Жанр: Любовные романы
Изумруды к свадьбе
...до лучше. А теперь нам пора
возвращаться. Но только не вместе.
— Лотэр, пожалуйста... еще минутку. Наступила тишина, и я могла лишь
представить, как они обнимают друг друга. Затем раздались удаляющиеся шаги,
и вот я осталась совершенно одна в кромешной темноте.
Я медленно поднималась по лестнице, не думая уже ни о каких указателях. Я
узнала о том, что граф и мадемуазель де ла Монель были любовниками — или
любили друг друга — и что он не женится на ней. Человек, о котором говорили,
что он стал причиной смерти своей первой жены, всегда будет находиться под
пристальным вниманием и подозрением, если женится во второй раз. Возникла бы
очень сложная и деликатная ситуация, с которой могла справиться только очень
решительная женщина, беззаветно и преданно любящая графа. Не думаю, что к
этой категории можно было бы отнести мадемуазель де ла Монель. Возможно, он
тоже знал это, ибо был человеком, в котором трезвый ум всегда одерживал верх
над пылким сердцем.
Итак, если я правильно поняла, в его планы входило женить Филиппа на
мадемуазель де ла Монель, чтобы тем самым получить возможность держать ее
постоянно в замке. Это был очень циничный план, но таков был и сам граф. Это
очень и очень в духе мужчин, говорила я себе с горечью. На протяжении многих
веков короли находили любезных и почтительных мужей для своих любовниц,
потому что не могли — или не хотели — жениться на них сами.
Я испытывала почти отвращение. Лучше бы я вообще никогда не приезжала в этот
замок! Если бы я могла исчезнуть отсюда... Принять, например, предложение
Филиппа и отправиться работать в дом отца мадемуазель де ла Монель... Но
разве это был выход из положения? И надо же было случиться такому
совпадению, чтобы он предложил поехать работать именно в ее дом! У меня был
только один путь к отступлению — обратно в Англию. Я все время прокручивала
в голове эту идею, прекрасно зная, что добровольно никогда не покину замок.
К этому меня надо будет принудить.
И что мне за дело до темных любовных делишек распутного французского
графа? — спрашивала я себя. Совершенно никакого!
Чтобы убедить себя в этом, я взглянула на очередной указатель. Он направлял
меня не в подземелье, а в оружейную — в ту самую комнату, под которой
находилась камера забвения. Я надеялась, что мне не придется спускаться по
веревочной лестнице, — Готье не мог оставить там следующий ориентир. И
оказалась права. Я нашла предмет своих поисков под подоконником. Текст на
бумажке предписывал мне собрать все предыдущие записки и отправиться в
банкетный зал, поскольку на этом моя охота за драгоценностями завершалась.
Когда я прибыла в указанное место, то обнаружила там Готье, который сидел за
столом и потягивал вино. Увидев меня, он вскочил с места и воскликнул:
— Только не говорите, мадемуазель Лоусон, что вам удалось отыскать все
ориентиры!
Я ответила ему утвердительно и протянула свои записки.
— Прекрасно, — сказал он, — вы первая, кто завершил поиски.
— Возможно, — сказала я, думая о мадемуазель де ла Монель и
графе, — что другие просто не очень старались.
— А теперь последнее, что вы должны сделать, — отправиться вон в
тот кабинет и взять там сокровище.
Я пошла туда, открыла ящик, на который он мне указал, и обнаружила внутри
небольшую картонную коробочку.
— А теперь будет торжественное представление, — сказал Готье.
Он поднял колокольчик и начал звонить. Это был сигнал окончания охоты,
услышав который все должны были вернуться в зал.
Прошло некоторое время прежде, чем все собрались в зале. Я заметила, что
некоторые выглядели несколько более румяными, а их прически слегка
растрепанными. Граф, как всегда, был холоден и неприступен. Он вошел один, и
я заметила, что мадемуазель де ла Монель появилась под руку с Филиппом.
Узнав, что победительницей оказалась я, он подмигнул, не скрывая своей
радости.
— Конечно, — прокомментировал Филипп с дружеской улыбкой, —
мадемуазель Лоусон имела перед всеми нами огромное преимущество. Она же
специалист по старинным замкам.
— А вот и сокровище, — объявил граф, открывая коробочку и доставая
брошь — зеленый камень на тонкой золотой булавке.
Одна из женщин воскликнула:
— Да он выглядит совсем как изумруд!
— Все охоты за сокровищами в этом замке всегда связаны с поисками
изумрудов. Разве я не говорил об этом? — сказал граф и добавил,
обращаясь ко мне: — Позвольте, мадемуазель Лоусон, приколоть брошь к вашему
платью.
— Благодарю вас, — пробормотала я.
— Благодарите лучше ваши способности. Не думаю, что кому-нибудь удалось
найти более трех указателей, спрятанных Готье.
Кто-то заметил:
— Если бы мы знали, что в качестве приза будет изумруд, то постарались
получше! Почему вы не предупредили нас, Лотэр?
Несколько человек подошли ко мне, чтобы рассмотреть брошь, и среди них —
мадемуазель де ла Монель. Я буквально ощущала охватившее ее негодование. Она
на мгновение прикоснулась к броши.
— Действительно, изумруд! — прошептала она. И, повернувшись к
собравшимся в зале, сказала в заключение: — Мадемуазель Лоусон — очень умная
женщина, я в этом уверена.
— О нет, — быстро возразила я. — Это произошло потому, что я
с удовольствием отдалась этим поискам.
Она повернулась, и наши взгляды на мгновение скрестились. Затем она
рассмеялась и, подойдя к графу, встала рядом с ним.
Музыканты заняли свои места на помосте. Я наблюдала, как Филипп и
мадемуазель де ла Монель открыли танцы. К ним присоединились другие пары, но
меня никто не пригласил, и я почувствовала себя такой одинокой и никому не
нужной, что меня охватило непреодолимое желание исчезнуть из зала. Я сделала
это незамедлительно и отправилась в свою комнату.
Там, отколов брошь, я принялась ее рассматривать. Потом достала миниатюру и
стала вспоминать о чувстве, которое охватило меня в тот момент, когда,
развернув сверток, я поняла, чей это подарок. Насколько более счастливой я
была в тот миг, чем сейчас, когда он прикалывал к моему платью драгоценную
брошь! Когда я взглянула на его руки с перстнем-печаткой из жадеита, то
представила себе, как они ласкали мадемуазель де ла Монель. И это в тот
момент, когда они обсуждали ее предстоящее бракосочетание с Филиппом, потому
что сам Лотэр, граф де ла Таль, жениться еще раз не желал.
Да, он действительно считал себя королем своего собственного мира. Он здесь
повелевал, а другие ему повиновались. И неважно, насколько циничным было
предложение, которое король выдвигал перед теми, которых считал своими
подданными, — все равно они должны были повиноваться ему.
Какие оправдания можно было найти для такого человека?
Что за чудесное Рождество было у меня, если бы я не услышала этот разговор!
Я медленно разделась и легла в постель, слушая доносившуюся издалека музыку.
Там, внизу, продолжали веселиться и танцевать, и никто даже не заметил моего
отсутствия. Как же глупо было с моей стороны позволить себе вообразить,
будто я представляю какой-то интерес для графа! Сегодняшний вечер показал
всю абсурдность моих мыслей. Я не принадлежу миру, в котором живут такие,
как граф де ла Таль. Сегодняшняя ночь научила меня очень многому.
Теперь я должна мыслить трезво и быть рассудительной. Стараться не думать о
графе и его любовнице.
И тут в моем воображении возникла совершенно иная картина: Жан-Пьер с
короной на голове — король на весь день. Я вспомнила выражение его лица,
выражение удовольствия, которое он испытывал от того, что получил в свои
руки, пусть временную и шуточную, власть. Все мужчины, подумала я, хотели бы
стать королями в своих собственных замках.
С этими мыслями я и уснула, но мои сны были омрачены. Мне казалось, будто
надо мной нависла какая-то огромная тень, которая — я знала это точно —
представляла собой мое безнадежное будущее. Я пыталась зажмуриться, крепко
закрыть глаза, не желая видеть этой тени. Но все было тщетно.
7
В первый день Нового года Женевьева сообщила мне, что хотела бы съездить в
Каррефур навестить дедушку и поэтому просит меня сопровождать ее.
Я подумала, что мне было бы интересно еще раз побывать в этом доме, и с
готовностью согласилась.
— Когда мама была еще жива, — сказала Женевьева, — мы в
первый день Нового года всегда с ней ездили в гости к дедушке. Так во
Франции поступают все дети.
— Замечательная традиция.
— Детей в этот день угощают пирожными с шоколадом, а взрослые пьют вино
и едят специально приготовленные пироги. Потом дети играют на фортепьяно или
на скрипке, чтобы продемонстрировать, чему они научились за год. А иногда
читают стихи.
— Вы тоже собираетесь это сделать?
— Нет, мне придется читать катехизис. Мой дедушка любит молитвы гораздо
больше, чем игру на фортепьяно или стихи.
Мне было интересно знать, как Женевьева относится к своим визитам в этот
странный дом, и поэтому я не могла удержаться от вопроса:
— Вам нравится ездить в Каррефур?
Она пожала плечами и посмотрела на меня немного озадаченно.
— Право не знаю. Мне — хочется туда поехать, а потом, когда я
оказываюсь там, мне хочется быстрее убежать оттуда... убежать и больше
никогда не возвращаться. Моя мама всегда так много рассказывала о своей
жизни в этом доме, что порой мне кажется, будто я жила в нем сама. Не знаю,
мадемуазель, хочется мне туда ездить или нет...
Когда мы добрались до места, Морис открыл нам дверь и проводил в комнату.
Дедушка выглядел еще более слабым, чем когда мы видели его в прошлый раз.
— Ты знаешь, какой сегодня день, дедушка? — спросила Женевьева.
И поскольку он не ответил, она приблизила губы к его уху и громко сказала:
— Новый год! Я приехала навестить тебя. И со мной мадемуазель Лоусон.
Он уловил мое имя и кивнул.
— Очень хорошо, что вы приехали. Извините за то, что я не могу встать.
Мы уселись рядом с ним. Да, он очень изменился. В его глазах почти
отсутствовало прежнее выражение живости — они скорее напоминали глаза
человека, который тщетно пытается выбраться из джунглей. Мне показалось, что
он пытается что-то вспомнить.
— Я могу позвонить? — спросила Женевьева. — Мы довольно
голодны. Я хотела бы получить свои пирожные и шоколад и уверена, что
мадемуазель Лоусон томится от жажды.
Он не ответил, и Женевьева позвонила. Появился Морис, она высказала свои
пожелания и добавила:
— Дедушка не очень хорошо чувствует себя сегодня.
— Да, для него наступили не лучшие времена, мадемуазель Женевьева.
— Я даже не уверена, что он помнит, какой сегодня день. —
Женевьева вздохнула и снова уселась в кресло. — Дедушка, — опять
заговорила она, — у нас в замке в новогоднюю ночь снова устраивали
поиски сокровищ, и мадемуазель Лоусон вышла победительницей.
— Единственное сокровище — на небесах, — ответил старик.
— Конечно, дедушка, но пока мы живы, неплохо бы найти что-нибудь и
здесь, на земле.
Он выглядел немного растерянным.
— Ты уже читала свои молитвы?
— И вечером, и утром, — ответила она.
— Этого мало. Ты, мое дитя, должна молиться более усердно, чем все
остальные. Ты нуждаешься в помощи. Ты была рождена во грехе.
— Да, дедушка, я это знаю и читаю молитвы. Нуну меня заставляет.
— Ах эта чудесная Нуну! Будь всегда внимательна к Нуну — она добрая
душа.
— Она никогда не даст мне забыть о молитвах, дедушка.
В комнату вошел Морис, неся вино, шоколад и пирожные.
— Благодарю вас, Морис, — сказала Женевьева. — Я все сделаю
сама. Дедушка, — продолжала она, — в первый день Нового года я и
мадемуазель Лоусон были в гостях у Бастидов, у них там были устроены ясли
для Христа-младенца, а потом был пирог с маленькой короной внутри. Если бы у
тебя было много сыновей и дочерей, тогда их дети были бы моими кузенами и
кузинами. И все они собрались бы здесь сегодня, и мы могли бы тоже получить
такой же большой пирог с короной.
Старик не слышал Женевьевы, не понимал, что она ему говорила, его взгляд
остановился на мне. Я пыталась заговорить с ним, но перед моими глазами
неотступно стояло видение той, похожей на келью, комнаты с сундуком, в
котором хранились власяница и плетка.
Он, совершенно очевидно, был фанатиком. Но почему? Что сделало его таким? И
какова была жизнь Франсуазы в этом доме? Почему она умерла после того, как с
ним случился удар? Неужели потому, что не могла бы вынести его смерти, не
смогла бы жить без него? Без этого человека, похожего на труп с широко
раскрытыми глазами, живущего в мрачном доме с кельей и сундуком?
Однако не каждый мог бы посчитать такую судьбу столь же замечательной, как
казалось это мне...
Я попыталась разобраться в своих мыслях. Замечательная судьба... когда
человек страдал от выпавшей на его долю участи — да, именно это слово
являлось наиболее подходящим — и решил лишить себя жизни?
Но почему... почему? То, что сначала казалось простым любопытством,
превратилось теперь в настоятельную необходимость докопаться до правды. И в
этом не было ничего удивительного. Страстный интерес к делам и жизням других
людей был изначально заложен во мне. Да, во мне всегда жило неуемное желание
знать, как и что думают люди, как срабатывает их ум. Это мне было столь же
интересно, как и знать, почему художник выбрал для своей картины тот или
иной сюжет, почему представил его именно в таком виде, почему использовал
такой колорит...
Старик никак не мог оторвать от меня глаз.
— Я не в силах как следует рассмотреть вас... Не могли бы вы подойти
поближе? — попросил он.
Я подвинула свое кресло вплотную к нему.
— Это была ошибка, — прошептал он, — это, была
ошибка... — Он говорил сам с собой, и я взглянула на Женевьеву, которая
была занята шоколадом. — Франсуаза не должна знать...
Я поняла, что его рассудок странствует в прошлом, и подумала, что его
состояние со времени нашего предыдущего визита заметно ухудшилось.
Тем временем старик внимательно посмотрел на меня:
— Вы сегодня молодец. Совсем спокойны.
— Благодарю вас, я чувствую себя хорошо.
— Ошибка... Это мой крест, но я оказался не настолько сильным, чтобы
нести его.
Я молчала, раздумывая, не позвать ли Мориса. Но тут старик откинулся на
спинку кресла, как будто испугался меня. От резкого движения плед
соскользнул с его колен и упал на пол. Я нагнулась, подняла плед и хотела
накрыть старика, но он вдруг отшатнулся и закричал:
— Иди прочь! Оставь меня в покое! Ты знаешь мой крест, Онорина.
— Позовите Мориса, — сказала я, и Женевьева выбежала из комнаты.
Старик схватил меня за руку; я почувствовала, как его ногти впились в мое
запястье.
— И не ты виновата, — лихорадочно зашептал он. — Это мой
грех. Мой крест. И я буду нести его до самой смерти... Почему ты не?..
Почему я?.. Какая трагедия... Франсуаза... маленькая Франсуаза. Пойди прочь!
Не трогай меня! Онорина, зачем ты вводишь меня в искушение?
Морис поспешно вошел в комнату. Он взял плед, укутал старика и бросил нам
через плечо:
— Вам лучше уйти.
Затем Морис снял крест, висевший на шее старика, и вложил в его руку.
Мы с Женевьевой вышли из комнаты.
— Это было так страшно, — прошептала я.
— Вы испугались, мадемуазель? — спросила Женевьева почти с
радостью.
— Его мозг запутался в каких-то давних воспоминаниях.
— Он часто бывает в таком состоянии. В конце концов, он ведь очень
стар!
— Нам не следовало приходить сюда.
— Именно это и говорит папа.
— Вы имеете в виду, что он запрещает вам приезжать к дедушке?
— Не совсем так, потому что он не знает, когда я здесь бываю. Но если
бы узнал, то наверняка запретил бы.
— Тогда, значит...
— Дедушка — отец моей мамы. И именно поэтому папа не любит его. Да он и
маму тоже не любил, разве не так?
Пока мы ехали обратно в замок, я сказала Женевьеве:
— Он принял меня за кого-то другого. Раз или два он назвал меня
Онориной.
— Так звали мать моей мамы.
— Кажется... он боялся ее.
Женевьева на мгновение задумалась.
— Очень странно, что мой дедушка мог бы кого-нибудь бояться.
Я не могла удержаться, чтобы не рассказать Нуну о нашей поездке в Каррефур.
Она покачала головой:
— Женевьева не должна туда ездить. Так было бы лучше.
— Но она хотела навестить дедушку в первый день Нового года, потому что
у вас существует такая традиция.
— Что хорошо для одних семей, плохо — для других. К тому же традиции —
это удел бедняков. Они придают какой-то смысл их жизни.
— Но мне кажется, что им радуются и богатые, и бедные. Однако вы правы:
нам не следовало ездить в Каррефур. Дедушка Женевьевы начал бредить, и это
была малоприятная картина.
— Мадемуазель Женевьеве лучше ждать, пока он не пошлет за ней, а не
наносить самой неожиданные визиты.
— Он, наверное, был совсем другим, когда вы жили там... когда Франсуаза
была ребенком.
— Он всегда был очень суровым человеком. И по отношению к самому себе,
и к другим. Ему следовало бы стать монахом.
— Думаю, что у него возникали такие намерения. Я видела странную,
похожую на келью комнату, где, мне кажется, он спал какое-то время.
Нуну снова кивнула.
— Такой человек никогда не должен жениться, — заметила она. —
Но Франсуаза не знала, что происходит. Я пыталась сделать так, чтобы девочка
ничего не замечала, чтобы все казалось ей обычным и естественным.
— А что происходило? — спросила я.
Она бросила на меня быстрый взгляд.
— Он не был создан для отцовства. Ему хотелось превратить свой дом... в
монастырь.
— И ее мать, Онорина...
Нуну отвернулась.
— Она была инвалидом.
— Нет, — сказала я, — детство Франсуазы совсем нельзя назвать
счастливым... Отец — фанатик, мать — тяжело больной человек.
— Но я знаю, что девочка была счастлива.
— Да, если судить об этом по урокам игры на фортепьяно и любви к
вышиванию, можно сказать, что она была счастливой. Франсуаза пишет обо всем
этом так, будто получала от занятий большое удовольствие. Когда ее мать
умерла... она очень переживала?
Нуну поднялась с места и вытащила из ящика одну из маленьких записных
книжечек.
— Почитайте, — сказала она.
Я открыла книжечку. Она ходила на прогулку. У нее был урок музыки. Она
вышивала покрывало для алтаря, занималась уроками с гувернанткой. Обычная
жизнь обыкновенной маленькой девочки.
А потом шла такая запись:
Сегодня утром, когда мы занимались историей, в классную комнату пришел
папа. Он был очень грустным и сказал: Франсуаза, у тебя больше нет мамы!
Я понимала, что должна была бы заплакать, но у меня ничего не получалось. А
папа смотрел на меня так печально и так строго. Твоя мама была больна в
течение очень долгого времени и не могла уже поправиться. И Бог внял нашим
молитвам
. Но я не молила Бога, чтобы она умерла, сказала я. А папа ответил,
что пути Господни неисповедимы. Мы просто молились за нашу маму, и Бог
даровал ей облегчение. Она теперь больше не страдает
, — сказал он и
потом ушел...
Папа просидел в комнате мамы два дня и две ночи. Он не выходил оттуда, и я
тоже ходила в ту комнату, чтобы отдать долг умершей. Я долго стояла на
коленях перед ее кроватью и горько плакала. Я думала, что плакала потому,
что умерла мама, но скорее всего потому, что было очень больно коленкам и я
не хотела больше оставаться в этой комнате. Папа все время молился и просил
прощения за свои грехи. Мне стало очень страшно, ибо если он считал себя
грешным, то что же тогда говорить тем, кто не проводит в молитвах даже и
половины того времени, которое проводит он!..
Мама лежала в гробу в вечернем платье. Папа сказал, что теперь она
умиротворена. Все слуги пришли сказать ей последнее прости
и
засвидетельствовать свое почтение. А папа все стоял и просил прощения за
свои грехи...
Сегодня состоялись похороны. Торжественная и великолепная церемония. Лошади
были украшены султанами и красивыми попонами. Я шла вместе с папой во главе
процессии под черной вуалью и в новом черном платье, которое Нуну
старательно шила всю ночь. Когда мы вышли из церкви и остановились около
катафалка, я расплакалась. Какой-то человек говорил всем, что мама была
святая. Это просто ужасно, когда умирает такой хороший человек...
В доме тихо и спокойно. Папа в своей келье. Я знаю, что он молится. Если
остановиться около его двери, то слышны слова. Он просит о прощении, о том,
чтобы его великий грех умер бы вместе с ним, чтобы страдания пали только на
его голову. Мне кажется, что он просит Бога не быть слишком суровым с мамой,
когда она вознесется на небеса, и что, каким бы ни был великий грех,
совершил его он, папа, а не она...
Я кончила читать и посмотрела на Нуну.
— Что это за великий грех? Вам что-нибудь об этом известно?
— Это был человек, который усматривал грех даже в простом смехе.
— Так почему же он женился? Почему не пошел в монастырь, а продолжал
жить в своем доме?
Нуну только пожала плечами.
В Новый год граф уехал в Париж, и Филипп отправился вместе с ним. Моя работа
продвигалась вперед, и я уже закончила несколько картин. Как восхитительны
они были в своей первозданной красоте! Мне доставляло огромное удовольствие
просто смотреть на них и вспоминать, как потихоньку, сантиметр за
сантиметром возвращались из многолетнего небытия изумительные краски. Но это
было не просто возвращение красоты, а мое собственное самоутверждение. Мне
еще никогда не приносила такого удовлетворения сделанная мною работа, и я
еще никогда не встречала такого дома, который интриговал бы меня больше, чем
замок Гайяр...
Январь выдался особенно холодным, и на виноградниках кипела работа: люди
боялись, как бы морозы не погубили растения. Женевьева и я во время прогулок
верхом часто останавливались или даже шли на поля, чтобы посмотреть, как
работают люди. Иногда мы наведывались к Бастидам, и однажды Жан-Пьер взял
нас с собой в погреба, чтобы показать бочки с бродящим вином и рассказать о
длительном и сложном процессе приготовления вина.
Женевьева сказала, что глубокие погреба напоминают ей камеру забвения в
замке, на что Жан-Пьер ответил ей, что у них здесь никогда и ничего не
забывали. Он показал нам небольшие отверстия, через которые проникало
немного света и воздух, что давало возможность регулировать температуру в
подвале. Еще он предупредил, что сюда нельзя приносить никаких растений или
цветов, ибо их запах может повлиять на вино и испортить его вкус.
— Давно построили эти подвалы? — поинтересовалась Женевьева.
— Тогда, когда здесь появились первые виноградники, то есть сотни лет
назад.
— В одно и то же время наши предки заботились о вине и регулировали
температуру воздуха в подвале, — прокомментировала Женевьева, — и
бросали людей в подземную тюрьму умирать от холода и голода.
— Вино, безусловно, было более важным для ваших славных предков, чем их
враги.
— И все эти долгие годы виноделием занимались Бастиды, — заключила
Женевьева.
— Да, и один из них удостоился чести стать врагом де ла Талей. Его
кости лежат в замке.
— О, Жан-Пьер! Где?
— В камере забвения. Он позволил себе быть дерзким с графом де ла
Талем. Однажды тот вызвал его в замок... Представьте себе эту картину.
Входи, Бастид. Чем ты там недоволен? В чем дело?
— спрашивает граф.
Отважный Бастид пытается что-то объяснить, наивно полагая, что он такой же
человек, как и его хозяин. Но вот господин граф чуть шевелит ногой, и люк
открывается... Храбрый, непокорный Бастид летит вниз, туда, куда до него
ушли многие другие, чтобы умереть от холода и голода, ран и увечий,
полученных при падении. Но какое это имеет значение? Зато он больше не будет
досаждать господину графу.
— Вы так и кипите от возмущения, — заметила я. — О нет. Ведь
потом пришла Революция. И тогда наступила очередь Бастидов т
...Закладка в соц.сетях
