Жанр: Любовные романы
Власть без славы
...вать вас леди Марией.
— Только я сама продолжаю считать себя принцессой Англии, но никому из
своих близких я не позволю навлечь на себя неприятности. Неприятности?
Графиня, поймите, ведь за это могут бросить в Тауэр!
— Боже, принцесса, — прошептала графиня, — вы стали совсем
взрослой. Вы теперь ясно понимаете, какие настали тяжелые времена.
— Но я никогда не смирюсь! Этот сфабрикованный ими развод противоречит
всему, что есть святого на этом свете. И грех мне признавать Анну Болейн
королевой. Я была принцессой и останусь ею.
— Тише, дитя мое! — воскликнула графиня. — Сейчас вы снова
говорите как ребенок. Будьте же благоразумны!
— Но отец не лишил меня всего. Он относится ко мне как к своей дочери.
— Ваш отец требует полной покорности его воле. И мы должны тихо ждать,
как будут развиваться события дальше. Главное, не привлекать к себе
внимания.
Я ничего не ответила, погруженная в свои мысли: графиню можно понять — ей
много лет, но я-то молода и не собираюсь примириться с несправедливостью по
отношению к моей матери и к себе, а Совет не может отобрать у меня титул,
принадлежащий мне по праву. Я размышляла о том, что отец с Анной Болейн не
слишком уверенно чувствуют себя, зная, что народ — на нашей с матерью
стороне, что все возмущены тем, как король обращается с законной женой и
принцессой Англии. Нет, я не смирюсь, я буду бороться со злом!
Женитьбе отца на Анне предшествовал один эпизод, о котором стоит рассказать.
По возвращении их из Франции в Кентербери к королю подошла известная в то
время прорицательница Элизабет Бартон или, как ее все называли,
кентская
монашка
, и предупредила, что если он женится на своей возлюбленной, то
через месяц умрет. Предсказание, к счастью, не сбылось. Отец, казалось,
забыл о существовании Элизабет. Это можно было объяснить лишь тем, что она
была весьма популярна, и не только в народе, но и среди весьма влиятельных
людей, — таких, например, как сэр Томас Мор. К слову, когда монашка
попросила мою мать принять ее, у королевы хватило здравого смысла отказать
ей в этой просьбе.
История с Элизабет Бартон еще найдет свое продолжение. Что же касается меня,
то прошло два месяца после приезда Хасси. И вот он снова пришел ко мне с
важным предписанием.
— Ваш двор, миледи, отныне перестает существовать. Вы должны ехать в
Хэтфилд.
Я уже слышала, что именно в Хэтфилде король собирается устроить резиденцию
Елизаветы, которой надлежало, как принцессе, иметь собственный двор.
— То есть вы хотите сказать... — в огромном замешательстве
проговорила я, уставившись на Хасси.
— Ваш двор будет выглядеть иначе, — объяснил он, — вместо
леди Солсбери главной придворной дамой назначается леди Шелтон.
— Та самая, что находится в родстве...
— Именно так, миледи, — тетка королевы Анны.
Этого я вынести уже не могла. Меня можно было унизить, лишить титула, но
лишить человека, заменившего мне мать!.. Такой жестокости от отца я не
ожидала! Меня ставили в прямую зависимость от проклятого семейства Болейн,
устранив графиню и поставив на ее место тетку пучеглазой ведьмы.
Я выскочила из комнаты и бросилась к графине. Она уже шла мне навстречу.
— Как, как он мог? — рыдала я, припав к ее груди.
— Это пройдет, — утешала меня графиня, — мы снова будем
вместе...
— Что же мне теперь делать? Я не переживу разлуки с вами!
— Дитя мое, будем молиться и уповать на милость Божию. Что нам
остается?
Но я не была так покорна судьбе, как моя мать и графиня. Все во мне
бушевало. Ненависть к выскочке, обида на отца, боль за мать и графиню — я
была вне себя и, несмотря на протесты графини, села писать послание в Совет.
Взяв перо и глядя на лежащий передо мной чистый лист бумаги, я немного
остыла и стала думать. Было бессмысленно возражать против переезда в Хэтфилд
и отставки леди Солсбери. Но я должна была отстоять свое достоинство как
законной дочери короля.
Милорды, — писала я, — мой долг — исполнить волю Его Величества,
а посему я без возражений перееду в Хэтфилд. Однако спешу сообщить вам, что
моя совесть не позволяет мне согласиться с тем, чтобы меня не считали
принцессой Англии и дочерью короля, рожденной в законном браке. Ничто и ни
при каких обстоятельствах не заставит меня думать иначе, поскольку это было
бы предательством родной матери и оскорблением Святой Церкви, чей суд вершит
исключительно Папа Римский. Я признаю только этот суд, который не расторг
брака моего отца и моей матери, а посему с моей стороны было бы величайшим
оскорблением Его Величества короля признать себя его незаконной дочерью...
Я что-то еще прибавила в конце, отчетливо сознавая, что совершаю
непоправимую ошибку, но остановиться уже не могла.
Вскоре слухи о том, что Елизавета со своим двором будет жить в Хэтфилде,
подтвердились. Следовательно, я буду не сама по себе, а при ней, в ее
свите?! Отец мог поступить со мной столь жестоко только под влиянием
колдовских чар своей наложницы — другого объяснения просто быть не могло.
И я, не долго думая, написала отцу, что сомневаюсь, видел ли он переданный
мне приказ переехать в Хэтфилд, поскольку в нем ко мне обращались не как к
принцессе, а всего лишь — к леди Марии, дочери короля. Я выражала надежду,
что Его Величество поймет мои чувства как законной дочери короля и не
захочет, чтобы я совершила смертный грех, признав себя незаконнорожденной, а
своих родителей — прелюбодеями. В конце я писала, что во всем другом буду
неизменно покорной воле Его Величества. И подписалась:
Принцесса Мария
.
Это был акт открытого неповиновения — я отказывалась признавать Елизавету
законной дочерью короля и Анну Болейн — королевой.
Последствия столь решительного, сколь и опрометчивого поступка не заставили
долго ждать.
В Болье прибыло внушительное посольство — герцог Норфолкский, лорд Марни,
граф Оксфордский и советник герцога доктор Фокс.
Им надлежало объяснить мне бессмысленность любого сопротивления, проследить
за тем, чтобы приказ Совета был в точности исполнен, и препроводить меня в
Хэтфилд с частью придворных. Я знала, что от герцога мне нечего ждать
пощады, — он был верным слугой короля, и по его поведению я поняла,
какова реакция отца на мое письмо.
Со мной ехали супруги Хасси, и еще я могла взять двух личных горничных. Со
всеми остальными придворными мне пришлось проститься.
Прощаясь с графиней, которая в свое время заменила мне мать, я почувствовала
себя совсем одинокой. Трудно передать, в каком состоянии я ехала в Хэтфилд.
Но по дороге то в одном месте, то в другом собирались группами простые люди
и громкими криками приветствовали меня:
Да здравствует принцесса Мария!
,
Да здравствует королева Катарина!
,
Нам не нужны самозванки!
Путешествие было недолгим. И вот я оказалась там, где с первых же минут
почувствовала себя за решеткой.
Леди Шелтон сразу дала понять, что она не считает меня важной птицей,
намекнув, что у нее есть приказ побить меня, если я буду себя плохо вести.
— Чей приказ? — спросила я.
Она высокомерно отвернулась, не считая нужным отвечать.
Да я и без слов понимала, кому служила эта вульгарная женщина, осыпавшая
меня оскорблениями. Но я не опускалась до нее, и при очередной грубости лишь
удостаивала ее презрительным взглядом. Она, при всей своей напыщенности —
как-никак тетка королевы, — подобострастно ловила мой взгляд: а вдруг,
думала она, эта узница, чем черт не шутит, сядет когда-нибудь на трон, так
уж лучше поостеречься. Эта дама сильно отравляла мне жизнь, но руку на меня
поднять она бы не решилась.
Хэтфилд запечатлелся в моей памяти тем, что в этом прекрасном месте я
впервые остро ощутила свое одиночество в мире. Именно там я поняла, что
никогда уже не буду счастлива. Хэтфилд стал для меня символом безысходности
— так, должно быть, чувствует себя узник, приговоренный к пожизненному
заключению.
Все в замке крутилось вокруг маленькой Елизаветы, которую называли
принцессой. Мое же присутствие там, видимо, требовалось лишь для того, чтобы
я познала глубину своего унижения.
Но не все было черным-черно. Узнав ближе леди Хасси, я поняла, что это очень
добрая женщина. Раз или два, когда мы были одни, она намеренно назвала меня
принцессой, выразив таким образом свое отношение ко мне и к окружающим. Со
мной были и две мои преданные служанки. И, наконец, в Хэтфилде я снова
встретилась с моей бывшей няней леди Брайан, которая теперь нянчила
Елизавету. Маргарет Брайан была сама доброта, я чувствовала к ней какую-то
особую любовь, которая, видимо, связывает ребенка с женщиной, стоявшей у его
колыбели. Увидев друг друга, мы обменялись взглядами и вскоре нашли
возможность перекинуться несколькими словами. Маргарет очень поддержала меня
в Хэтфилде, за что я ей благодарна на всю жизнь.
За стенами дворца кипели страсти. Это был, наверное, самый судьбоносный год
в истории моей страны.
Вскоре после моего приезда в Хэтфилд была арестована и заключена в Тауэр
кентская монашка
со своими ближайшими друзьями. На допросе в Звездной
Палате все они признались в мошенничестве. Элизабет Бартон была обвинена в
попытке свержения короля и приговорена к смертной казни.
Наступило Рождество. Зима в тот год была очень холодной, и я мерзла, не имея
теплой одежды. Мне не разрешали есть в своей комнате, и если я плохо себя
чувствовала и не могла спуститься в столовую, то оставалась голодной, потому
что еду не приносили. Я таяла на глазах, и Маргарет Брайан очень
встревожилась. Говорить со мной на людях она не смела — ее сразу вышвырнули
бы вон. Но однажды она все-таки улучила момент, когда поблизости никого не
было, и шепнула мне:
— Когда все уснут, я проберусь к вам в комнату, и мы поболтаем.
Если бы не Маргарет, я бы, может быть, выбросилась из окна. Но ее забота
согрела меня. И еще молитва. Я подолгу молилась, читала духовные книги, и
это придавало мне мужества.
С помощью одной из моих горничных Маргарет стала по ночам приходить ко мне.
Я боялась за преданную мне девушку, которую могли не только выгнать, но и
засадить за решетку, поэтому мы с ней договорились, что она при всех будет
держаться со мной дерзко. Она очень хорошо справилась со своей ролью, что
позже позволило ей чувствовать себя во дворце более свободно и даже наладить
связь с внешним миром — через нее, с помощью Маргарет, я стала
переписываться с матерью и послом Чапуи.
Однажды Маргарет сказала, что король едет в Хэтфилд посмотреть на свою
принцессу.
Я не должна упустить свой шанс, подумала я. Мне необходимо с ним увидеться и
поговорить с глазу на глаз. Он не сможет остаться равнодушным к мольбе
родной дочери, совесть не позволит ему мучить меня бесконечно.
Во дворце воцарилось лихорадочное оживление. Я же с тревогой думала, что он
приедет с ней, ведь Анна тоже захочет увидеть свою дочь, и тогда у меня не
будет возможности поговорить с отцом.
Наступил долгожданный день.
Моя преданная девушка шепнула мне, что королева Анна отказалась переступить
порог замка из-за того, что там была я. Я не поверила.
— Неужели она не хочет видеть собственную дочь?
— Говорят, она останется на полпути.
— Если он будет один...
Девушка кивнула, поняв, что я имела в виду.
Наконец король приехал! Слуги забегали, придворные выстроились для встречи,
из обеденного зала доносился запах жареного мяса... Я сидела наверху в своей
комнате. Пошлет ли он за мной? Должен. Ведь он приехал посмотреть на младшую
дочь, но почему бы заодно не увидеться со старшей?
Я ждала. Прошло несколько томительных часов. Маргарет забежала на секунду и
сообщила, что король очень доволен Елизаветой. Она была горда как любящая
няня. А сейчас король со свитой, сказала она, сели за стол — на кухне
паника, вдруг что-нибудь не так.
Я не могла сойти вниз, пока меня не позовут. Сейчас он спросит, думала я:
А
где же моя дочь Мария? Почему ее нет за столом?
Но за мной не послали, и вскоре я услышала шум во дворе — король уезжал!
Я выскочила на балкон. Вон он — внизу. Молча я смотрела сверху на своего
отца, беззвучно умоляя его:
Отец, не уезжай, даже не взглянув на свою дочь.
Вот я. Посмотри же на меня!
И вдруг что-то заставило его обернуться и поднять голову. Мы встретились
взглядами. Он смотрел на меня серьезно, без улыбки. Что в этот момент
происходило в его душе? Что думал он, глядя на свою бледную, одетую, словно
оборванка, дочь, брошенную сюда, как в тюрьму, на потеху придворного
окружения незаконнорожденной Елизаветы?
Он проехал мимо моего балкона и приподнял шляпу. И то же самое вслед за ним
сделали все его приближенные.
Меня не оставили незамеченной. Таков был итог этого визита.
Одновременно с моим переездом в Хэтфилд мою мать собирались переправить из
замка Бакден в Сомерсхэм, отобрав почти всю прислугу. Если в Бакдене она
страдала от холода и сырости, то в Сомерсхэме было еще хуже — трудно было
найти в Англии более сырое место, чем островок Эли, на котором стоял этот
замок. Я знала, с каким невероятным мужеством моя бедная мать цеплялась за
жизнь ради меня. И когда ей сообщили приказ короля, она наотрез отказалась
подчиниться, видимо, предчувствуя, что в Сомерсхэме она не выдержит.
Она заперлась в своей комнате и просила передать королевским посланникам,
что только силой они смогут перевезти ее в другое место. Не исключено, что
они и применили бы силу, если бы не столкнулись с неожиданным препятствием:
в близлежащих селениях люди, вооружившись вилами и косами, стали покидать
свои дома, собираясь на дороге, ведущей к замку, чтобы защитить свою
королеву.
Ее оставили в покое, но в замке появилось несколько новых слуг, которым она
не без основания не доверяла. К счастью, при ней осталась ее преданная
горничная, которая сама готовила еду своей госпоже, боясь, что ее могут
отравить.
Большую часть дня королева проводила в молитве и шила одежду для бедных. В
отличие от меня, моя мать смиренно принимала все невзгоды, выпавшие на ее
долю, религиозность была для нее естественным состоянием души.
В те мучительные годы нашей разлуки я размышляла над превратностями судьбы,
которая не щадит даже таких всесильных людей, как мой отец, способный одним
мановением руки изменить ход событий в свою пользу и устранить любого, кто
стоит на его пути.
В январе 1534 года отец, понимая, что Рим все-таки вынесет свой вердикт по
поводу его брака и развода, перешел в наступление. Он приказал Совету
принять закон, согласно которому отныне Папа Римский не мог назначать
епископов в Англии, а его самого должны были называть епископом Римским. Это
был первый этап реформы, разработанной Кранмером и Кромвелем, которая была
призвана изменить соотношение церковной и королевской властей.
Вскоре после этого был объявлен вердикт Рима, признававший законным брак
короля с Катариной Арагонской. В своем личном послании Папа советовал королю
немедленно удалить от себя Анну Болейн.
В ответ был издан королевский указ, согласно которому дети королевы Анны
объявлялись законными наследниками престола, и всем высокопоставленным лицам
было предписано присягнуть на верность настоящим и будущим детям королевы.
Во всех английских церквах священнослужители должны были в своих проповедях
восславить действия короля и осудить вердикт Папы Римского.
Вряд ли можно было предположить, что все беспрекословно подчинятся этому
указу. Первыми жертвами сопротивления воле короля стали епископ Фишер и сэр
Томас Мор — их тут же бросили в Тауэр.
Страну охватили волнения. Народ винил во всем Анну Болейн.
Поползли слухи, что император Карл собирается объявить войну Англии,
высадиться со своими войсками на Британских островах, освободить из
заточения королеву и посадить на трон меня.
Кромвель решил устроить показательный процесс над
кентской монашкой
. Ее,
видимо, потому и не казнили сразу, чтобы использовать в более удобный
момент. Сейчас этот момент наступил. Королю было необходимо связать с ней
как можно больше людей, которые были возмущены его последним указом. Так,
сэр Томас Мор был обвинен в том, что с интересом слушал ее предсказания. Но
он был умнейшим человеком, разбиравшимся в законах, и легко отмел эти
обвинения. Однако он продолжал сидеть в Тауэре за отказ признать законным
брак короля с Анной и считать ее детей наследниками престола. В стране
нарастало возмущение. Народ, некогда любивший своего короля, был охвачен
паникой перед лицом начавшихся репрессий.
Тем не менее, король был тверд в своей решимости дать понять всем, кто был
склонен к неповиновению, что пощады не будет. Признания
кентской монашки
и
ее казнь были выгодны ему со всех точек зрения. Перед казнью на площади в
Тиберне она сказала, что, будучи неграмотной, поверила умным людям, которые
убедили ее, будто она обладает даром прозорливости, она же все свои
пророчества просто выдумала.
Беднягу повесили. Но вместе с ней казнили и нескольких
умных людей
, якобы
дававших ей советы.
Я жила в напряженном ожидании, мучимая самыми мрачными предчувствиями. Леди
Брайан не скрывала своей тревоги и попросила мою горничную тщательно следить
за тем, чтобы меня не отравили.
Однажды утром служанка вбежала ко мне со словами:
— Мадам, принцесса, там на дороге две телеги, полные монахов, — их
везут в Тауэр! Они стоят, взявшись за руки, и молятся. Люди говорят, что нас
всех это ждет!
Маргарет сообщила мне, что король разогнал Орден францисканцев.
Затем король принялся и за меня. По его приказу в замок прибыла комиссия,
совершившая обыск всех комнат, в которых жили мои придворные. Арестовали
леди Хасси. Но ее-то за что? — в ужасе спрашивала я себя. Добрая
женщина вела себя очень осторожно. Оказывается, на нее донесли, что она один
раз назвала меня принцессой и еще как-то раз попросила
принести принцессе
стакан воды
.
Вот за это леди Хасси и оказалась в Тауэре. К счастью, ее продержали там
недолго — она чистосердечно во всем призналась и обратилась с письмом к
королю с просьбой о помиловании.
Леди Брайан, несмотря ни на что, продолжала тайком видеться со мной. Мою
служанку нельзя было ни в чем заподозрить, так как она была всего лишь
прислугой. Но благодаря ей я получала письма от Чапуи, которые несколько
ободряли меня, ибо в них он постоянно ссылался на императора, следившего за
событиями в Англии. Но пока он не мог освободить нас с матерью ввиду
неблагоприятной расстановки сил в мире. Чапуи также сообщил мне, что
существует заговор против меня и моей матери — нас собираются убить.
Иногда мне казалось, что на самом деле лучше умереть, чем жить в таком
страхе. Я почти перестала есть, боясь яда, каждый вечер перед сном
осматривала все углы в поисках убийцы, вздрагивала при каждом шорохе... И
вдруг мне пришла в голову мысль — бежать!
Я начала обдумывать план побега: друзья мне помогут, отец, может, даже будет
рад избавиться от меня, но, с другой стороны, я все равно останусь для него
источником неприятностей, особенно если убегу к императору...
Я написала письмо Чапуи с просьбой о помощи. Я понимала, что он будет
взвешивать все
за
и
против
, исходя из интересов императора прежде всего.
Но, возможно, рассуждала я, императору я даже и не буду в тягость, —
ему будет выгодно приютить меня у себя, чтобы держать короля в постоянном
напряжении. Так что вероятность побега зависела от помощи с его стороны.
Напряжение последних месяцев окончательно подорвало мои силы, и однажды
утром я не смогла подняться с постели. Леди Шелтон была в панике. С одной
стороны, ей, как и другим моим врагам, хотелось бы видеть меня мертвой. Но
быть осужденной за убийство — совсем другое дело.
Меня отвезли в Гринвич, где я пролежала шесть дней в бреду без всякой
медицинской помощи. Потом мне рассказали, что у меня был страшный жар и я
все время звала маму.
Отец послал за Чапуи. Он хотел, чтобы Чапуи из своих врачей выбрал тех, кого
особо ценит, и вместе с королевскими врачами они займутся моим лечением.
Чапуи оказался в сложном положении — если его доктора меня не вылечат, что
он скажет императору?
Моя жизнь была ставкой в политической игре. Отец без сомнения желал моей
смерти и был уверен, что дни мои сочтены, когда доктор Баттс известил его,
что моя болезнь неизлечима. Чапуи же, со слов того же доктора Баттса,
утверждал, что при хорошем уходе меня можно поставить на ноги, но необходимо
значительно улучшить условия существования.
Теперь рядом со мной не было ни одного близкого человека — Маргарет Брайан
осталась с Елизаветой, а мою верную служанку выгнали, заподозрив в слишком
большой привязанности к своей госпоже. Мы остались один на один с леди
Шелтон.
В это время Чапуи, благодаря своей политической игре, фактически спас мне
жизнь. Если отец распространял слухи о моей близкой кончине, то Чапуи, по
своим каналам, передавал сведения, противоречившие этим слухам. Пронеслась
молва и о том, что, возможно, меня отравили. Так за стенами Гринвичского
замка становилось известно, что со мной происходит.
Моя мать засыпала отца письмами с просьбой
послать мою дочь ко мне, чтобы
за ней ухаживала родная мать
. Но все ее письма оставались без ответа. К
тому времени ее перевели в замок Кимболтон, находившийся в продуваемом
восточными ветрами графстве Фен. У стен ее замка постоянно собирался народ с
криками:
Боже, храни королеву!
В Гринвиче происходило то же самое — из
своей комнаты я слышала крики:
Боже, спаси принцессу!
Страна жила как на пороховой бочке — восстание могло начаться в любой
момент. Этому способствовало не только недовольство тем, как король
обращался с королевой и принцессой, но и то, что он провозгласил себя
Верховным Главой англиканской церкви, окончательно порвав все отношения с
Римом.
Если бы я умерла, исчезла бы хоть одна причина недовольства подданных, на
что отец очень рассчитывал. Да, мне пришлось посмотреть правде в лицо — отец
желал моей смерти! Но все-таки он не лишил меня полностью медицинской
помощи. Доктор Баттс был человеком, для которого его профессиональный долг
был превыше всего. Он знал причину моей болезни — слишком много лишений и
нервного напряжения выпало на мою долю. Моя болезнь была скорее душевного,
чем физического свойства. Если бы я обладала такой же силой духа, как моя
мать, поистине святая женщина, безропотно принимавшая судьбу и находившая
силы в молитве, я бы уже давно выздоровела. Но я не могла справиться с
чувством ненависти к своим мучителям, меня обуревала ярость, когда я думала
об их жестокости и подлости. И потому продолжала болеть, страдая без матери
и леди Солсбери. Если бы они были рядом, я бы воспряла духом. Но отец не
желал этого.
Однажды он посетил Гринвич, но сделал это, только чтобы успокоить народ. Я
лежала в полузабытьи и смутно видела его фигуру у своей постели, но
отчетливо слышала, как он сказал леди Шелтон:
— В этой постели лежит мой злейший враг.
Позже я узнала, что его упросил зайти ко мне доктор Баттс. Он пытался всеми
силами убедить короля отправить меня к матери, но король обрушил на него
весь свой гнев, обвинив в нелояльности и стремлении использовать мою болезнь
в политических целях. Бедный доктор был ошеломлен, но настаивал на своем —
как врач он считал, что лучшее лекарство для меня — это свидание с матерью.
Отец разразился бранью. Послать ее в Кимболтон? Чтобы там они вместе подняли
народ против короля? Вон уже и проклятые лендлорды готовы встать под их
знамена!
Он явно опасался нас с матерью.
А может быть, ему успели донести, что несколько весьма именитых дворян из
северных графств намекнули Чапуи, что готовы оказать помощь императору, если
тот пойдет войной на Англию, чтобы восстановить законную религию, спасти
королеву и посадить принцессу на трон?
Как раз в это время много говорили о некоей девушке моего возраста, которая
объявилась на севере Англии, выдавая себя за принцессу. Там меня никто не
видел в лицо, и ей верили, будто она сбежала от преследований и надеется
добраться до императора. Оказалось, что ее имя Энн Бэйнтон, и, использовав
столь правдоподобную легенду, ей удалось одурачить немало людей, собрав
кругленькую сумму денег.
А я тем временем все еще находилась между жизнью и смертью.
Но доктор Баттс делал все, что от него зависело. Он понимал, что мне прежде
всего необходимо лучше питаться, но все-таки основная причина моей болезни
была глубже — я страдала душевно. Тем не менее лучший врач королевства
наконец поставил меня на ноги.
Я была еще очень слаба, с трудом проходила расстояние от одно
...Закладка в соц.сетях
