Жанр: Любовные романы
Дорога на райский остров
Юная и прелестная Эннэлис Мэллори, обнаружив заброшенную могилу своей
родственницы, а затем ее дневник и карту Райского острова, узнает о страшной
трагедии, разыгравшейся когда-то в ее родовом поместье. Брат Эннэлис Филип
отправляется на поиски загадочной земли. Не получая долгое время от него
известий, Эннэлис вслед за братом покидает Англию и предпринимает
рискованное путешествие на другой край Света. Ее ждут приключения,
опасность, любовь и раскрытие преступления.
В ночь большой бури наш дом, как и множество других в деревне, получил
повреждение, и благодаря этому было сделано открытие. Мне было в ту пору
восемнадцать лет, а моему брату Филипу — двадцать три, и в последующие годы
я часто поражалась тому, что за этим последовало, и строила предположения о
том, насколько же по-другому все могло сложиться, если бы не эта буря.
Буря пришла после одного из самых жарких периодов, какие можно было
припомнить, когда температура зашкаливала за тридцать градусов, и почти все
разговоры вертелись вокруг погоды. Из-за жары умерли двое стариков и один
ребенок, в церквях шли молебны о дожде, старая миссис Терри, которой уже
стукнуло девяносто и которая после бурно проведенной юности и не слишком
добродетельного зрелого возраста лет в семьдесят с хвостиком ударилась в
религию, заявила, что Бог наказывает Англию в целом, а Большой и Малый
Стэнтон в частности, моря голодом скот, осушая ручьи и не давая достаточно
влаги для урожая. День Страшного Суда приближался, и в ночь бури даже
наиболее скептически настроенные из нас были склонны поверить, что,
возможно, она и права.
Я прожила всю жизнь в Грине в старом поместье в стиле Тюдоров, где правила
Бабуля М. "М" — означало
Мэллори
— нашу фамилию, а Бабуля М получила такое
имя, чтобы отличать ее от Бабули К — бабушки Крессет, ибо в тот момент,
когда умерла моя мать, что совпало с моим рождением, началась Война Бабуль.
Они обе хотели забрать нас, — рассказал мне Филип, когда мне было
четыре года, а он уже был осведомленным девятилетним мальчиком. И то, что мы
были так нужны, придавало нам особую важность в собственных глазах. Филип
рассказал мне, что Бабуля К предлагала взять к себе одного из нас, а Бабуле
М — оставить себе второго, иными словами, разделить нас, словно мы были
клочком земли, за которые сражались генералы. После этого я долго не могла
доверять Бабуле К, потому что самым важным для меня в жизни человеком был
Филип. Он всегда был рядом, мой старший брат, мой защитник, более умный,
имевший за спиной пять бесценных лет опыта которых не было у меня. Порой мы
ссорились, но эти разногласия только яснее давали мне понять, насколько
важен он был для меня, потому что когда Филип на меня сердился, я ужасно
переживала.
Предложение поделить нас, к счастью, вызвало негодование у Бабули М.
— Разлучить их? Никогда! — был ее боевой клич, причем она
решительно подчеркивала тот факт, что в качестве бабушки по отцовской линии
у нее больше прав. В конце концов Бабуля К была побеждена и вынуждена
согласиться на компромисс, заключавшийся в проведении коротких летних
каникул раз в году в ее доме в Чешире, однодневном визите время от времени,
платье в подарок для меня и матросках для Филипа, чулках и перчатках для нас
обоих, а также в подарках на Рождество и дни рождения.
Когда мне было десять лет, с Бабулей К случился удар и она умерла.
— В хорошенькое же положение она бы нас поставила, если бы дети были у
нее, — услышала я комментарий Бабушки М, обращенный к Бенджамину
Даркину — одному из немногих людей, когда-либо возражавших Бабуле М, однако
он мог это себе позволить, поскольку работал в мастерской с
двенадцатилетнего возраста и, по словам Бабули М, знал в искусстве
составления карт больше любого другого человека.
— Едва ли можно винить эту леди в том, что произошло по воле Божией,
миссис Мэллори, — с мягким упреком заметил Бенджамен в этот раз, и,
вероятно, потому, что это был Бенджамен Даркин, Бабуля оставила его
замечание без внимания.
Бабуля М вела себя в Малом Стэнтоне как помещица, а выезжая в Большой
Стэнтон, что она делала в то время каждый день, она восседала в экипаже с
кучером Джоном Бартоном и маленьким Томом Терри, потомком пророчицы судьбы и
нынешней добродетельной девяностолетней миссис Терри, на запятках кареты.
Когда Филипу, на мой взгляд, самому мудрому человеку на Земле, было
восемнадцать лет, он говорил, что люди, ставшие кем-то, бывают более преданы
своему делу, чем те, кто получил все при рождении. Он намекал на то, что
Бабуля М не была по рождению дворянкой. Она просто вышла замуж за Дедушку М
и таким образом стала одной из Мэллори, живших в поместье со времен его
постройки в 1573 году. Мы это знали, потому что дата была выгравирована на
фасаде дома. Однако среди Мэллори никто так не гордился своим именем, как
Бабуля М.
Я никогда не знала Дедушку М. Он умер до того, как началась великая Битва
Бабуль.
Бабуля М управляла деревней так же умело и автократично, как и своим
хозяйством. Она председательствовала на праздниках и базарах и держала в
строгости нашего мягкого священника и его
безмозглую
жену. Она заботилась
о том, чтобы утренние и вечерние службы хорошо посещались, и по воскресеньям
каждый слуга и служанка были на своем месте в церкви, а если какие-то
серьезные обязанности препятствовали этому, существовала некая очередность —
кто пропустил одну воскресную службу, должен непременно быть на следующей.
Излишне упоминать о том, что мы с Филипом присутствовали всегда и степенно,
по-воскресному, шествовали через Грин от поместья к церкви по обе стороны от
Бабули М, чтобы занять свои места на скамье Мэллори по ту сторону, где
находился запятнанный стеклянный оконный витраж с изображением Христа в
Гефсиманском саду, подаренный одним из наших предков в 1632 году.
Однако больше всего, наверное, Бабуля М была предана мастерской. Для
помещицы это было необычным — быть связанной с каким-то делом и так много
внимания уделять мастерской. Однако это была необычная мастерская.
По сути дела, это был алтарь славы Мэллори, ибо Мэллори когда-то были
великими навигаторами, совершавшими путешествия по всему миру. Они хорошо
служили своей стране со времен королевы Елизаветы, и Бабуля М пребывала в
твердом убеждении, что морским господством держава во многом обязана
Мэллори.
Один из Мэллори плавал с Дрейком. В семнадцатом веке они уходили на поиски
приключений, однако у них был один интерес, отличавший их от других. Это
было не стремление захватывать вражеские испанские и голландские суда, а
страстное желание нанести весь мир на карту.
По словам Бабули М, Мэллори вписали свое имя в мировую историю, и не только
в историю Англии: они облегчили навигацию сотням — нет, тысячам великих
искателей приключений по всему миру, и эти отважные мореплаватели и
исследователи Земли многим были обязаны картам Мэллори.
Мастерская находилась на главной улице Большого Стэнтона. Это было древнее
трехэтажное здание с двумя сводчатыми окнами на нижнем этаже, по обе стороны
от каменных ступеней, что вели к входной двери.
Позади мастерской, во дворе, находилось другое здание, где помещались три
паровые машины. Для нас это была запретная территория, разве что нас
сопровождал кто-то из взрослых. Меня машины не особенно интересовали, зато
Филип проявлял к ним огромный интерес. В одном из сводчатых окон помещался
огромный глобус, расписанный голубыми, розовыми и зелеными красками, в
детстве он совершенно меня завораживал. Когда я ребенком посещала мастерскую
в обществе Бабули М, Бенджамин Даркин вертел такой же глобус в переднем
комнате, показывал мне великие синие моря, землю и ее границы, выделял
розовые участки глобуса — ту часть, что была британской. Я полагала, что это
было дело рук славных Мэллори, начертивших карты, чтобы указать путь
исследователям.
Филипа визиты в мастерскую так же возбуждали, как и меня, и он часто говорил
со мной об этом. В нашей классной комнате были карты, и, посещая нас там,
Бабуля М частенько задавала нам вопросы по атласу. Географии отдавалось
предпочтение перед всеми остальными предметами, и Бабуля М была счастлива,
что мы проявляли к ней интерес.
В другом окне мастерской находилась огромная карта мира. Она казалась
великолепной, распростершись перед нами с африканским континентом по одну
сторону и двумя Америками — по другую. Море было ярко-синего цвета, земля
темно-коричневого и зеленого. Там были и наши острова, казавшиеся совсем
маленькими, прямо слева от смешного тигра — Скандинавии. Но самым
величественным было имя нашего предка, начертанное золотом в правом углу:
ДЖЕТРО МЭЛЛОРИ, 1698.
— Когда я вырасту, — говорил Филип, — у меня будет корабль, и
я измерю моря. Тогда мое имя тоже будет написано золотом в низу карты.
Бабуля М подслушала это, и ее лицо расплылось в широкой счастливой улыбке,
поскольку именно к этому она и стремилась, и, по-моему, она поздравляла себя
с тем, что вызволила своего внука из когтей Бабули К, которая попыталась бы
сделать из него архитектора или Даже политика, ибо ее семья растила людей
этих профессий.
С годами я кое-что узнала о семейной истории и обнаружила, что Бабуля М
никогда не одобряла брака своего сына с Флорой Крессет. Флора, судя по
портрету, висевшему в галерее, была очень хорошенькой, но хрупкой и
слабенькой, поэтому она и умерла при моем рождении. В то время так много
женщин умирало при родах — и детей тоже, что выжить в определенном смысле
было маленькой победой. Я сказала Филипу, что такая цепкость женщин —
показатель того, что человеческая раса продолжает свое существование, а он
на это ответил:
Ты и впрямь иногда говоришь глупости
.
Филип был более земным человеком, чем я. Я была мечтательной и романтичной.
Филипа интересовала практическая сторона составления карт, вычисления и
измерения, и у него просто руки чесались в ожидании, когда он возьмется за
компас и прочие научные приборы того же рода. А я размышляла, кто живет в
этих далеких местах. Мне было интересно, как они живут, и глядя на острова
посреди синих тропических морей, я придумывала различные истории о том, как
поеду туда, буду жить среди этих людей и изучать их обычаи.
Мы были совершенно различны по взглядам, Филип и я.
Возможно, именно поэтому мы так хорошо ладили между собой.
Каждый из нас дополнял другого. Без сомнения, из-за того, что у нас не было
матери — и в определенном смысле, отца, хотя он был жив, — мы
обратились друг к другу.
Когда наш отец привез в поместье новобрачную, он работал в семейном деле.
Естественно, его воспитали так нее, как теперь Филипа.
Возможно, если бы наша мать не умерла, отец по-прежнему оставался бы здесь и
более или менее делал бы то, чего хотела от него Бабуля. Однако после смерти
моей матери он не мог больше выносить жизнь в поместье. Наверное, здесь было
слишком много воспоминаний. К тому же, вполне возможно, что он невзлюбил
ребенка, занявшего место в жизни за счет той, кто была горячо любима. Как бы
то ни было, он решил на время уехать и поработать в Голландии, в фирме по
изготовлению карт — так, ненадолго, чтобы оправиться от потери жены.
Голландия была страной, с давних времен рождавшей ведущих картографов, и в
то время Бабуля М считала, что это хороший план, способный помочь сыну
оправиться от горя и одновременно приобрести новый опыт.
Однако отец остался в Голландии, не изъявляя желания возвращаться. Там он
женился на голландке по имени Маргарита, ее отец был богатым торговцем-
экспортером, и, к великому отвращению Бабули, отец стал партнером в его
деле, предпочтя почетное ремесло картографа профессии, которую Бабуля
презрительно именовала
коммерцией
. У меня были два сводных брата и сестра,
которых я никогда не видела.
Шел разговор о том, чтобы Филип отправился погостить к отцу, однако Бабуля М
всегда этому препятствовала. По-моему, она боялась, что Филип может
соблазниться экспортной торговлей. Так что наш отец обосновался с новой
семьей в Голландии и, похоже, удовольствовался тем, что поручил нас заботам
Бабули М.
В день моего восемнадцатилетия — это было в мае, примерно за три месяца до
бури — гувернантка, что провела со мной семь лет, уехала, поскольку я больше
не нуждалась в ее услугах. Я знала, что Бабуля начала подумывать о том,
чтобы подыскать мне мужа. Никто из молодых людей, приглашавшихся в дом, до
сих мне не нравился. Кроме того, в таком прозаическом замысле я не видела
ничего романтического. В Большом Стэнтоне жили Голтоны, у которых был сын
Джералд. Они были очень состоятельными и имели дело в Лондоне, находившемся
всего в двадцати милях от Большого Стэнтона — не так далеко, чтобы полностью
отрывать папашу Голтона от семьи. Джералд сопровождал отца в Лондон, где они
часто проводили по несколько недель, а их посещения деревни были довольно
кратковременными. Джералд, стань он моим мужем, подолгу не бывал бы дома, но
когда я поняла, что это меня не огорчает, я тут же увидела, что он не
вписывается в мои романтические сны.
Был также Чарлз Фентон, сын сквайра Мерлингтона — охотник на лис, любитель
пострелять, словом, спортсмен. Очень веселый, он смеялся почти по любому
поводу, так что в его обществе люди начинали тосковать по некоторой
меланхолии. Мне нравилось общество обоих молодых людей, но мысль о том,
чтобы провести с ними всю жизнь, нисколько не вдохновляла.
Бабуля М сказала:
— Ты должна еще поучиться, как вести себя в обществе, дорогая. Рано или
поздно молодая женщина должна сделать выбор, и выбирать надо из того, что
есть. Те, кто откладывают это на более поздний срок, часто обнаруживают, что
выбирать уже не из чего.
Грозное предупреждение, да вот мои восемнадцатилетние уши были к нему глухи.
И вообще, чем плоха была жизнь такая, как она есть?
С Филипом Бабуля была более осмотрительна. Он ведь приведет жену в поместье.
Она станет Мэллори, тогда как я, выйдя замуж, откажусь от этой блистательной
фамилии. Я не сомневалась, что в свое время Бабуля М с некоторым опасением
думала о прибытии в поместье Флоры Крессет. Да, она подарила Бабуле двоих
внуков, однако хрупкость Флоры стоила Бабуле сына, которым теперь, по ее
выражению
распоряжалась эта голландка
.
После этой женитьбы у Бабули не находилось для голландцев ни одного доброго
слова.
— Но, Бабуля, — напомнила я ей, — вы же сами говорили, что из
этой страны вышли лучшие картографы мира. Кое-кто из самых древних
исследователей... и сам Меркатор был фламандцем. Подумайте о том, чем мы им
обязаны.
Бабуля М разрывалась между двумя противоречивыми чувствами: удовольствием,
которое всегда испытывала, когда я проявляла интерес к семейному делу, и
недовольством от того, что с ней спорят.
— Это было давно. Кроме того, именно голландец впервые стал покупать
черно-белые карты и раскрашивать их. А потом продавал по бешеным ценам.
— А его последователи позднее великолепно этим пользовались, —
заметила я.
— Ты очень несговорчива, — отозвалась Бабуля, однако она была не
слишком недовольна и поступила так, как делала всегда, когда не была уверена
в том, что ей удастся выиграть спор, — переменила тему разговора.
Бабулю крайне радовало то, что посещение мастерской я считала удовольствием,
и иногда во второй половине дня, разумеется, после занятий в классной
комнате, мы с моей гувернанткой отправлялись в Большой Стэнтон, и я
проводила в мастерской несколько приятных часов.
Меня всегда ужасно интересовали разговоры с Бенджамином.
Вся его жизнь была в картах. Иногда он водил нас с Филипом в здание, где
печатались карты, рассказывал о современных достопримечательностях и о том,
как в старые времена они пользовались деревянными печатными формам. Это
называлось рельефной печатью, потому что формы местами были покрыты краской,
и она переводилась на бумагу и рельефно выступала.
— А теперь, — с гордостью говорил Бенджамин, — мы используем
медь.
Меня технические подробности весьма утомляли, а вот Филип задавал
бесчисленные вопросы о разных процессах. А я в это время стояла рядом, не
прислушиваясь к разговору и разглядывая карты на стенах. Большей частью это
были копии карт, составленных в шестнадцатом, пятнадцатом и даже в
четырнадцатом веках, и я думала о тех отважных исследователях, которые
отправлялись в эти места впервые и открывали новые земли.
Филип проводил в мастерской много времени, и когда ему исполнился двадцать
один год и образование его было закончено, он стал проводить там целые дни,
работая с Бенджамином и обучаясь делу. Бабуля М была в восторге.
Мне было крайне неприятно оказаться не у дел, и Бенджамин это понимал. Он,
как и Филип, сочувствовал, мне, поскольку я родилась девушкой, что не
позволяло мне принимать активного участия в самом необыкновенном деле.
Однажды Бенджамин рассказывал о раскрашивании карт: по его мнению, вскоре
должна была произойти кардинальная перемена, и нам следует выставлять на
рынок цветные литографии.
Он показал мне оттиск — не карту, а довольно сентиментальную картинку,
изображавшую сцену из семейной жизни. Картинка была цветной.
— Это сделал человек по имени Джордж Бакстер, — сказал
Бенджамин. — Вы только взгляните на краски. Если бы мы смогли перенести
их на свои карты...
— А почему вы не можете?
— Он держит свой метод в строжайшем секрете. Однако я имею
представление о том, как это делается. По-моему, он пользуется рядом
печатных форм разного цвета, однако при этом он должен иметь правильную
приводку. С картами нам придется труднее. Видите ли, мы не можем позволить,
чтобы хоть какой-то участок выступал даже на долю дюйма. Если допустить это,
можно сделать какую-нибудь страну на много миль больше или меньше, чем она
есть на самом деле. Вы понимаете, в чем здесь трудность.
— Стало быть, вы будете продолжать раскрашивать вручную?
— Пока да. До тех пор, пока не сделаем великое открытие.
— Бенджамин, я могу раскрашивать.
— Вы, мисс Эннэлис? Но это нелегкая задача.
— А почему вы считаете, что раз это трудно, я не смогу с этим
справиться?
— Но вы же юная леди.
— Не все юные леди глупы, мистер Даркин.
— Ну, я не это хотел сказать, мисс Эннэлис.
— Что ж, тогда дайте мне попробовать.
Кончилось тем, что мне устроили испытание. Я справилась с заданием хорошо, и
спустя некоторое время мне дали раскрасить настоящую карту. Как я
наслаждалась! Это синее, синее море... мой любимый цвет. Работая, я слышала,
как о коралловые пляжи бьются волны. Я видела смуглых девушек с цветами на
шее и вокруг лодыжек, я видела маленьких нагих темнокожих детишек, бегущих в
море, и длинные каноэ, разрезающие волны. Я сама была там.
Это были вечера приключений. Я взбиралась на горы и пересекала реки — и все
время думала, какие же новые земли еще предстоит открыть.
Бенджамин Даркин считал, что работа скоро надоест мне, но он ошибался. Чем
больше я делала, тем более это меня восхищало. И я работала хорошо. Мы не
могли позволить себе портить карты небрежным раскрашиванием. Мои проверил
сам Бенджамин и объявил, что работа выполнена идельно.
Я стала узнавать кое-что об искусстве составления, изучала карты прошлого, и
меня стали интересовалась сделавшими их людьми. Бенджамин показал мне копию
карты мира Птолемея, составленной около 150 года до нашей эры, и рассказал,
что даже великий Птолемей учился у Гиппарха, жившего примерно за сто лет до
него. Это меня еще более увлекло, и я проводила волшебные вечера, мечтая о
далеких краях и людях, побывавших там много лет назад и составивших карты,
чтобы другие могли без труда найти туда дорогу.
Иногда Бабуля М приходила посмотреть, как я работаю. Я частенько ловила ее
задумчивый взгляд. Внуки делали Бабуле честь — обоих захватил чарующий мир
карт. Ничего лучшего Бабуля и не желала. По натуре она была интриганкой, и
больше всего на свете любила управлять жизнями других людей, ибо пребывала в
убеждении, что способна делать это лучше, чем сами эти люди.
К тому времени Бабуля уже решила, что Филип должен жениться на разумной
девушке, которая приедет в поместье и родит новых Мэллори, чтобы продолжать
картографическое дело в Большом Стэнтоне и заботиться о поддержании
помещичьего статуса в Малом Стэнтоне. Что касалось меня, то она уже начинала
понимать, что ни Джералд Голтон, ни Чарлз Фентон мне не подходят. Она решила
подождать, пока не найдет кого-то, кто бы более соответствовал ее
представлениям о подходящей партии.
Это позволило мне по-прежнему переживать увлекательные приключения в
мастерской и наслаждаться жизнью в поместье. Поместье было домом интересных
вещей, которые человек, родившийся в нем и проживший всю жизнь, склонен был
забывать. Во-первых, говорили, что в нем есть привидения. На втором этаже
был темный угол, где постройка была довольно странной. Это был конец
коридора, как будто неожиданно обрывавшийся. Строитель словно решил, что с
него хватит, взял да обрезал его.
Слуги не любили ходить туда после наступления темноты. Они и сами толком не
знали, почему. Просто у них было какое-то чувство. Ходили слухи, что много
лет назад в доме кто-то был замурован.
Когда я попыталась что-то выяснить у Бабули М, мне было заявлено:
— Вздор. Никто из Мэллори не поступил бы так глупо.
— Монахинь иногда замуровывали, — заметила я.
— Это были монахини — к Мэллори они не имели никакого отношения.
— Но это ведь было давно.
— Моя дорогая Эннэлис, все это вздор. А теперь сходи-ка ты к миссис Гоу
и отнеси ей немного холодца. Она снова неважно себя чувствует.
Миссис Гоу много лет была нашей экономкой и теперь жила с сыном за
строительной мастерской, расположенной между Малым и Большим Стэнтоном.
Я не переставала восхищаться Бабулей М, которая отмела замурованных предков
столь же решительно, как и Бабулю К.
Однако меня всегда интересовало то место в коридоре. Я часто приходила туда
после наступления темноты и была уверена, что ощущаю нечто — легкую дрожь...
Что-то. Однажды мне показалось, что нечто чуть коснулось моего плеча, и я
услышала свистящий шепот.
Я часто ходила на могилу моей матери и заботилась о том, чтобы кусты вокруг
нее были ухожены. Я часто думала о матери и создала ее портрет по рассказам
Бабули К, всегда любившей, немного всплакнуть, говоря о своей Флоре. Флора
была красавицей и слишком хороша для этого мира, утверждала Бабуля К. Она
была нежной, любящей девочкой. Вышла замуж в шестнадцать лет, Филип появился
на свет год спустя, так что, когда она умерла, ей было всего двадцать два
года.
Я могла сказать Бабуле К о том, как печалило меня то, что моя мать умерла
из-за меня. Сказать о таком Бабуле М было совершенно невозможно, потому что
та бы немедленно отрезала:
Вздор. Ты же ничего об этом не знала, и твое
слово здесь ничего не значит. Такие вещи случаются, а она была слабым
созданием
.
Бабуля К была более сентиментальна. Она говорила, что моя мать с радостью
отдала бы за меня жизнь. Но это еще больше меня беспокоило. Нет ничего хуже,
чем сознавать, что кто-то принес за тебя великую жертву.
Поэтому я и не говорила с Бабулей К о своей матери столько, сколько мне
хотелось.
Однако на ее могилу я ходила. Я посадила на ней розовый куст и розмарин
на
память
, но приходила на кладбище довольно скрытно, ибо не хотела, чтобы
даже Филипп знал о моих переживаниях. Иногда я разговаривала с ней вслух,
говорила ей, что надеюсь, она счастлива там, где сейчас находится, и что мне
очень жаль, что она умерла, производя меня на свет.
Однажды я отправилась за водой для кустов. Неподалеку от кладбища был старый
насос с лейками и кувшинами. Отвернувшись от могилы матери, я неожиданно
растянулась на земле, зацепившись ногой за выступающий камень. При этом я
слегка оцарапала колени, но ничего страшного не случилось, и, собираясь уже
подняться на ноги, я стала рассматривать камень, из-за которого упала. Это
часть бордюра.
Я сунула руку под сорняки и обнаружила, что камень — это часть ограды,
окружающей участок земли, по-видимому, заброшенную могилу. Мне стало
интересно, кто же это был. Я всегда считала, что этот участок пустой. И все
же он находился среди могил Мэллори.
Я принялась за работу и стала выдергивать сорняки. И вот она передо мной —
могила. Надгробия не было, иначе могила была бы видна. Однако на ней лежала
плита. Она была грязной, и буквы на ней почти стерлись.
Я пошла к насосу и п
...Закладка в соц.сетях
