Жанр: Любовные романы
Охотничья луна
Англия конца прошлого столетия, полуразрушенное аббатство в Девоншире, где
расположилась школа для девочек, — место действия романа. Молодая
учительница Корделия Грант, сама только что окончившая школу в
Швейцарии, — его героиня. Перед тем, как покинуть Швейцарию, она и три
ее подруги переживают волнующее романтическое событие: они отправляются в
окрестности школы, где, согласно легенде, в день Охотничьей луны можно
увидеть своего суженого. Мужчина, которого девушки встречают в лесу,
таинственным образом появляется в жизни Корделии и так же таинственно
исчезает. Жизнь в школе, где она работает, полностью захватывает Корделию,
как и ее неординарные отношения с владельцем аббатства Джейсоном
Веррингером. Неожиданно выясняется, что загадочное приключение в швейцарском
лесу получает продолжение — продолжение, которое грозит страшной опасностью.
Мне было девятнадцать лет, когда произошло то, о чем я привыкла думать как о
лесной фантазии. В воспоминаниях это происшествие казалось таким
мистическим, будто нечто привидевшееся во сне. И в самом деле я много раз
почти убеждала себя в том, что это случилось лишь в моем воображении. С
раннего детства я всегда была реалисткой и личностью практичной, не слишком
предающейся мечтаниям; однако в ту пору я была неопытна, по-настоящему еще
не вышла из школьного возраста, оставаясь на последнем этапе моего
затянувшегося отрочества.
Это случилось однажды в конце октябрьского дня в лесах Швейцарии, недалеко
от германской границы. Я последний год училась в одной из самых дорогих школ
Европы, куда тетя Пэтти решила меня поместить для
придания лоска
, как она
выразилась.
— Два года должны с этим справиться, — сказала она. — Дело
даже не в том, что это тебе даст; но в том, что люди будут считать, что
дало. Если родители узнают, что ты прошла полировку в Шаффенбрюккене, они
решительно захотят присылать своих девочек к нам.
Тетя Пэтти была владелицей школы для девочек, и план состоял в том, что я
присоединюсь к ее предприятию, когда буду готова. Следовательно, дабы стать
пригодной для этой цели, я была обязана получить наилучшие характеристики.
А дополнительный лоск предназначался для того, чтобы сделать меня
неотразимой приманкой для тех родителей, которым хотелось, чтобы их дочери
могли разделить блеск славы Шаффенбрюккена.
— Снобизм, — говорила тетя Пэтти. — Чистый, неподдельный
снобизм. Но кто мы такие, чтобы жаловаться, если это помогает Академии
Пэшенс Грант для юных леди оставаться прибыльным делом?
Тетя Пэтти выглядела как бочонок, поскольку была маленькой и очень полной.
— Я люблю поесть, — говаривала она, — так почему бы мне не
получать от этого удовольствие? Я считаю, что святой долг каждого на земле —
получать удовольствие от всего хорошего, чем Господь одарил нас. А ростбиф и
шоколадный пудинг изобрели для того, чтобы их ели.
Пища в Академии Пэшенс Грант для юных леди была очень вкусной и, насколько я
знаю, сильно этим отличалась от того, что подавалось в других заведениях.
Тетя Пэтти не была замужем...
—...По той простой причине, — говорила она, — что никто не
предлагал. Приняла бы я предложение или нет — дело другое, но поскольку
проблема никогда не возникала, ни меня, ни других это не должно заботить.
Мне она раскрыла сюжет шире:
— Я с колыбели была невостребованной. Вечно без партнера на любом балу.
Учти, это было до того, как я набрала лишний вес, в те дни я могла лазать по
деревьям. А если кто из мальчиков осмеливался дернуть меня за косички, ему
приходилось пошевеливаться, чтобы избежать битвы, из которой, дорогая моя
Корделия, я неизменно выходила победительницей.
Мне было несложно поверить этому, и я часто думала, как же глупы мужчины,
коли ни одному из них не хватило здравого смысла сделать тете Пэтти
предложение выйти за него замуж. Из нее вышла бы превосходная жена; а в
сложившейся ситуации она была мне отличной матерью.
Мои родители были миссионерами в Африке, полностью преданные своему
делу, — их называли святыми. Однако, как и многие святые, они были
настолько заняты тем, чтобы нести добро в мир вообще, что, казалось,
проблемы маленькой дочери их не слишком волновали. Я помню очень смутно —
ибо мне едва исполнилось семь лет, когда меня отправили домой в
Англию, — как иногда они смотрели на меня с излучающими усердие и
добродетель лицами, словно не совсем отдавая себе отчет в том, кто я такая.
Позднее я задавалась вопросом, как они вообще умудрились в своей полной
благих дел жизни найти время или склонность зачать меня.
Однако — смею думать, к их величайшему облегчению — было решено, что жизнь в
африканских джунглях не для ребенка. Меня следовало отправить домой, и к
кому же, если не к Пэшенс, сестре моего отца.
Домой меня доставил кто-то из миссии, ненадолго возвращавшийся в Англию.
Длинное путешествие вспоминается весьма туманно, но чего я никогда не
забуду, так это полную фигуру встречавшей меня тети. Прежде всего мое
внимание привлекла ее шляпа, ибо это было потрясающее сооружение с голубым
пером наверху. У тети Пэтти была слабость к шляпам, которая почти
соперничала с ее пристрастием к еде. Иногда она носила их даже в помещении.
Как сейчас вижу ее стоящей в толпе; ее глаза увеличивали очки с линзами из
горного хрусталя; лицо, подобное полной луне, сияло от применения воды и
мыла и от прирожденного оптимизма под роскошной шляпой с пером,
заколыхавшимся, когда она прижала меня к своей необъятной, пахнущей лавандой
груди.
— Ну вот ты и здесь, — сказала она. — Дочурка Алана...
приехала домой.
И в те первые же минуты она убедила меня в том, что я действительно приехала
домой.
Должно быть года через два после моего прибытия отец умер от дизентерии, а
мать несколько недель спустя от той же болезни.
Тетя Пэтти показала мне строки в религиозных газетах.
Они отдали свою жизнь на службе Господу
, — было сказано там.
Боюсь, я не слишком горевала. Я почти забыла об их существовании. Меня
полностью поглотила жизнь в Грантли Мэнор, старом елизаветинском доме,
купленном тетей Пэтти вместе с вотчиной, как она это называла, за два года
до моего рождения.
Мы — она и я — вели замечательные беседы. Казалось, она никогда ничего не
умалчивала. Позднее я часто замечала, что у большинства людей в жизни,
похоже, были секреты. Но не у тети Пэтти.
— Когда я жила в интернате, — говорила она, — мне было очень
весело, но вечно не хватало еды. Бульон разбавляли. По понедельникам это
называлось супом и было еще приемлемо. Во вторник послабее, а к четвергу
настолько жидким, что я, бывало, гадала: долго ли еще он сможет протянуть,
прежде чем превратится в обычную воду. Казалось, хлеб всегда был черствым. Я
думаю, именно школа превратила меня в нынешнего гурмана: покидая ее, я
поклялась потакать и потакать себе. Я говорила, что если бы у меня была
школа, все было бы иначе. Потом, когда унаследовала деньги, я решила:
Почему бы и нет?
Старик Лукас заявил:
Это рискованное предприятие
. Он
был поверенным.
И что с того? — сказала я. — Я люблю риск
. И чем
больше он был против, тем больше я была за. Во мне это есть. Скажи мне:
Нет, нельзя
— и так же верно, как то, что я здесь сижу, я скоро заявлю: —
Конечно, можно
. Так я и нашла Мэнор... он продавался по дешевке, поскольку
требовал больших затрат на ремонт. Как раз подходящее Место для школы. Я
назвала его Грантли Мэнор. Немножечко снобизма затесалось: мисс Грант из
Грантли. Ну, и невольно подумаешь: значит, Гранты там веками жили, не так
ли? И не станешь спрашивать; просто будешь так считать. То есть для школы
хорошо. Я планировала превратить Академию Пэшенс Грант в самое фешенебельное
заведение в стране, вроде этого Шаффенбрюккена в Швейцарии.
Вот так я впервые и услышала о Шаффенбрюккене. Она объяснила мне:
— У них там все очень тщательно продумано. Шаффенбрюккен отбирает своих
учениц придирчиво, так что попасть туда нелегко.
Боюсь, у нас нет места для
вашей Амелии, мадам Смит. Попытайтесь на следующий год. Кто знает, вам может
повезти. Сейчас у нас все места заняты и еще список кандидатов
. Список
кандидатов! Это самая волшебная фраза в словаре владелицы школы. Это то,
чего любая из них надеется достичь... Пусть люди добиваются того, чтобы
всунуть своих дочерей в вашу школу; тогда как в обычном случае вы стараетесь
уломать их сделать это.
— Шаффенбрюккен очень дорог, — сказала она в другой раз, — но
я считаю, что он стоит каждого пенни. Ты сможешь учиться французскому и
немецкому у людей, которые говорят на них так, как полагается, поскольку это
их родной язык; ты научишься делать реверанс и ходить по комнате с книгой на
голове. Да, верно. Ты можешь научиться этому в тысяче разных школ. Верно,
только на тебя будут смотреть иначе, если уловят отблеск славы
Шаффенбрюккена.
Ее беседа всегда искрилась смехом.
— Так что тебе полагается немного расцвести в Шаффенбрюккене, моя
дорогая, — сказала она. — Потом ты вернешься сюда, и когда мы
сообщим, где ты училась, матери будут биться, чтобы послать своих дочерей к
нам.
Мисс Корделия Грант обучает манерам. Вы знаете, она выпускница
Шаффенбрюккена
. О моя дорогая, нам придется говорить им, что у нас есть
список кандидатур юных леди, настоятельно требующих, чтобы тонкостям
светской жизни их обучала известная выпускница Шаффенбрюккена мисс Корделия
Грант. Когда-нибудь эта школа будет твоей, Корделия.
Я знала, что она имеет в виду — когда она умрет — и не могла вообразить мир
без нее. Со своим сияющим лицом, взрывами смеха, живой беседой, чрезмерным
аппетитом и шляпами она была центром моей жизни.
А когда мне исполнилось семнадцать, она сказала, что пора отправляться в
Шаффенбрюккен.
Меня снова поручили заботам попутчиков — на сей раз трех дам, которые ехали
в Швейцарию. В Базеле меня должен был встретить кто-то из школы. Путешествие
было интересным, и я вспомнила долгий путь домой из Африки. В этот раз все
было иначе. Теперь я была старше, знала, куда еду, и во мне уже не было
опасливых предчувствий маленькой девочки, отправившейся в неведомое.
Взявшие меня в Европу дамы были решительно настроены присматривать за мной
и, как мне показалось, не без некоторого облегчения передали меня фрейлейн
Майнц, которая преподавала в Шаффенбрюккене немецкий язык. Женщина средних
лет, довольно бесцветная, она была рада узнать, что я немного учила немецкий
язык, хотя заметила, что у меня ужасный акцент, но что это можно поправить;
затем отказалась до самого конца пути говорить на любом языке, кроме своего
родного.
Она говорила о великолепии Шаффенбрюккена и о том, как мне повезло оказаться
в числе избранных и присоединиться к этой исключительно элитной группе
молодых барышень. Это была старая песня о Шаффенбрюккене, и я подумала, что
фрейлейн Майнц — самая скучная личность, какую я только встречала. Полагаю,
я сравнивала ее с тетей Пэтти.
Сам Шаффенбрюккен не впечатлял. Однако впечатляло его окружение. Школа
находилась на расстоянии приблизительно мили от города и была окружена
лесами и горами. Мадам де Герэн из французской Швейцарии, дама среднего
возраста, обладала спокойной властностью. Мне было ясно, насколько она важна
для легенды Шаффенбрюккена. Она не имела большого отношения к нам, девочкам.
Нас предоставляли заботам учительниц, занятых уроками танцев, драматургии,
французского и немецкого языка и еще тем, что называлось светской
осведомленностью. Имелось в виду, что из Шаффенбрюккена мы выйдем готовыми
вращаться в самом высшем свете.
Вскоре я приспособилась к новой жизни и нашла, что с девочками мне
интересно. Они были из разных стран, и, естественно, я подружилась с
англичанками. В каждой комнате жили две девочки, и всегда разных
национальностей. В течение первого года со мной жила немка, а второго —
француженка. Это было хорошо придумано, поскольку действительно помогало нам
совершенствовать знание языков.
Дисциплина не была строгой. Мы ведь были не совсем детьми. Девушки приезжали
обычно в шестнадцать — семнадцать лет и оставались до девятнадцати —
двадцати. Мы были здесь не для того, чтобы получать основательное
образование, но из каждой из нас следовало сформировать светскую даму, как
сказала мадам де Герэн. Важнее было хорошо танцевать и непринужденно
поддерживать беседу, чем обладать знаниями в литературе и математике.
Большинство девушек после Шаффенбрюккена сразу дебютировали в высшем свете.
Одну или двух, как и меня, ждало нечто совершенно иное. Многие были
симпатичными и рассматривали пребывание в Шаффенбрюккене как важнейшую часть
своего воспитания, от которой нужно получить максимум удовольствия.
Хотя жизнь во время занятий не отличалась особой дисциплиной, за нами велось
строгое наблюдение, и я была уверена, что если бы какая-нибудь из девушек
позволила вовлечь себя в скандал, ее тотчас же отправили бы домой, поскольку
всегда были честолюбивые родители, жаждущие поместить дочь на освободившееся
место.
На Рождество и на летние каникулы я ездила домой, и мы с тетей Пэтти весело
проводили время, обсуждая Шаффенбрюккен.
— Должна тебе сказать, — говорила тетя Пэтти, — когда ты
окончишь учебу в Шаффенбрюккене, у нас будет самый замечательный светский
пансион для девушек в стране. Дейзи Хетерингтон позеленеет от зависти.
Так я впервые услышала имя Дейзи Хетерингтон. Я без энтузиазма спросила, кто
она такая, и получила информацию, что у нее в Девоншире школа, репутация
которой почти соответствует истинному положению дел. Жаль, что я не
расспросила подробнее. Но тогда мне, вполне естественно, не пришло в голову,
что это может оказаться важным.
Я подошла к периоду, которому предстояло стать моим последним семестром в
Шаффенбрюккене. Был конец октября, и стояла чудесная для этой поры погода. В
Шаффенбрюккене было много солнца, и от этого казалось, что все еще длится
лето. Днем было жарко, но как только солнце скрывалось, время года давало о
себе знать. Тогда мы теснились у огня в общей комнате.
В ту пору моими лучшими подругами были Моник Делорм, с которой мы жили в
одной комнате, и Лидия Маркем с живущей в ее комнате Фридой Шмидт. Мы всегда
были вместе, много разговаривали и часто выбирались в город. Иногда мы
ходили туда пешком, а если в город отправлялся фургончик, некоторые из нас
могли поехать в нем. Мы гуляли в лесу, что разрешалось для групп из шести
человек или, как минимум, из четырех. Нам предоставлялась определенная
свобода, и мы нисколько не чувствовали себя связанными.
Лидия сказала, что пребывание в Шаффенбрюккене напоминает ожидание поезда,
который должен прийти и увезти тебя туда, где ты будешь, как полагается,
взрослым человеком. Мне было понятно, что она имела в виду. В наших судьбах
школа была лишь перевалочным пунктом — ступенькой к какому-то другому месту.
Моник была из знатной семьи, ее практически сразу ждала подходящая партия.
Отец Фриды сделал себе состояние на гончарном деле. Лидия принадлежала семье
банкиров. Я была немного постарше, и поскольку на Рождество должна была
покинуть школу, воображала себя существенно старшей.
Мы заметили Эльзу почти тотчас же, как она поступила в наше заведение. Она
была маленькой, хорошенькой девушкой с вьющимися светлыми волосами и синими
глазами, живой — в ней было что-то от эльфа. Она не была похожа ни на одну
из других служанок. Наняли ее в спешке, потому что одна из горничных сбежала
с мужчиной, и мадам де Герэн, должно быть, решила взять Эльзу на
испытательный срок до конца семестра.
Если бы мадам де Герэн по-настоящему знала Эльзу, она наверняка не разрешила
бы ей остаться даже на короткий срок. Она совершенно не была почтительной,
и, казалось, ни Шаффенбрюккен, ни кто бы то ни было в нем не производил на
нее никакого впечатления. К нам Эльза относилась по-товарищески, как будто
она одна из нас. Некоторых девушек это сердило; нас четверых это скорее
забавляло; возможно, именно поэтому она часто появлялась в наших комнатах.
Иногда она приходила, когда мы все четверо были вместе, и каким-то образом пристраивалась к беседе.
Она любила слушать о наших семьях и задавала много вопросов.
О, я хотела бы
съездить в Англию, — говорила она, — или во Францию, или в
Германию...
Она вовлекала нас в разговор и выглядела очень довольной,
слушая рассказы о нашей жизни, а мы с удовольствием шли ей навстречу.
Сама она потеряла положение в обществе, сказала она. На самом деле она не
была служанкой. О нет! Она считала, что ее ждет обеспеченное будущее. Ее
отец был... ну, не то, чтобы богат, но ни в чем не нуждался. Ее должны были
представить в обществе.
Не так, конечно, как вас, юные леди, но скромным
образом. А потом мой отец умер. И стоп! — она взмахнула руками и взвела
глаза к потолку. — Это был конец славы маленькой Эльзы. Никаких денег.
Эльза предоставлена самой себе. Мне ничего не оставалось, как пойти
работать. И что я могла делать? К чему меня подготовили?
— Не к работе горничной, — с доброй французской логикой сказала
Моник.
Тут все рассмеялись, включая Эльзу.
Мы не могли не любить ее. Она была забавной и очень хорошо знала легенды
лесов Германии, в которых, как она говорила, провела свое раннее детство,
прежде чем отец перевез ее в Англию, где она некоторое время жила до
переезда в Швейцарию.
— Мне нравится думать обо всех этих троллях, которые прячутся под
землей, — как-то сказала она. — От этого у меня мурашки по коже
бегают. Есть и приятные истории о рыцарях в латах, которые приезжали и
увозили дев в Валгаллу... или еще куда-то.
— Туда они отправлялись после смерти, — напомнила я ей.
— Ну, в какое-то приятное место, где были пиры и банкеты.
Она стала присоединяться к нашей компании почти ежедневно.
— Что сказала бы мадам де Герэн, если бы узнала? — спрашивала
Лидия.
— Вероятно, нас бы исключили, — добавляла Моник.
— Какая удача для тех, кто в списке кандидаток! Четверо ушли бы
одновременно.
Эльза сидела на краешке стула и смеялась вместе с нами.
— Расскажите мне о замке вашего отца, — говорила она Моник.
И Моник рассказывала ей о чопорности своего дома и о том, что она
практически помолвлена с Анри де ла Крезезом, который владеет землями,
прилежащими к поместью ее отца.
Потом Фрида рассказала о своем строгом отце. Он наверняка найдет по крайней
мере барона, за которого она должна будет выйти замуж. Лидия говорила о
своих двух братьях: они подобно ее отцу станут банкирами.
— А Корделия? — спрашивала Эльза.
— Корделия — самая счастливая из нас! — воскликнула Лидия. —
У нее самая что ни на есть замечательная тетушка, которая позволяет ей
поступать так, как ей угодно. Я люблю слушать про тетю Пэтти. Я уверена, она
никогда не будет пытаться заставить Корделию выйти за какого-нибудь барона
или старика из-за того, что у него есть титул и деньги. Корделия выйдет
просто за кого захочет.
— И она сама по себе будет богата. Ей достанется эта прекрасная старая
усадьба. Она ведь когда-нибудь станет твоей, Корделия, и тебе не нужно будет
за кого-то выходить замуж, чтобы ее получить.
— Желания получить ее у меня не возникнет, поскольку это означало бы,
что тетя Пэтти умрет.
— Однако когда-нибудь все это станет твоим. Ты будешь богатой и
независимой.
Эльза расспрашивала о Грантли Мэнор, а я описывала его сияющими красками, и
сама думала, не преувеличиваю ли слегка великолепие Грантли. И уж конечно
нисколько не преувеличивала, описывая эксцентричный шарм тети Пэтти. Но как
счастлива я была, рассказывая о ней, и как остальные мне завидовали, будучи
воспитаны в более строгих и чопорных домах.
— Я думаю, вы все очень скоро повыходите замуж, — однажды сказала
Эльза.
— Боже упаси, — возразила Лидия. — Я хочу сначала пожить в
свое удовольствие.
— Вы были на Пике Пильхера? — спросила Эльза.
— Я слышала о нем, — сказала Фрида.
— Он всего в двух милях отсюда.
— Есть там на что смотреть?
— О да! Это в лесу; странная скала. О ней есть история. Я всегда любила
такие истории.
— Какая история?
— Если пойдешь туда в определенное время, увидишь своего суженого.
Мы рассмеялись. Моник сказала:
— У меня нет пока что особого желания видеть Анри де ла Крезеза. Для
этого будет достаточно времени, когда я уеду отсюда.
— А, — сказала Эльза, — но ведь судьба может решить, что вам
не он предназначен.
— И суженый появится на этом месте? Что этот Пик Пильхера собой
представляет?
— Я расскажу вам эту историю. Много-много лет назад был обычай
приводить на Пик Пильхера застигнутых в прелюбодеянии, их заставляли
взобраться на вершину и сбрасывали вниз. Это происходило в полнолуние.
Многие погибли там, так что от их крови земля сделалась плодородной, и
вокруг Пика стали расти деревья, образовался лес.
— И вот это место нам и нужно бы посетить?
— У Корделии последний семестр. Ей следовало бы увидеть его, пока
можно. Завтра ночью будет полнолуние, да к тому же это Охотничья луна. Очень
подходящий момент.
— Охотничья луна? — спросила Моник.
— Она следует за Урожайной луной. Одна из самых лучших — и время
охотничьего сезона. Это бывает только в октябре.
— А сейчас и вправду октябрь? — спросила Фрида. — Так тепло.
— Вчера вечером было холодно, — сказала Лидия, вздрагивая от
воспоминания.
— Днем замечательно, — сказала я. — Нам следовало бы как
можно больше этим пользоваться. Странно знать, что я больше не вернусь сюда.
— А тебе бы хотелось? — спросила Моник.
— Мне будет вас всех недоставать.
— Зато ты будешь со своей замечательной тетушкой, — с завистью
сказала Фрида.
— И вы будете богаты, — сказала Эльза, — да еще независимы,
поскольку вам будет принадлежать школа и замечательный старый помещичий дом.
— Нет, нет. Еще много лет нет. Я получу его, когда умрет тетя Пэтти, а
я этого никогда не пожелаю.
Эльза кивнула.
— Что ж, если вы не хотите идти к Пику Пильхера, я расскажу другим.
— Почему бы нам и не пойти? — сказала Лидия. — Это завтра...
полнолуние?
— Мы могли бы взять фургончик.
— Можно было бы сказать, что мы хотим поискать в лесу какие-нибудь
дикорастущие цветы.
— Думаете, нам позволят? Дикорастущие цветы — не совсем подходящая тема
для гостиных знати. Да и какие дикие цветы могут быть в это время года?
— Мы могли бы придумать что-нибудь еще, — сказала Лидия.
Однако никто не мог предложить ничего подходящего, и чем старательнее мы
думали, тем желаннее становился поход к Пику Пильхера.
— Я знаю, — наконец сказала Эльза. — Вы отправитесь в город
выбрать пару перчаток для тетушки Корделии. На нее произвели такое
впечатление те, в которых Корделия приезжала домой, и конечно же таких
перчаток... таких элегантных, таких подходящих... не делают нигде, кроме
Швейцарии. Мадам это покажется вполне правдоподобным. Затем фургончик вместо
того, чтобы отправиться в город, повернет и отправится в лес. Это всего две
мили. Вы могли бы попросить дополнительное время, поскольку захотите зайти в
кондитерскую и выпить чашечку кофе с одним из тех пирожных со сливками,
какие можно найти только в Швейцарии. Я уверена, что разрешение будет
получено, и это даст вам время отправиться в лес и посидеть под дубом
влюбленных.
— Какое вероломство! — воскликнула я. — Что, если мадам де
Герэн узнает, как ты нас развращаешь? Тебя вышвырнут бродить в заснеженных
горах.
Эльза сложила руки, словно в мольбе.
— Умоляю, не выдавайте меня. Это только шутка. Мне хотелось придать
вашей жизни немного романтики. Я засмеялась вместе с остальными.
— Что ж, почему бы нам и не отправиться? Скажи, что мы должны делать,
Эльза?
...Закладка в соц.сетях
