Жанр: Любовные романы
Рапсодия
...дну. Но сегодня у меня
так болели ноги... артрит... я просто не мог двигаться.
— Да-да, я знаю. Продолжайте.
Сердце гулко забилось у Сони в груди, ее охватил ужас.
— На нее напала толпа каких-то мальчишек... хулиганы... Совсем рядом с
домом. Отняли все продукты, все деньги, какие оставались... Голос у него
сорвался. Он снова зарыдал. Соня обняла его, начала гладить по спине.
— Дядя Аркадий, пожалуйста, доскажите до конца. Мы же должны знать, что
случилось, иначе не сможем помочь.
— Они ее избили... били ногами... и оставили там умирать.
— Что... где она сейчас?
— В больнице... там... Он махнул рукой вправо.
— Та, что рядом с кольцевой дорогой?
Он кивнул.
Соня выпустила его из объятий. Схватила с вешалки пальто.
— Миша, останься с дедушкой Аркадием. Сделай ему чаю. Хорошо?
— Конечно, мама.
— Нет-нет, — умоляюще заговорил старик. — Я поеду с вами.
— Ни в коем случае. Останьтесь здесь и дождитесь Дмитрия. Он ушел за
покупками. С минуты на минуту должен вернуться. Он вас повезет в больницу.
— Но...
Старик умоляюще смотрел на нее, однако Соня была непреклонна:
— Оставайтесь с Мишей, отдохните. Выпейте чаю. Я позабочусь о Марии
Яковлевне.
Она погладила старика по щеке. Потом наклонилась к Мише, поцеловала.
— Ты тут позаботишься о нем?
— Не волнуйся, мам. Я сейчас сделаю чаю. Если Соня и заметила тревогу и
страх в глазах сына, она ничем этого не показала. Быстро надела пальто,
отперла дверь.
— Закройте за мной.
Задохнувшись, она вбежала в просторный желто-белый вестибюль больницы.
Остановилась, чтобы перевести дыхание. Огляделась. Такая же грязь и не
ухоженность, как и везде. Стены, бывшие когда-то белыми, теперь посерели;
желтые кафельные плитки стали бежевыми и бурыми от грязи.
О Господи, только не это! Настоящий свинарник! Судя по этому вестибюлю, вряд
ли можно надеяться, что Мария Яковлевна получит здесь нормальное лечение и
уход. Главная беда большинства таких больниц — даже если у них есть
приличное оборудование и хорошие врачи — именно грязь. Пациенты, как
правило, страдают осложнениями, возникающими в результате инфекции. Всем
известно, что стерильность в таких учреждениях далеко не на высоте.
Она подошла к окошечку, встала в очередь. Спросила о Марии Яковлевне.
Регистраторша стала искать нужную запись в толстом журнале, накручивая на
палец прядь грязных, неаккуратно покрашенных волос. Казалось, она никогда не
заговорит.
— Седьмой этаж, — произнесла она наконец. — Лифт в конце
коридора.
Она указала пальцем, с ногтя которого облупился оранжевый лак.
— Спасибо.
Соня решительно повернулась и пошла по коридору. Подошла к лифту, нажала
кнопку. Слава Богу, здесь лифт, кажется, работает. Она в нетерпении
постукивала ногой по кафелю. Когда лифт наконец пришел, все желающие с
трудом уместились в кабине. Лифт останавливался на каждом этаже. Вот наконец
и седьмой. Соня вышла. Подошла к ближайшему дежурному посту. Медсестра
заполняла бланки, кипой громоздившиеся перед ней на столе. Через несколько
минут она подняла голову, сверкнула на Соню раздраженным взглядом:
— Что вы хотите?
Соня, спросила о Марии Яковлевне. Ну почему они все такие злые, такие
грубые? Но она уже знала ответ. Для того чтобы дождаться нормального
обращения со стороны сестер, и в особенности санитарок, их надо постоянно
подкупать деньгами или подарками. Сестра взглянула в свой журнал. Тяжело
вздохнула.
— Палата 722. Но там, по-моему, сейчас находятся врачи.
Не поблагодарив ее, Соня повернулась и быстро пошла по коридору. Остается
только надеяться, что она идет в нужном направлении. Только бы сестра не
остановила ее, не сказала, что сейчас туда нельзя!
Вот наконец и палата номер 722. Дверь приоткрыта. Вся дрожа, Соня
приблизилась, заглянула внутрь. Кажется, здесь шесть человек. Слишком много
для такой маленькой палаты. Марию Яковлевну она в первый момент не увидела.
Однако в дальнем углу у чьей-то кровати толпились врачи, закрывая собой
больную.
Это наверняка она, Мария Яковлевна. Соня осторожно двинулась в сторону
врачей, но они уже повернулись к дверям, по-видимому, собираясь уходить.
Позади них она увидела санитарку. Та накрывала неподвижную больную
простыней, серой от ветхости.
Соня вся сжалась. Нет! Этого не может быть! О Господи, этого не может быть!
Она схватила одного из врачей за рукав. Женщина, как и большинство из них.
— Мария Яковлевна... — едва слышно прошептала Соня.
Врач молча повернула голову к той кровати, от которой они только что отошли.
Потом прошла мимо, к двери. Остальные врачи и. сестры — за ней.
Соня стояла, не в силах двинуться с места. Этого не может быть! Это
наверняка какая-то ужасная ошибка. В таких больших московских больницах они
случаются сплошь и рядом.
Она распрямила плечи, подошла к кровати. Санитарка, склонившись, методично
выбрасывала в мусорное ведро окровавленные бинты. Подняла глаза на Соню без
всякого выражения на лице. Соня осторожно отогнула угол серой простыни... и
едва сдержала крик. Маленькое сморщенное лицо с пергаментной кожей, все
опухшее, сплошь покрытое багровыми шрамами, синяками и ссадинами.
Окровавленные губы рассечены. Глаза закрыты. По-видимому, она закрыла их
перед тем, как наступила смерть. Прекрасные седые волосы в крови и грязи.
Соня уронила простыню обратно. К горлу подступила тошнота. На лице выступил
холодный пот. О Господи, она сейчас потеряет сознание! Упадет прямо на этот
загаженный пол.
Но она не упала. Ухватилась за спинку кровати. Несколько раз глубоко
вдохнула, пытаясь привести мысли в порядок. Потом достала кошелек с мелочью,
отсчитала несколько рублей, протянула санитарке. Та поспешно схватила
деньги, сунула в карман.
— Пожалуйста, — с трудом произнесла Соня. — Чистую простыню
для Марии Яковлевны.
Повернулась и не оглядываясь вышла из палаты, повторяя про себя:
Хуже уже
быть не может
.
Или может?
Шел мелкий дождь. Волосы прилипли к голове. В спешке Соня забыла взять с
собой зонт. Не имеет значения. Ничто больше не имеет значения.
Если бы дождь мог смыть весь ужас этой бессмысленной смерти! Словно в
трансе, Соня медленно брела по улице, охваченная горем и яростью. Никогда
еще за все свои сорок пять лет не испытывала она такой ярости и такого горя.
Образ Марин Яковлевны, лежащей там, под простыней, вид неподвижного избитого
тела, казалось, запечатлелся в ее памяти на всю жизнь. Так она шла и шла по
московским улицам. Из глаз текли слезы, смешиваясь с весенним дождем.
Как сказать дяде Аркадию? Он этого не переживет.
Впереди показался их дом, еще более унылый и безрадостный, чем обычно. За
время ее отсутствия он, казалось, приобрел какой-то зловещий вид. А она идет
к близким вестником смерти.
Надо держать себя в руках. Ради дяди Аркадия. Ради Дмитрия и Миши. Им не на
кого опереться, кроме нее. Надо попытаться унять горе и ярость, бушующую
внутри.
Она поднялась по лестнице. Остановилась у двери перевести дыхание.
Подготовиться к встрече с дядей Аркадием. Наконец она вынула из кармана
ключ, вставила в замочную скважину...
Дверь распахнулась прежде, чем она успела повернуть ключ. У самого входа,
загораживая ей дорогу, стояли двое незнакомых людей.
— В чем...
— Соня! Соня! — крикнул Дмитрий. — Заходи скорее.
Что случилось?.. Неужели они явились сообщить Аркадию страшную новость? Так
скоро?
Незнакомцы отступили в стороны, давая ей пройти. Одного быстрого взгляда
оказалось достаточно, чтобы определить, кто это такие. Мелкие
государственные чиновники, бюрократы вроде тех, кто изгонял их из прежней
квартиры. Те же плохо сшитые, поношенные костюмы, те же кожаные дождевики,
те же потертые портфели. И лица, багровые от водки.
Что им здесь нужно? Они пришли не из-за дяди Аркадия. Не из таких. В этот
момент она заметила, что они листают какие-то бумаги, демонстративно не
обращая на нее внимания. На нее нахлынуло такое отвращение, что захотелось
сплюнуть прямо на пол. В такой момент только этих идиотов не хватает! Ей
сейчас необходимы тишина и спокойствие, чтобы рассказать старику о смерти
жены, чтобы утешить Дмитрия и Мишу.
Она огляделась. Ни Аркадия, ни Миши... Обернулась к Дмитрию:
— Где... — И запнулась на полуслове, заметив выражение лица мужа. Он
улыбается, словно ничего плохого не случилось... Что происходит? —
Дмитрий... Где дядя Аркадий, где Миша?
Он подошел ближе, обнял ее за плечи.
— Они внизу, у стариков. Наверное, играют в шахматы.
— Но...
— Успокойся и послушай меня. Эти люди из ОВИРа. Явились как раз перед
твоим приходом.
Соня непонимающе смотрела на мужа, все еще занятая мыслями о предстоящей
трудной задаче. Дмитрий легонько встряхнул ее за плечи:
— Соня! Ты что, не понимаешь?! ОВИР! Там занимаются выездными визами.
Соня, мы получили разрешение на выезд.
Наконец все значение его слов дошло до нее. Она едва удержалась на ногах.
Губы задрожали.
— Дима... ты в этом уверен?
— Да. Но времени у нас не так много. Надо готовиться к отъезду.
— О Господи! — Сони закрыла лицо руками, боясь разрыдаться. —
Не могу поверить. А почему Миша и дядя Аркадий ушли? Они уже знают?
— Да-да. Аркадий увел его, как только стало ясно, что происходит.
Сказал, что хочет в последний раз сыграть с ним партию в шахматы. Но я
думаю, он хочет с ним поговорить, один Бог знает о чем.
— Но... как же быть с тетей Машей?.. О Господи, Дима... Один из
чиновников прервал их:
— У вас имеются все документы, товарищ Левин. Нам пора. Не забывайте:
число и время отъезда указаны в документах. Не пропустите.
— Можете не беспокоиться, не пропустим. Чиновники взяли портфели и
направились к дверям.
— Другого случая может не представиться, — бросил один из них.
Дверь за ними захлопнулась с громким стуком. Дмитрий засмеялся, схватил Соню
в объятия и запечатлел на ее губах страстный поцелуй. Она со смехом
высвободилась.
— Господи! Это лучшая новость за всю мою жизнь. Но сначала я должна
сообщить тебе другую новость.
Она быстро рассказала мужу о том, что произошло с Марией Яковлевной. Дмитрий
долго сидел молча, обхватив руками голову. Когда он наконец поднял глаза на
Соню, она увидела в них слезы.
— Он, наверное, решил, что с ней ничего страшного не случилось. Он
подумал...
Дмитрий не мог продолжать. У Сони из глаз тоже потекли слезы.
— Соня, — проговорил он хриплым шепотом, — я сам расскажу
Аркадию. Дадим ему еще немного побыть с Мишей. Потом я спущусь и поговорю с
ним.
— Нет, мы должны поговорить с ним вместе, и сейчас же, пока к нему не явились официальные лица.
— Да. Ты права. — Дмитрий встал, протянул жене руку. — Пошли?
Миша держал в руках какой-то непонятный золотой предмет цилиндрической
формы, с любопытством поворачивая его во все стороны. Длиной около пяти
дюймов, толщиной не больше карандаша. Филигрань стерлась от прикосновения
множества человеческих рук, однако он все еще выглядел каким-то экзотическим
драгоценным украшением. Только вот что с ним делать? Аркадий вынул его из
запертого деревянного ящика, стоявшего под кроватью.
— Это мезуза. Внутри находится свернутый в трубку пергамент. На одной
его стороне написан фрагмент Второзакония — из Торы. Пятая часть Пятикнижия,
в которой содержится второе изложение Моисеевых законов. Когда-нибудь ты это
лучше поймешь.
— Вы сказали, что это написано на одной стороне. А на другой что?
Аркадий улыбнулся.
— На другой — одно слово:
Шаддай
, что означает
Бог
. Он взял мезузу
у Миши из рук, поднял к свету.
— Вот видишь? Взгляни в это отверстие.
Шаддай
.
—
Шаддай
... — благоговейно повторил Миша.
— Да. Отсюда ты всегда можешь это увидеть. — Старик откинулся на
спинку. Сделал глубокий вдох. — У нас многие вешают мезузу над дверью
своего дома. Когда-нибудь и ты сможешь это сделать, если захочешь. — Он
погладил Мишу по голове. — Она находится в нашей семье уже несколько
поколений. Я хочу подарить ее тебе на прощание. Она принесет тебе удачу на
новом месте. Это будет наша с тобой тайна, хорошо?
— Хорошо. Спасибо, дедушка Аркадий. Глядя на нее, я всегда буду
вспоминать вас.
— А я буду вспоминать тебя при звуках прекрасной музыки. В дверь
тихонько постучали.
— Это, наверное, твои родители. Скорее убери мезузу в карман, чтобы
никто не узнал о нашей тайне.
Он подмигнул Мише. Тот широко улыбнулся в ответ. Сунул мезузу в карман брюк.
— Ну, Михаил Левин, теперь ты готов встретить свое великое будущее.
Прошло около недели. Марию Яковлевну похоронили. Соня и Дмитрий закончили
упаковывать те немногие пожитки, которые собирались взять с собой. В
основном одежду и ноты.
Миша отправился вниз для последнего прощания с Аркадием.
— Никак не могу понять его реакцию на смерть Марии Яковлевны, —
проговорила Соня. — Он воспринял ее так спокойно, так... безмятежно.
— А я, кажется, понимаю, — задумчиво ответил Дмитрий, пытавшийся в
этот момент стянуть ремни на старомодном кожаном чемодане, принадлежавшем
еще его отцу. Набитом до отказа, как и все остальные. — Он сказал мне,
что он уже знал об этом. Когда ты не позвонила из больницы, он понял, что ее
нет в живых. Он это почувствовал. Наверное, за столько лет, прожитых вместе,
у него развилось какое-то шестое чувство.
— Я боялась, что он не перенесет этого, что мы не сможем его утешить.
Ты не видел, в каком состоянии он пришел к нам сразу после того, как это
произошло. Он был вне себя.
Соня несколько секунд смотрела на старую медную менору. Потом завернула ее в
шерстяной шарф и положила в единственную дорожную сумку, которая еще
оставалась открытой. Менорой никогда не пользовались, по крайней мере на
Сониной памяти, но все равно она не хотела оставлять ее здесь. Если не
считать нескольких фотографий, менора служила единственной памятью о
родителях, о жизни Левиных в Москве, об их роскошной квартире в мезонине,
которую они столько лет считали своим домом.
— Не заблуждайся, — мрачно ответил Дмитрий. — Дядя Аркадий в
большом горе, возможно даже, все еще в шоке. А его
безмятежность
отчасти
объясняется нежеланием тревожить нас перед отъездом. Он хочет, чтобы мы
думали, что с ним все в порядке.
Дмитрий изо всей силы надавил на чемодан, застегнул замок на последнем
ремне. Сел на закрытый чемодан. Поднял глаза на Соню.
— Можешь мне поверить, он никогда не забудет Марию Яковлевну и то, как
она погибла. Однако невзирая на весь ужас этой смерти, он все же пытается
жить дальше.
Соня согласно закивала:
— Да, да. Мне кажется, он находит утешение в Мише. Несмотря на глубокую
печаль, Дмитрий непроизвольно улыбнулся.
— Как это похоже на старика... Он обращается к будущему — к
Мише, — чтобы залечить раны, нанесенные прошлым.
Соня села на чемодан, который только что закончила упаковывать.
— Дима, попробуй закрыть его.
Муж подошел к ней, опустился на колени около чемодана.
— Навались всей тяжестью.
После недолгой борьбы ему удалось справиться со старым чемоданом. Он встал,
протянул Соне руку, помог подняться на ноги, обнял. Глядя жене в глаза,
запечатлел на ее губах торжественный поцелуй.
— Мы должны следовать примеру Аркадия. Смотреть в будущее. Миша — наше
будущее. Кажется, мы наконец сможем получить то, к чему так стремились
больше двух лет назад.
Соня крепче прижалась к мужу.
— Да. Я не могу этого дождаться. И в то же время немного боюсь.
Дмитрий приподнял ей подбородок, заглянул в большие черные глаза.
— Бояться нечего, Соня. У тебя есть мы с Мишей. Мы отправляемся в Землю
Обетованную. — Он еще раз поцеловал ее. — Пойдем вниз, приведем
Мишу? Пора отправляться в путь.
— Да, пора отправляться. В новую жизнь.
Левины ждали вылета в зале ожидания в аэропорту Шереметьево, вспоминая
тяжелое расставание с Аркадием. Несмотря на все усилия держать себя в руках,
старик не смог скрыть своего горя.
Путь им предстоит неблизкий. Сначала до Вены, оттуда в Тель-Авив. К их
удивлению, толпа пассажиров, ожидавших тот же рейс, оказалась
многонациональной. Неизвестно почему Левины ожидали, что их попутчиками
будут только такие же советские евреи, как и они сами.
Когда до посадки оставалось всего двадцать минут, перед Левиными появились
чиновники из ОВИРа в сопровождении представителей эмиграционной службы
аэропорта:
— Пройдемте с нами.
— Но почему? — взорвалась Соня. — Наши визы в полном порядке.
Через несколько минут начнется посадка в самолет. Дмитрий коснулся ее руки.
— А в чем дело?
— Мы должны проверить ваши вещи. Следуйте за нами. Вы еще успеете на посадку... если только...
Они покорно последовали за чиновниками в небольшой отгороженный отсек со
своей ручной кладью. Поставили сумки на столы. Чиновники открыли их и стали
копаться в вещах. За несколько минут аккуратно уложенные вещи превратились в
беспорядочную груду.
— Зачем это? — возмущалась Соня. — Ну что ценного, скажите на
милость, мы можем отсюда вывезти?!
Чиновники, не обращая на ее слова никакого внимания, продолжали рыться в
багаже с таким усердием, словно стремились найти какую-то важную
государственную тайну.
Когда добрались до небольшой сумки Миши, мальчик разволновался. Они рылись в
его вещах, встряхивали и бросали куда придется. Из складок свитера выпал
крошечный сверток. Миша закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Чиновник
развернул сверток. Оттуда выпала золотая мезуза. Чиновник поспешно поднял
ее:
— А это что такое? А... мусор.
Он сплюнул, бросил оберточную бумагу на пол, сунул мезузу в карман брюк.
Миша еще сильнее прикусил губу, до того, что показалась капелька крови.
Глаза наполнились слезами. Его охватила такая ненависть, которую до этого он
никогда в жизни не испытывал. Мезуза... их с дедушкой Аркадием общая тайна.
Последняя ниточка, связывающая его с дорогим прошлым. Теперь и ее не стало.
Он отвернулся, пытаясь подавить слезы.
Никто никогда в жизни не посмеет больше так с ним обращаться! И если когда-
нибудь он сюда вернется, то только победителем.
Глава 10
Тель-Авив, 1979 год — Скорее, Миша, — позвала Соня. — Бен и Ави уже ждут внизу.
Ты опоздаешь.
— Иду, мама.
Миша выбежал из спальни, пробежал по коридору в своих новеньких американских
кроссовках, резко остановился перед матерью. Молодая энергия так и бурлила в
нем, вырываясь наружу.
Соня добродушно улыбалась.
— Что за пожар?
— Прости, мам, я просто торопился.
Он подбежал к пианино, начал поспешно перебирать ноты, сложенные в
аккуратную стопку. С длинных угольно-черных волос — слишком длинных,
подумала Соня, — мокрых после душа, стекали струйки воды прямо на
свежевыглаженную рубашку. Да какое это имеет значение, успокоила она себя.
Он выглядит как греческий бог, что бы он ни надел, а волосы успеют высохнуть
до начала концерта.
— Миша, поторопись. Я тебе сказала: Бен и Ави ждут.
— Я не могу найти ноты.
Нахмурив брови, он продолжал лихорадочно перебирать партитуры.
— А это что? Посмотри-ка.
Соня взмахнула партитурой, той, которую он искал. Всегда она все успевает
раньше его. Белые зубы блеснули в улыбке на загорелом лице.
— Спасибо, мам! — Он выхватил ноты у нее из рук, чмокнул в щеку,
рванулся к двери. — До встречи на концерте. Пока.
Дверь за ним захлопнулась. У выхода он остановился, потянулся наверх, быстро
потер одним пальцем мезузу из дешевого серебра. Он сам ее купил и повесил
над дверью.
— Пожелай мне успеха, дедушка Аркадий, — прошептал он.
Соня подошла к раздвижной балконной двери. Раскрыла ее навстречу июльской
жаре, подошла к металлическим перилам. Стараясь не касаться обжигающего
металла, взглянула вниз с высоты пятого этажа. Вот он! Садится в машину
Бена. Сердце ее переполнилось такой гордостью, что нечем стало дышать.
Подумать только: одиннадцать лет, а как вырос!
Машина медленно отъехала от тротуара и двинулась в сторону парка Хайаркон.
Соне показалось, что даже отсюда, с высоты, она слышит музыку, грохочущую в
машине. Рок-н-ролл. Она перевела взгляд вдаль. Над Средиземным морем висела
туманная дымка от жары. Казалось, вода в море закипает.
Соня вернулась в прохладную квартиру, прошла в спальню. Начала медленно
раздеваться, аккуратно вешая одежду в шкаф. Часы на столике у кровати
показывали четыре. Есть время немного прилечь и принять душ, до того как
Дмитрий вернется из университета. В театр парка Хайаркон им надо попасть не
раньше восьми.
Она набросила легкий хлопчатобумажный халатик, прошла на кухню, налила себе
охлажденного чая. Вернулась в спальню со стаканом в руке. Проходя мимо
зеркала, остановилась и стала внимательно изучать свое отражение. Как много
седины... и как она видна на фоне черных волос! Соня подошла поближе. Взяла
в руку седую прядь. Ну что же... В конце концов, ей уже пятьдесят. Она
заслужила свою седину не меньше, чем кто-либо другой. И ничего с этим делать
она не будет. Если только... если только Дмитрий не захочет, чтобы она
покрасила волосы.
Она кинула на себя последний взгляд, отвернулась от зеркала, вытянулась на
постели, прихлебывая охлажденный чай. Она чувствовала невероятное
возбуждение. Миша сегодня играет с филармоническим оркестром... два концерта
Шопена, две мазурки и вальс. Конечно, все пройдет хорошо. Миша столько
готовился, репетировал. Не говоря уже о том, что музыка Шопена для него
словно вторая натура.
Нет, возбуждение ее вызвано совсем другими причинами. Письмом, которое
получил Дмитрий на прошлой неделе, и телефонным звонком, последовавшим через
несколько дней.
Кажется, их ждут новые перемены, и снова к лучшему. Соня сделала большой
глоток охлажденного чая. Как же им все-таки повезло в жизни после всех бед,
пережитых в России! Израиль поистине оказался для них землей обетованной.
Чего им еще ждать? Не стоит требовать от судьбы слишком много.
Тогда, в тысяча девятьсот семьдесят втором году, пять лет назад, они не
знали, чего им ждать от этой молодой, не слишком приветливой страны. Прибыли
в Тель-Авив лишь со скромными пожитками и. письмом от Аркадия на имя
незнакомого человека — Хаима Вейля.
Тотчас же по прилете они связались с ним, скорее ради старика... и — о
чудо! — уже через несколько дней их поселили в квартире с двумя
спальнями, вот в этой самой квартире, в доме европейского типа, построенном
в центре Тель-Авива в тысяча девятьсот тридцатом году. Миша сразу окрестил
его их
кораблем
. Своими вытянутыми линиями он действительно напоминал
океанский лайнер. Еще несколько недель — и Соня с Дмитрием получили
престижную работу в качестве преподавателей музыки в Тель-Авивском
университете. И в довершение ко всему прибыл небольшой концертный рояль,
который поставили в гостиной. Миша сразу же начал усиленно заниматься
музыкой с лучшими учителями. Словно джинн вышел из чудесной бутылки.
Сначала они с Дмитрием считали, что это все дело рук Хаима Вейля — очень
состоятельного человека, связанного с процветающим производством
бриллиантов. Он действительно во многом им помог. Однако как выяснилось
позже от самого Хаима, главным их добрым гением оказалась семья из Нью-
Йорка. Семья Буним, совершенно неизвестных им выходцев из России, сделавших
целое состояние на удачных банковских вкладах и теперь щедро тративших свои
деньги на поддержку людей искусства, в особенности музыкантов. Хаим Вейль
действовал как их доверенное лицо в Израиле. Он сообщил Бунимам о прибытии
семьи Левиных в Тель-Авив. Вот почему их судьба изменилась, можно сказать,
за одну ночь. Они избежали тех трудностей, с которыми сталкиваются
практически все иммигранты из России, вынужденные первые несколько лет
проводить в тяжелом труде, на поселениях или в кибуцах.
Левины сразу же погрузились в изучение иврита, хотя на первых порах
прекрасно обходились английским, французским и русским языками в этом
маленьком многонациональном государстве. Однако несмотря на сказочный
поворот судьбы, первое время все трое
...Закладка в соц.сетях
