Жанр: Любовные романы
Власть без славы
...mdash; а все из-за проклятой разлучницы с ее
колдовскими чарами.
В бреду я звала мать. И графиня, чье сердце разрывалось от жалости ко мне,
решилась послать королю письмо, умоляя разрешить королеве приехать к нам в
Ричмонд.
Но отец был непреклонен. Быть может, боялся, что поездка королевы к больной
дочери вызовет в народе волнения, которые могут вылиться в мятеж. Нет, он не
внял мольбам графини, а послал ко мне доктора Баттса.
Неусыпная забота леди Солсбери, искусство лучшего королевского врача и
молодость сделали свое дело — я выздоровела.
Король со своей подругой, должно быть, вздохнули с облегчением, так как моя
смерть в тот момент грозила им большими неприятностями — народ мог восстать,
и они это отлично знали.
Мне хотелось думать, что моя мать, зная о любви к нам простых людей, хоть
немного легче воспринимала свое одиночество и не чувствовала себя
окончательно всеми забытой.
Король ошибался, если думал, что страх перед ним не позволит никому открыто
высказать свой взгляд на происходящее. Так, архиепископ Уильям Пето в своей
проповеди, которую произнес на Пасху в Гринвиче в присутствии короля и
придворных, сказал, что развод — это зло, которому нет оправдания в глазах
Всевышнего.
Можно легко представить себе, что происходило с отцом, вынужденным слушать
уважаемого всеми архиепископа, которого он не мог прервать, несмотря на
гнев, охвативший его при этих словах.
Уильям Пето давно выражал желание уехать в Тулузу. Он работал над книгой,
посвященной теме развода, и, естественно, не мог рассчитывать на то, что ее
напечатают в Англии. Отец в свое время не разрешил Пето покинуть страну. Но
после проповеди, по совету одного из своих капелланов, он решил, что лучше
уступить строптивому клерикалу, дабы избежать еще больших неприятностей.
Вызвав Пето, он холодно приказал ему немедленно покинуть Англию. И пригласил
доктора Кервина совершить богослужение. Последний вполне оправдал надежды
короля, в первой же проповеди упомянув
брата Пето
, проявившего нелояльное
отношение к Его Величеству. Кервин вскользь заметил, что из-за своей
трусости Пето предпочел бежать за границу.
В жизни всегда есть люди, которые встают в ряды мучеников по собственной
воле. Так, монах Эстоу, услышав обвинения Кервина в адрес Пето, публично
заявил, что может подтвердить с помощью Священного Писания правоту Пето и
надеется, что король как следует подумает, как поступить, дабы не нанести
вред своей бессмертной душе.
Подобные речи уже переходили границы дозволенного — это было
подстрекательством к неповиновению. Обоих монахов схватили в Кентербери, где
они остановились по пути на континент. Они предстали перед Советом, который
заклеймил их как завзятых бунтовщиков, чье место — на дне Темзы. Надо
засунуть их обоих в мешок да бросить в воду — предложил кто-то из членов
Совета. На что Эстоу невозмутимо ответил, что высокий суд волен поступить с
ними как сочтет нужным, однако, со своей стороны, он хотел бы напомнить
господам судьям, что дорога на Небеса проходит как по воде, так и по суше.
Король, как ни странно, отпустил их, видимо, боясь народных волнений.
Но открытый вызов, брошенный двумя святыми отцами, для него, с его крутым
нравом и неограниченной властью, был почти невыносим. Впервые за всю жизнь
ему осмелились перечить... Всегда, с ранней юности, он ставил закон превыше
всего. Именно это, вкупе с его личными достоинствами, и сделало его самым
любимым английским монархом всех времен. Его не только любили, перед ним
преклонялись, и вот теперь... его критикуют. И все из-за чего? Из-за того,
что опостылевшая жена — тетка императора Карла! Каково переносить все это?
Не будь у нее столь высокого покровителя, он бы давно с ней распрощался.
Пето и Эстоу были далеко не единственными противниками отца в вопросе о
разводе — многие влиятельные лица из числа духовенства, в их числе и епископ
Фишер, не считали нужным скрывать свои взгляды. Но король и их не трогал,
хотя, как говорила графиня, вполне мог засадить непокорных в Тауэр.
Вместо этого он решил подальше упрятать мою мать — на этот раз ее отправили
в Хэтфилд, замок, принадлежавший епископу Флаю. Нет нужды говорить, что меня
охватил ужас при этом известии — больную, страдавшую ревматизмом женщину,
королеву, мою мать поместили в сырой мрачный замок, а у нее наверняка не
было даже теплой одежды.
Было ясно, что развязка близка. Король собирался во Францию, разумеется, с
Анной Болейн.
— Не могу в это поверить, — воскликнула я в смятении, — вы
можете мне объяснить, дорогая графиня, в каком качестве она поедет во
Францию?
— Не забывайте, дорогая, что Франциск — друг вашего отца. И если он
примет Анну Болейн при дворе, это равносильно официальному признанию ее в
качестве супруги.
— Франциск сделает то, что ему выгодно.
— Безусловно. Ему сейчас нужна поддержка вашего отца, и ради этого он
пойдет на все.
— Нет, представить себе, что Анну Болейн принимают при дворе
французского короля... А моя бедная мать! Что будет с ней, когда она узнает?
Графиня только покачала головой.
— Долго так не может продолжаться, — со вздохом сказала
она, — мне не верится, что он возьмет ее с собой. Мало ли чего говорят!
Но все оказалось правдой. Король удостоил Анну титула маркизы Пемброук. Это
значило, что отныне она не просто одна из придворных дам. И он действительно
готовился к отъезду с ней в Париж, тем самым показывая всему миру, что
маркиза Пемброук является его фактической женой, а своего брака с Катариной
Арагонской он не признает.
Кажется, угасла последняя надежда на то, что король изменит свои планы.
Осталась только боль за мать и страх перед будущим. Отец ясно показал, что
не позволит нам с матерью быть вместе и намерен идти до конца в своем
стремлении обладать Анной.
Как мы и предполагали, события развивались со стремительной быстротой.
Король с Анной уехали во Францию и были приняты Франциском с
соответствующими почестями. Правда, придворные дамы, все, как одна,
демонстративно отсутствовали — хоть это мне было приятно услышать. Но в
остальном план отца удался. Прошел слух, что они тайно поженились и что Анна
беременна.
В это трудно было поверить. К тому же никто толком не знал, где состоялась
церемония бракосочетания. Но в конце концов, неважно — где, важно, что они
сочетались браком при живой королеве! Если Анна беременна, думала я, значит,
король спешил, чтобы ребенок родился законным наследником престола.
Я не раз на протяжении всей своей жизни задавалась вопросом — что было
важнее для моего отца — удовлетворить свою страсть к Анне или иметь сына. И
склонялась к последнему. Потому что, зная его характер, понимала — его мучил
комплекс неполноценности. Не иметь сына при том, что у него было все,
начиная с личных достоинств и кончая абсолютной властью, для такого
человека, как мой отец, было просто непереносимо.
Но как ему удастся вывернуться из этой двусмысленной ситуации? Ясно, что на
помощь Рима рассчитывать нельзя. Народ не признавал Анну. Королева была
жива. Что же он предпримет?
Ответ не заставил себя долго ждать. В мае 1533 года в Данстейбле под
председательством Кранмера, ставшего к тому времени архиепископом
Кентерберийским, состоялось заседание трибунала, на котором было объявлено,
что в разводе между королем и Катариной Арагонской нет необходимости, так
как этот брак недействителен с точки зрения высшего, библейского, закона.
Теперь уже Анну Болейн оставалось только короновать.
Невероятно, но отец все-таки добился того, чего хотел.
Мою мать снова перевезли подальше от глаз людских — в Эмптхилл. Похоже, отец
боялся оставлять ее подолгу на одном месте во избежание народных волнений. И
по той же причине не разрешал мне съездить к ней. Мне казалось, что от меня
что-то скрывают, что моя мать при смерти, но... видеться нам запретили.
Вскоре состоялась коронация Анны. Нам с графиней рассказали все в
подробностях. На ней было золотое платье, когда отец встречал ее на ступенях
Тауэра, где она, по традиции, должна была провести несколько дней перед
церемонией.
Затем — торжественный въезд в Лондон в золотой карете, запряженной парой
белых лошадей. Даже ее недоброжелатели признавали, как хороша она была в
серебристом плаще, обшитом горностаями, с ее длинными черными волосами и
огромными глазами, излучавшими какой-то дьявольский блеск.
Меня пожирала ненависть. Я не могла последовать совету матери, сказавшей
однажды:
Молись за нее, дитя мое, быть может, и для нее наступит день,
когда она будет очень нуждаться в наших молитвах
. Но я не воспринимала Анну
как женщину — для меня она была сущим воплощением зла. И я молилась только
об одном: чтобы ее ребенок умер вместе с ней или, на худой конец, чтобы она
родила чудовище, урода и в придачу — девочку!
А народ? Народ, думала я, забыл о своей законной королеве, упившись вином,
которым поили бесплатно в этот день, объявленный праздничным.
Мой разгоряченный мозг рисовал картину: король смотрит, не отрывая глаз, на
эту ведьму, которая увлекает его за собой, заставив забыть о чести и долге,
и ведет прямой дорогой в ад...
Что толку ненавидеть или молиться, если эта наглая выскочка все равно
объявлена королевой Англии?! Но истинной королевой для меня оставалась моя
мать. И я надеялась — не только для меня.
Все те долгие месяцы, что проходили в ожидании наследника, я не давала себе
покоя, представляя, как отцу не терпится увидеть наконец сына, как он не
надышится на свою возлюбленную, ведь беременность так красит женщину.
Но из королевского дворца доносились иные вести — не все было так
безоблачно, как мне казалось. Король стал обращать внимание на некоторых
дам. Неужели Анна так быстро ему наскучила?
Неожиданно к нам прибыл гонец от короля с приказом, чтобы я явилась во
дворец и присутствовала при рождении ребенка. Я пришла в ярость.
— Ни за что! — кричала я к ужасу графини.
— Принцесса, дорогая, вы отдаете себе отчет в том, что это —
приказ? — спросила она.
— Мне все равно! И он мог подумать, что я вместе со всеми собираюсь ликовать по такому поводу?!
— Вы должны ехать, — твердо сказала графиня.
— Никогда!
— И как, по-вашему, отнесется к этому король? Вам следует вести себя
крайне осторожно в сложившейся ситуации. Не забывайте, что у вас под ногами
нетвердая почва.
— Вы думаете, он способен меня убить?
Графиня молчала.
— Нет, вы действительно думаете, что он способен на это?
— Я думаю, что, если вы откажетесь повиноваться, для вас наступят
тяжелые дни, — грустно сказала графиня.
— Но и сейчас они тяжелые!
— А будет еще хуже. Умоляю вас, принцесса, не подвергайте свою жизнь
опасности! Будьте благоразумны.
— Но поймите, графиня, я не могу ехать!
Она покачала головой.
Пришло письмо от матери.
Дитя мое, — писала она, — ты должна
подчиниться. Это твой долг по отношению к отцу. Прошу тебя, не заставляй
меня волноваться еще больше. Я и так в постоянной тревоге за тебя. Ради
всего святого, не навлеки на себя его гнев. Сейчас он помнит, что ты — его
дочь. Но упаси тебя Бог сделать что-то против его воли
.
У меня не было выбора. Мне надлежало присутствовать при торжественном
событии — рождении этого ненавистного мне ребенка, а пока он не родился,
жить под одной крышей с женщиной, которую иначе, как наложницей короля, я
про себя не называла.
И я отправилась в Гринвич. С первых же минут пребывания во дворце я ощутила,
как резко изменилось мое положение. Отец встретил меня вежливым, но холодным
поклоном, дав понять, чтобы я не рассчитывала на более теплые отношения и
вела себя соответственно.
Затем меня представили ей. Трудно передать, что я испытала при виде ее
расплывшейся фигуры и самодовольного выражения лица. Она, как всегда, была
элегантна в своих широких бархатных одеждах, и изображала из себя королеву,
которая ждет с моей стороны покорности и смирения.
С величайшим отвращением я все-таки поцеловала протянутую мне руку, помня,
что писала в своем письме моя мать. Так мы встретились. И обе безошибочно
почувствовали, что между нами — глубочайшая пропасть, которую можно скрыть,
но преодолеть невозможно.
Господи, — беззвучно молилась я, — сделай так, чтобы она и ее
ребенок умерли, просветли очи моего отца. Пусть он увидит, какая она злая, и
мы снова будем вместе — он, моя мать и я
.
Стоял сентябрь. Родов ждали со дня на день. Отец пребывал в крайнем
возбуждении, уверенный, что наконец-то родится сын. Глядя на него, я
пыталась себе представить, что бы он сделал со мной, если бы узнал о моих
тайных молитвах.
И вот Анну уложили в постель.
Во дворце для роженицы была приготовлена специальная комната, увешанная
гобеленами с многочисленными изображениями Пресвятой Девы. Отец распорядился
поставить в комнату лучшую кровать. Это была изумительной красоты
французская кровать, полученная отцом в качестве выкупа от герцога
д'Алансона, когда тот был пленником английского короля.
Мы с придворными дамами сидели в соседней комнате, слыша душераздирающие
крики Анны, — роды были долгими и трудными.
Я по-прежнему желала ей смерти, но вдруг передо мной возникло лицо моей
матери, и я как будто явственно услышала ее голос:
Дитя мое, ты еще не
знаешь, какие муки переживает женщина, рожающая ребенка. Разве Бог не учит
нас быть милосердными?
Король к ней не заходил. Он ждал, когда его известят о рождении сына.
Мы не спали всю ночь. И когда забрезжил рассвет, раздался крик, которого я
никогда не забуду, — это был крик новорожденного.
Затаив дыхание, все ждали. Кто родился? Не прошло и нескольких минут, как
дворец облетела новость — девочка! Мне хотелось кричать:
Вот, видите! Вы
обвиняли мою мать в том, что она не родила сына! Теперь радуйтесь!
Я
сдерживалась с трудом — меня душил истерический смех. Не с кем было
поделиться торжествующей радостью, чувством отмщения за все то, что мы
пережили ради этого неотступного желания отца иметь сына. А что должен был
чувствовать он, бросивший к ее ногам все только ради одного — чтобы она
подарила ему наследника престола.
Впервые за долгое время оставшись без графини, не доверяя никому из
королевского окружения, я старалась не выражать своих чувств. Единственным
человеком, с которым мы обсудили то, что произошло, был посол Испании Чапуи.
Король, видимо, был так удручен, что даже не успел запретить мне видеться с
ним, и Чапуи явился в мои покои.
— Король весьма разочарован, — сообщил он, — хотя и старается
не показывать виду. Ей он сказал, что никогда ее не бросит, что само по себе
уже свидетельствует о возникновении подобных мыслей. Он говорил, что у них
еще будет много сыновей, то есть пока он относится к ней как к королеве,
но... уже смотрит по сторонам.
— Но он так долго добивался ее! — воскликнула я. — Все эти
годы только она была предметом его желаний.
— Возможно, сейчас он уже сожалеет об этом. Он зашел слишком далеко, и
мы еще не знаем, чем все обернется. Но вам я хотел бы заметить следующее: вы
— принцесса Уэльская, однако не исключено, что он захочет видеть таковой не
вас, а дочь Анны Болейн.
— Нет! — воскликнула я. — Он не сможет этого сделать!
— Сделает, если позволят обстоятельства. Во всяком случае, вы к этому
должны быть готовы.
— Как вы думаете, что он намерен предпринять дальше?
— Время покажет.
— А император? Почему он сохраняет нейтралитет, отлично зная, как с
нами обращаются?
— Император внимательно следит за всем, что здесь происходит, и крайне
обеспокоен. Это оскорбление для Испании — то, как король поступает с вашей
матерью и с вами, однако это недостаточный повод, чтобы объявить войну
Англии. Для этого сейчас весьма неблагоприятный момент, учитывая союз Англии
с Францией.
Я в отчаянии закрыла лицо руками, чтобы не разрыдаться.
— Вы должны быть ко всему готовы, — предупредил он, уходя.
Эти слова я сразу вспомнила, когда мне передали приказание присутствовать на
церемонии крещения моей сводной сестры, которая впоследствии сыграла столь
значительную роль в моей жизни.
Крестины должны были состояться через четыре дня. Для меня эти дни
превратились в пытку — я горько переживала всю несправедливость, всю
жестокость, с какой отец подвергал меня новому испытанию. Разве мало мне
было того, что она вообще появилась на свет?! Так еще суждено было стать
свидетельницей триумфа королевской наложницы и ее дочери.
Король, оправившись от разочарования, стал проявлять к ребенку нежные
чувства. Девочка была крепкая и красивая. В ней было что-то завораживающее,
как и у ее матери, — та же колдовская сила, притягивавшая всех, кто бы
на нее ни взглянул.
Мне тайком передали письмо от матери — уверена, что если бы король узнал об
этом, нам бы несдобровать. Она писала, что у Анны Болейн хватило бесстыдства
просить прислать ей ту одежду, в которой крестили моего покойного брата,
который столь скоропостижно скончался.
Моя мать показывала мне эту красивую рубашку, привезенную ею из Испании
специально для крещения будущих сыновей. Но она понадобилась лишь однажды,
даже меня крестили в другой одежде. И эта так называемая королева имела
дерзость попросить то, что было для моей матери памятью о сыне, для своей
дочери!
Мать боялась, что, отказав Анне, она вызвала гнев короля и дорогую реликвию
могут отобрать силой, но, к счастью, этого не произошло. Новорожденную
Елизавету облачили в красную бархатную робу, украшенную мехом горностая.
Зачем понадобилось отцу подвергать меня этой пытке? Вероятней всего, он
хотел, чтобы мое присутствие несколько приглушило то недовольство, которое
высказывали его подданные по всей Англии, зная о том, как он поступил с
законной королевой и принцессой Уэльской.
Церемония была по-королевски величественна. Дорога от дворца к монастырю
была устлана свежесрезанным камышом, а каменные стены украшены роскошными
гобеленами. Елизавету несла на руках ее прабабка — вдовствующая герцогиня
Норфолкская, с обеих сторон от нее шли герцоги — Норфолк и Саффолк, а следом
— брат Анны Джордж Болейн, ставший не так давно лордом Рочфордом, и Уильям и
Томас Хоуарды — тоже новоиспеченные лорды семейства Болейн.
Погруженная в свои мрачные мысли, я очнулась от громко произнесенных слов:
Господи, даруй долголетие и процветание Ее Высочеству принцессе Англии
Елизавете!
Меня пронзила боль, как от удара кинжалом.
Словно откуда-то издалека доносились до меня приветственные возгласы. Я
стояла в оцепенении. Что это? Принцесса Елизавета? А кто же я?
Только теперь, по прошествии стольких лет, я поняла, что тогда мне угрожала
реальная опасность. Позже я пережила немало дней, когда на карту было
поставлено слишком многое, но к тому времени у меня уже был какой-то
жизненный опыт, а в те дни, о которых я сейчас пишу, мне было всего
семнадцать лет и рядом — никого, кому можно было бы открыть свое сердце. Моя
мать писала мне письма, о которых, слава Богу, никто не подозревал, но со
мной в королевском дворце не было моей доброй, мудрой графини, зато вокруг —
столько завистливых и лицемерных придворных, которые только и ждали, о чем
бы посплетничать, на ком бы отвести душу.
Для них я была находкой — неопытная девушка, оказавшаяся в столь
унизительном положении, бывшая принцесса Уэльская, вынужденная уступить
пальму первенства дочери Анны Болейн. И они облепили меня, как мухи,
нашептывая сплетни, выпытывая мое мнение. А я слушала и делала какие-то
замечания. Знать бы мне, как это опасно! Графиня Солсбери, будь она рядом,
запретила бы мне выслушивать сплетни по поводу Анны Болейн, а тем более
делиться с кем-то своим чувством ненависти к этой женщине. Но я, по своей
неопытности, даже обмолвилась кому-то, что молилась, чтобы она умерла вместе
с ребенком во время родов...
Откуда мне было знать, что каждое мое слово тут же передавалось Анне!
Глубоко оскорбленная, я говорила, что есть только одна принцесса Уэльская и
другой быть не может. Что я рождена в законном браке, а незаконнорожденная
дочь — не в счет. Но если бы я говорила это только себе и про себя...
Пробыв несколько недель во дворце, я была отправлена к себе в Болье, где
оставалась графиня.
Она встретила меня со слезами на глазах, и я упала к ней в объятия, пытаясь
сквозь рыдания рассказать, сколько мне пришлось пережить.
— Ее назвали принцессой Англии! — повторяла я в отчаянии. —
Скажите, графиня, что это значит?
Леди Солсбери ничего не ответила — она слишком хорошо знала, чем это может
для меня обернуться.
Но рядом с ней мне было все-таки легче. Я пыталась снова заняться науками и
музыкой, согретая ее добротой. Ласково гладя меня по голове, графиня
успокаивала меня, как могла, но в глазах ее я видела настороженность и
тревогу.
Вскоре к нам прибыли сэр Джон и его жена, леди Хасси. Он был назначен
камергером моего двора, а она — придворной дамой.
Графиню это обеспокоило, потому что сэр Джон был одним из самых преданных
слуг Его Величества. Похоже, король направил его ко мне, узнав о том, что я
наговорила по поводу новой принцессы. Видимо, Анна убедила его в том, что от
меня исходит опасность, и Хасси надлежало следить за мной и леди Солсбери.
Она была представительницей рода Плантагенетов и матерью Реджинальда,
который открыто высказал королю все, что думает по поводу его разрыва с моей
матерью.
Хасси был старым другом Тюдоров, сражавшимся на стороне моего деда, когда
тот отнял трон у Плантагенетов. После прихода к власти Генриха VII он стал
королевским инспектором, следившим за взиманием налогов. Мой отец,
унаследовав корону, первым делом решил завоевать расположение подданных,
обрушившись на тех, кто обложил народ непосильной данью. Он казнил Дадли и
Эмпсона, но Хасси, который был непосредственно связан с ними, решил
пощадить, справедливо полагая, что таким образом приобретет верного и
послушного слугу. Он даже даровал ему земли в Линкольншире, и с тех пор сэр
Джон служил ему, как верный пес. Он был уже стар, но его опыт придворных
интриг и связи очень пригодились отцу в деле о разводе.
И вот Хасси появился у нас в качестве камергера при моем дворе. Прежде всего
он должен был сообщить мне неприятную, хотя и не совсем неожиданную новость
— решение Совета.
Я видела, что Хасси чувствует себя неловко, не решаясь произнести первую
фразу. Мне даже показалось, что в его глазах промелькнуло сочувствие, когда
он, сделав над собой усилие, все-таки проговорил:
— Миледи, я с глубочайшим сожалением должен выполнить данное мне
поручение и сообщить вам...
— Так сообщайте, — перебила я его.
— Совет решил, что вас больше не следует называть Ваше Высочество.
— Почему же?
— Потому что отныне вы более не принцесса.
— Весьма любопытно! — воскликнула я. — Родная дочь короля не
является принцессой Англии? Как прикажете это понимать?
— Дело в том, миледи, что... ввиду недействительности брака Его
Величества с Катариной Арагонской, принцессой Испании, вы более не можете
именоваться принцессой Англии. Нам запрещено, миледи, называть вас
принцессой.
— Я не верю. Покажите мне официальный документ.
Он протянул мне бумагу, где черным по белому было написано, что меня следует
называть леди Мария. Другими словами, принцессой теперь стала эта
незаконнорожденная, на крестинах которой я присутствовала!
Хасси поклонился и направился к двери, сказав, что пошлет за графиней
Солсбери.
Вбежала расстроенная графиня.
— Знаю, знаю, дорогая, поплачьте, принцесса, вам станет легче, —
она успокаивала меня, гладя по голове.
— Но вы больше не должны меня так называть! — воскликнула я.
— Когда мы одни, это не опасно, — грустно ответила она.
Со мной что-то произошло — в одну минуту я стала взрослой, ясно представив
себе, что нам угрожает.
— Прошу вас, дорогая графиня, — сказала я неожиданно
спокойно, — не называйте меня больше принцессой. Кто-нибудь услышит и
донесет на вас. Я убеждена, что наказаны будут все, кто не подчинится
решению Совета.
— Да, — призналась графиня, — нам всем было строго приказано
впредь имено
...Закладка в соц.сетях
