
видимо, для нее столь же необычны, как и для меня. Она нервничала, не зная,
что делать, когда я встретила ее стоя, а не сидя в кресле. Герцогиня встала
на колени и хотела поцеловать мою руку, но я помогла ей встать, обняла и
поцеловала в щеку.
Мне хотелось вести себя дружески непринужденно, но ее это поставило в тупик.
Однако вскоре мы уже болтали как ни в чем не бывало.
Самым трудным оказалось привыкнуть к серьезности и скрытности испанцев. Так,
я никогда не была уверена, что понимаю Филипа. Он вел себя по отношению ко
мне учтиво и даже нежно, но я ни разу не видела его раскованным, не говоря
уж о пылкости. Если бы я не строила воздушных замков, то поняла бы сразу,
что наш брак, наши интимные отношения для него — всего-навсего долг, который
он был обязан исполнять.
Когда его не стало, близкие к нему люди стали говорить о нем более
откровенно, и тогда-то мне стало ясно то, чего я не видела раньше. Я
расспрашивала их о мельчайших подробностях его отношения ко мне, получая какое-
то мазохистское наслаждение от разочарования и боли, которые при этом
испытывала.
Только тогда я осознала, что для него, молодого мужчины, я была чем-то вроде
престарелой тетушки, с которой он был обязан спать и проявлять к ней
надлежащие знаки внимания.
Однако все эти мысли пришли после, а тогда я была безумно счастлива.
Мы выехали из Винчестера и к полудню прибыли в Лондон. Пышная процессия,
состоявшая из самой высшей знати Испании и Англии, показалась на Лондонском
мосту. Толпы народа встречали нас приветственными возгласами. На людей,
наверное, произвели особенное впечатление девяносто семь сундучков — каждый
длиною в ярд — с золотыми слитками, которые Филип привез в качестве подарка.
Затем мы проследовали в Уайтхолл, где состоялась торжественная церемония в
честь принца Филипа. Она была несколько сокращена из-за траура по герцогу
Норфолку. Бедный Норфолк! В годы правления моего отца он чудом избежал
казни, просидев чуть ли не полжизни в Тауэре, а когда я выпустила его на
свободу, он уже был не тот. Незадолго перед смертью ему пришлось пережить
поражение от мятежников Уайятта, против которых он выступил с малочисленным
отрядом гвардейцев. Норфолк был настоящим другом и заслужил, чтобы память о
нем сохранилась в наших сердцах.
В Виндзоре Филипу был вручен орден Подвязки со всеми полагающимися
почестями.
Я была влюблена как девчонка, стараясь угодить ему чем только возможно.
Наверное, со стороны это выглядело смешно, но что делать, если мне выпало
счастье любить не в юности, а в довольно преклонные годы, после стольких
испытаний, через которые мне пришлось пройти.
Я хотела, чтобы Филип был коронован. Ренар тоже считал это важным со всех
точек зрения.
— Он должен получить надлежащий статус, — говорил посол, — к
тому же это и вам облегчит жизнь — часть вашего тяжкого бремени ляжет на его
плечи.
— Я только об этом и мечтаю, — воскликнула я, решив тут же
переговорить с Советом.
Но Совет воспринял мое предложение без особого энтузиазма. Гардинер заявил,
что
народ это плохо воспримет
.
— Но я — королева, и мое желание что-то значит, — сказала
я. — Я желаю сохранить традиции моего отца.
— То было совсем другое время, — возразил Гардинер, — тогда
люди не посмели бы восстать, как это случилось с Уайяттом. Да и ваша
сестра...
— Знаю, вы хотели бы убрать ее, но я не позволю. Она не имеет отношения
к заговору. И я уверена, что мои подданные положительно отнесутся к тому,
что мой супруг помогает мне в управлении страной.
— Еще рано, — заметил Гардинер, — надо подождать, пока
улягутся страсти.
Подождать не значило отказаться от коронации, и я согласилась на компромисс.
Он оказался прав — народ, с огромным энтузиазмом встречавший пышные
церемонии, сопровождавшие приезд Филипа с многочисленной свитой, вскоре
начал проявлять враждебность к чужестранцам, и особенно к испанцам. Пошли
разговоры, что на улицах Лондона испанцев больше, чем местных жителей. И вот
уже был выброшен лозунг:
Англия для англичан! Нам не нужны иностранцы!
Обстановка накалялась — богатые испанцы вызывали зависть у горожан,
мальчишки бегали за ними, дразня и забрасывая камнями, то и дело возникали
ссоры, кончавшиеся потасовками. В результате испанцы стали бояться в
одиночку ходить по улицам — их не только били, но и грабили.
Мне было стыдно за своих соотечественников, но Филипа, казалось, это не
трогало — он по-прежнему оставался вежливым и невозмутимым. Я предложила ему
английских придворных и слуг, но он не расстался с собственным двором, а
взял дополнительно двух слуг-англичан, содержание которых стоило ему
недешево, однако он ни слова не сказал по этому поводу.
Мы никогда с ним не говорили по душам, а мне так хотелось, чтобы он был
более раскованным. Но он почти целыми днями сидел у себя в кабинете, много
времени уделяя переписке с отцом, поэтому мы беседовали в основном на людях.
Когда же оставались одни в спальне, он и тогда ограничивался парой нежных
слов.
В сентябре мне начало казаться, что я забеременела. Но полной уверенности не
было, потому что всю жизнь я страдала нарушениями цикла и сейчас могла
судить о своем состоянии лишь по особому душевному подъему, который можно
было сравнить, наверное, с тем чувством, какое испытала Дева Мария, получив
ангельскую весть.
Вот оно — то, чего мне так недоставало! Мой ребенок! Ради того, чтобы
держать его на руках, стоило перенести в жизни все. Все прошлые обиды,
огорчения, трудности — ничто в сравнении со счастьем материнства.
Я боялась даже слово кому-нибудь сказать — не дай Бог мне показалось. Но
переполнявшее всю меня счастье говорило, что я не ошибалась.
Прошел сентябрь. И с каждым днем моя уверенность возрастала. Мне хотелось
петь, чтобы все вокруг слышали:
Благослови, душа моя, Господа... У меня
будет ребенок... Мой ребенок... Сын!
О, сколько же радости он принесет с
собой! Только бы время бежало побыстрей. Когда же наступит тот счастливый
день? В мае? Да, кажется, в мае я рожу своего первенца, и, кто знает, может
быть, у меня еще будут дети...
Я ни о чем не могла думать, кроме будущего ребенка.
Моя верная Сьюзан заметила происшедшую перемену и вопросительно поглядывала
на меня, ожидая, что я ей расскажу сама. Но я решила держать все в секрете,
хотя мне это и стоило огромных усилий. Я тут же представляла себе, как она
начнет причитать, зная о моих женских болезнях:
А вы уверены, Ваше
Величество? Вы не могли ошибиться?
Мне так не хотелось, чтобы моя радость
была омрачена сомнениями.
А сомнения будут обязательно.
Ей же почти сорок! — станут шептаться
между собой и служанки, и дамы. — Кто в таком возрасте рожает, да еще с
ее болезнями!
Нет и нет! — говорила я сама с собой, я не больна, и уже не
девственница, у меня есть муж, который страстно любит меня...
Страстно любит? Я задумалась. Откуда мне знать? Мне же не с кем его
сравнить... Да, он заботлив и внимателен. Я ему не безразлична. Конечно, он
любит меня, продолжала я рассуждать в том же духе.
Наконец я решилась сказать Филипу. Как только он вошел в спальню, я
загадочным голосом произнесла:
— Знаешь, кажется, у меня... Я думаю...
Он настороженно смотрел на меня.
— Мне кажется, я беременна.
Лицо его просияло, и у меня отлегло от сердца.
— Ты уверена?
— Да, почти...
— Когда... это произойдет?
— Точно я не могу сказать. Скорей всего в мае у нас родится ребенок.
Его губы зашевелились, как будто он беззвучно молился.
Прошло несколько недель. Сначала мне было страшно — а вдруг я все-таки
ошиблась, но день ото дня сомнения рассеивались.
Теперь я уже могла сообщить Сьюзан. Ее первой реакцией, разумеется, был
испуг.
— Ты не рада, Сьюзан? Что с тобой? — спросила я.
Она ответила, как я и ожидала:
— Вы уверены, Ваше Величество?
Знаю, знаю, думала я, все считают, что я слишком стара, чтобы родить, но я
докажу, что это не так, — мне ведь нет еще сорока, и многие в этом
возрасте рожают. А то, что я маленькая, субтильная, а таким нелегко
произвести на свет ребенка, то и тут я докажу, что вы ошибаетесь. Я сумею
всех переубедить!
И все-таки я немного обиделась на Сьюзан, но потом простила ей то, что она
не сумела разделить мою радость — ведь она встревожилась из любви ко мне,
беспокоясь о моем здоровье.
Неожиданно Филип сообщил:
— Отца донимают французы, и мне необходимо ехать к нему на помощь.
У меня мороз пробежал по коже.
— Но он поймет, что в это время ты мне необходим.
— Ну да... Конечно... Я ненадолго.
— Филип, — сказала я, — теперь здесь твой дом.
— Мой дом в Испании, — ответил он довольно сухо, — настанет
время, когда я буду королем.
— Но это будет еще не скоро, а сейчас мы должны быть вместе как муж и
жена. Я же не смогу поехать с тобой — мой народ этого не допустит.
Он плотно сжал губы и промолчал.
А я подумала: бедный Филип, представляю, как он скучает по родине. Может,
император сможет приехать к нам, или я, когда родится ребенок, смогу поехать
с ним в Испанию... хоть ненадолго.
Я знала, что это всего лишь мои мечты, которым вряд ли суждено сбыться, но
почему не помечтать, когда рядом любимый муж, от которого я жду ребенка.
Да, я была счастлива, но это не мешало мне думать о сестре. Елизавета жила в
Вудстоке под неусыпным наблюдением сэра Генриха Бедингфилда. Он был хороший
человек, но не признавал вольностей, и можно было представить себе, как
такое заточение действовало ей на нервы.
Сэр Генри рассказал мне о заговоре против Елизаветы. Я сразу заподозрила
Гардинера, который мог это инспирировать — на всякий случай, — ибо
Елизавета, став королевой, не пощадила бы его. По словам сэра Генри, ему
нужно было срочно уехать, и он оставил вместо себя своего брата, строго-
настрого предупредив не спускать с Елизаветы глаз ни днем, ни ночью. Он
опасался любых неожиданностей не только с ее стороны, но и со стороны тех,
кто мог желать ей зла.
И действительно, охрана замка обнаружила засаду из двадцати человек во главе
с неким Бассетом, спрятавшихся в парке. Только предусмотрительность сэра
Генри позволила обнаружить и обезвредить заговорщиков, которые хотели
причинить вред моей сестре.
Я не желала зла Елизавете, хотя и не доверяла ей.
Я так и не могла понять ее до конца, зная, казалось, все ее сильные и слабые
стороны. Когда мы бывали с ней вместе, меня охватывало чувство нежности. Мне
также казалось, а может, я хотела убедить себя в этом, что и она испытывает
ко мне те же чувства — ведь мы как-никак были сестрами.
Мне важно было убедиться, что она невиновна и что все обвинения против нее —
ложь. Я хотела появиться в зале суда с полным сознанием того, что моя сестра
никогда ничего не замышляла против меня и что мы снова, как когда-то, можем
быть вместе.
А что думал по этому поводу Филип? Как-то, улучив момент, когда он был не слишком занят, я сказала:
— Мне так больно, что моя сестра сидит под домашним арестом. Я не
перестаю думать о ней. Мне хочется побеседовать с ней с глазу на глаз — есть
ли доля правды в том, что о ней говорят, действительно ли ее сторонники
хотят сбросить меня и посадить ее на мое место... Если у нее были какие-то
надежды... то теперь они должны были испариться... Как ты думаешь?
Я умоляюще смотрела на него, ожидая, что он ответит. Испанцы, как я уже
говорила, привыкли скрывать свои чувства, и по лицу Филипа нельзя было
понять, что он думает. Я вспомнила свою мать. Она тоже могла временами быть
высокомерной и непроницаемой с посторонними, но ко мне всегда относилась с
нежностью и любовью, не скрывая своих чувств. Филип же своих чувств никогда
не показывал.
Я только замечала, что, когда бы речь ни заходила о Елизавете, он весь
превращался в слух и не упускал ни единого слова.
— Прикажи привести ее в суд, — ответил он после короткой паузы.
Я обрадовалась.
— По-твоему, это стоит сделать? — спросила я с надеждой. —
Гардинер так не думает.
Он опустил глаза.
— Пусть она придет в суд, — повторил он, — и там поговори с
ней. Сначала задай ей вопросы, а потом... суди.
— Ты прав, — воскликнула я. — Мне так хочется, чтобы она
вышла замуж! Это такое счастье, как я теперь поняла, и мне хочется, чтобы
все были счастливы в браке, как я.
Он едва заметно улыбнулся, и я восприняла это как подтверждение своих слов.
— Скоро сюда приедет Эммануэль Филиберт, — не унималась я, —
и пробудет здесь несколько месяцев. По-моему, для нее это отличная партия. И
она уедет с ним. Когда ее не будет в стране, станет спокойнее, исчезнет
источник напряжения. Ведь в Англии много еретиков, Филип, и они смотрят на
Елизавету как на своего лидера.
— С этим будет покончено. Пошли за ней — пусть явится в суд. Это —
лучшее из того, что сейчас можно сделать.
Он стал меня подробно расспрашивать о Елизавете, внимательно слушая все, что
я рассказывала о ее раннем детстве, когда ее мать еще была в расцвете своего
величия при дворе, а Елизавета была окружена любовью и почитанием. Потом все
перевернулось, и жизнь ее повисла на ниточке.
— Она всю жизнь прожила, — заметила я, — под дамокловым
мечом, не один раз была на волосок от смерти.
Меня не покидала мысль, что в какой-то момент Филип и его отец хотели смерти
Елизаветы. Похоже, сейчас они смягчились. Вот что делает любовь, думала я,
когда сам счастлив, то и к своим врагам начинаешь проявлять терпимость.
— Теперь все будет по-другому, — уверенно сказала я, — из-за
ребенка. По-моему, раньше она отказывалась от замужества, не желая уезжать
из страны.
— Я понимаю, чего она хочет, — коротко заметил Филип.
— Но сейчас все совершенно изменилось! — сказала я, не в силах
скрывать свою радость. Меня просто распирало от счастья! Скоро у меня
родится ребенок. А если Елизавета выйдет замуж за Эммануэля, я перестану
думать о ней с тревогой, и мы сможем переписываться как две любящие сестры.
Все, наконец, встанет на свои места.
Мне было легко от того, что мы с Филипом понимали друг друга. Он был так
внимателен, так чуток к моим переживаниям.
Сэр Генрих Бедингфилд привез Елизавету в Лондон, и вскоре она явилась в Хэмптон-
корт.
Однако, прежде чем вызвать ее к себе, я велела Гардинеру поговорить с ней —
пусть она честно расскажет ему обо всем, ответит на все обвинения. И тогда
он скажет ей, что королева готова простить ее.
Гардинер вернулся обескураженный — беседа с принцессой не принесла желанного
результата.
— Я объяснил ей, — рассказывал он, — что, если она признает
свою вину, ей ничто не угрожает. В ответ она заявила, что лучше уж до конца
жизни просидеть в тюрьме, чем признаваться в том, чего не сделала. А она ни
словом, ни делом, ни помыслом ничего не совершила против Ее Величества.
Поэтому она не ждет прощения от Вашего Величества за несуществующую вину, а
предпочитает, чтобы ее судили по закону. Я сказал ей, что королева удивлена
тем, что она так решительно отказалась отвечать на обвинения, давая понять,
что ее незаконно посадили в тюрьму.
— И что же она на это ответила?
— Она сказала буквально следующее:
Ее Величество может наказать меня
по своему усмотрению
. На что я возразил:
Ее Величество советует вам вести
себя иначе перед тем, как выйти на свободу
. Она ответила, что охотно
посидит в тюрьме или за границей, раз королева ей не доверяет. Я спросил,
хочет ли она этим сказать, что ее незаконно посадили в тюрьму. Она же
ответила, что всегда говорила только правду и от своих слов не откажется, а
добиваться снисхождения с помощью лжи не собирается.
Я внимательно его выслушала и потом пересказала их беседу Филипу, которому
не терпелось узнать все до мельчайших подробностей.
Затем одна из придворных дам Елизаветы рассказала мне, что после беседы с
Гардинером, за которой последовал вызов в суд, Елизавета решила, что ее
враги выдвинули против нее новое обвинение, а значит, дни ее сочтены. Она
сердечно попрощалась со всеми дамами, сказав, что вряд ли им еще раз
придется увидеться в этом мире.
На меня все это подействовало удручающе.
— Я должна ее увидеть, — сказала я Филипу, — мне самой
следовало задать ей несколько вопросов... не Гардинеру.
Он, к счастью, согласился.
— Вызови ее сюда, — сказал он, — а я спрячусь за ширмой и
буду наблюдать за вашим разговором.
Когда Елизавету привезли, я села так, что она стояла спиной к ширме, за
которой сидел Филип. Слыша каждое слово, он мог даже видеть ее, незаметно
выглядывая из-за своего укрытия.
Было десять часов вечера. Она выглядела смертельно испуганной и, судя по
тому, что рассказала ее дама, приготовилась к самому худшему.
Мне стало ее безумно жаль. Я вспомнила то прелестное дитя, которое
доставляло столько радости и горя леди Брайан, и мне на минуту захотелось
вернуться в те нелегкие годы, когда мы были вместе и так любили друг друга.
Она сразу упала на колени и, не дав мне слова сказать, стала уверять меня в
своей преданности, поклявшись Богом и Святой Девой, что никогда не
участвовала ни в каких заговорах против меня.
Я старалась не поддаваться чувствам. Она была красива со своими огненно-
рыжими волосами, свободно падавшими на плечи. Стремясь, чтобы мой голос
звучал нейтрально, я сухо сказала:
— Итак, вы не признаете своей вины, а предпочитаете придерживаться
того, что считаете правдой. Я молю Бога, чтобы правда стала очевидна.
— Если это не так, — гордо ответила она, — я не надеюсь
получить от Вашего Величества ни прощения, ни милости.
— Вы так упорствуете... так тверды в своем стремлении доказать, что
против вас были выдвинуты ложные обвинения...
Она взглянула на меня с едва уловимым лукавством.
— Я не должна так говорить Вашему Величеству.
— Но вы, видимо, намерены говорить это другим.
— Нет, Ваше Величество. Я несла и должна впредь нести свою ношу.
Единственное, на что я смею робко надеяться, — это на доброе мнение
Вашего Величества обо мне, ибо я всегда была и остаюсь преданнейшей слугой
Вашего Величества.
— Могу ли я быть в этом уверена?
Она схватила мои руки, прижала к груди и разразилась страстным монологом: я
же для нее сестра, которая заботилась о ней, любила ее, когда все боялись с
ней общаться, неужели она когда-нибудь сможет об этом забыть... как ей
доказать свою преданность?.. как убедить, что у меня нет более преданной и
верной слуги, чем она?.. Теперь, продолжала Елизавета, когда ко мне пришло
счастье, она смеет надеяться, что я и мой высокочтимый супруг проявят
доброту к бедной узнице, которая всегда была верна своей госпоже и питала к
своей сестре самые нежные чувства.
Она была очень красноречива, ведь на карту была поставлена ее жизнь —
Елизавета не сомневалась, что я вызвала ее из Вудстока только за тем, чтобы
отправить на эшафот.
Я была растрогана, попросила ее встать и заключила в свои объятия.
— Хватит, — сказала я, — виновна ты или нет, я тебя прощаю.
Я сняла с пальца кольцо с прекрасным бриллиантом, которое подарила ей в день
моей коронации, сказав, что если она окажется в беде, пусть пришлет мне это
кольцо, и я помогу ей. Она прислала мне его из Тауэра. Теперь я ей его
возвращала.
Лицо ее просияло, глаза были полны слез. Направляясь ко мне, она мысленно
уже была в Тауэре, а вместо этого оказалась в объятиях сестры.
Порывисто обняв меня, она воскликнула:
— Снова моя сестра! Как я счастлива, что ты есть у меня!
Когда Елизавета ушла, Филип появился из-за ширмы. Глаза у него блестели,
губы слегка улыбались. Ему явно было интересно наблюдать за моей сестрой. Но
понять, что он при этом думал, было невозможно.
— Ты правильно поступила, — сказал он. — Ты вела себя
сдержанно и с достоинством.
— А что ты думаешь о моей сестре? — нетерпеливо спросила я.
— Думаю, что многое из того, что о ней говорят, — правда.
Это был слишком уклончивый ответ, но мне было достаточно и того, что он
остался доволен мною.
Как раз в это время я обратила внимание на какое-то странное поведение одной
из моих придворных дам — красавицы Магдалены Дакрэ. Она была украшением
моего двора. Высокая, с прекрасной фигурой, Магдалена обладала и другими
достоинствами — многое умела и была искренне религиозна. Правда, ее считали
чопорной, но мне это нравилось, — я не хотела находиться в окружении
фривольных дамочек.
И вот я заметила, что ее нет сначала на одном, потом на другом рауте,
требовавшем ее присутствия. Я спросила, где она, и мне ответили, что
Магдалена отдыхает. Если ей так нужен отдых, подумала я, значит, она либо
нездорова, либо у нее какие-то переживания.
Когда все собирались вместе и с нами был Филип, ее редко можно было видеть,
но я заметила, что, когда она все-таки присутствовала, Филип проявлял к ней
особое внимание, хотя и был обычно любезен со всеми моими дамами.
Вскоре я, однако, забыла о Магдалене под натиском гораздо более важных
событий.
У меня из головы не выходила мысль, что я все-таки не осуществила свою
миссию — Англия по-прежнему оставалась вне римской церкви, хотя на то и были
объективные причины. И все-таки откладывать это на неопределенный срок было
нельзя.
И вот — радостная новость: Реджинальд Поул возвращался с континента домой.
У него были напряженные отношения с императором, который не простил ему то,
что Реджинальд высказался против моего брака с Филипом. Я объясняла это тем,
что
...Закладка в соц.сетях
