Жанр: Любовные романы
Любящие сестры
...Ну что, отлегло немного? — спросил Эммет.
— Вполне, — ответила она и с удивлением почувствовала, что это
правда.
— Может, расскажешь мне, в чем дело?
— Не стоит.
— Что, так серьезно?
— Не то чтобы серьезно... скорее, глупо. Нечего даже рассказывать.
— Хочешь, угадаю? Высокий, темноволосый, симпатичный.
Энни почувствовала сквозняк в воздухе и одновременно покраснела от
внутреннего жара.
Она кивнула, глядя на пару за соседним столиком. Мужчина как раз нагнулся,
чтобы зажечь даме сигарету. Их взгляды замкнулись. В тот момент, как
зажженная спичка дотронулась до сигареты, женщина положила ладонь на его
протянутую руку.
— Только две вещи на свете невозможно преодолеть — волю женщины и
сердце мужчины, — изрек Эммет со своим техасским акцентом, который
всегда пускал в ход, когда хотел вывести ее из дурного настроения.
Энни взглянула на него. Он спокойно улыбнулся, голубые глаза смотрели цепко,
пытаясь прочесть ее мысли. Но за этой улыбкой скрывалось нечто большее. И
она вдруг придвинулась к нему, как к огню костра в холодную ночь.
— У него нет никакой причины... абсолютно никакой причины грустить
только из-за того, что я уехала, а он остался, — произнесла она твердым
голосом, стараясь убедить не столько Эммета, сколько самое себя. — Я
знаю, что мы просто друзья, давние хорошие друзья. С чего он вдруг станет
писать мне любовные письма, если у него нет любви ко мне?
— Зато у тебя есть, — утвердительно сказал Эммет. Он все также не
спускал с нее взгляда, в котором читался легкий вызов.
— Нет! То есть... может быть. Господи, Эммет, я теперь и сама не знаю.
Сколько времени можно любить человека, который тебя не любит?
Он сощурился. От уголков его глаз, словно лучики, разбежались морщинки.
Казалось, он глядит на слепящее солнце.
— Я думаю, долго.
Она поняла, что он говорит не только о ней. Но прежде чем успела ответить,
появился шустрый официант, и Эммет сделал заказ.
Слушая его, Энни уже который раз удивилась его правильному французскому. Он
сказал, что в школе его не изучал, просто наслушался там и сям, в основном
от каджунов, с которыми много общался в Новом Орлеане. А Энни, хотя четыре
года просидела в частной школе, на французском языке едва могла произнести
правильно слово
croissant
и не вывихнуть язык.
Но Эммет во всем такой, это она уже заметила. Он захватывает и людей, и
знания с такой легкостью и естественностью, как бродячая собака ловит блох.
Однажды они встретили в Тюильри женщину, кормившую голубей. Через несколько
минут Эммет уже знал всю ее историю — про мужа, который был во время войны в
Сопротивлении и умер от столбняка; про трех сыновей, которых она пережила;
про ревматизм, который мучает ее в холодные ночи; про голубей, которых она
приходит кормить каждое утро, и даже завела среди них любимцев, которых
называет именами прославленных французских генералов. А потом старая дама в
черной шали, тронутая вниманием Эммета, показала ему необычного голубя, с
оперением рыжевато-терракотового цвета, и воскликнула:
А это вы
, выразив
таким образом желание назвать его в честь Эммета. Возвращаясь назад, Эммет
засмеялся и сказал:
— Что ж, быть голубем — это еще не самое обидное. Чувствуя, что перно
уже ударило ей в голову, Энни внезапно сказала:
— Я наврала тебе, что не знаю, люблю ли я Джо. Я люблю его. Но почему в
этом так трудно признаться? Почему у меня такое чувство, словно я признаюсь
в каком-то страшном преступлении? — И слезы, которые она только что с
таким трудом подавляла, снова прихлынули к глазам.
— Потому что ты боишься остаться в дураках, — сказал он. — Но
ты не одна такая, Кобб. Большинство людей скорее согласятся броситься под
автобус, чем позволят себе оказаться в дураках. Особенно в любви.
— Если бы я только знала о его чувствах... я бы... — Она пожала
плечами и слегка лукаво улыбнулась: — Тогда ты не сидел бы здесь,
выслушивая, как я корчу из себя дурочку.
— Ты уверена, что это он тормозит? Может быть, ты сама? — Склонив
голову набок, он с любопытством глядел на нее, в то же время поглаживая
широкими мозолистыми пальцами ножку фужера. Его волнистые волосы в янтарном
свете старомодного уличного фонаря приобрели цвет медяка пенни, стертого до
гладкости прикосновением бесчисленных рук.
Чувствуя, что его слова попали в точку, Энни молчала, глядя вниз, в свой
пустой фужер. На дне его темный кружок казался входом в далекий, но все
приближающийся туннель. С некоторым чувством смущения она поняла, что слегка
запьянела. Господи, вполне подходящее состояние, чтобы свалять еще большего
дурака.
— Мне, кажется, пора идти, — сказала она. — Не знаю, как ты,
но для меня подъем в пять утра каждый день означает, что к десяти вечера я
превращаюсь в вареную репу. Он засмеялся:
— Уж если тебе хочется сравнений с овощами, то ты выглядишь как
апельсин.
Через несколько минут, когда они перешли реку по мосту, ее вдруг уколола
мысль, что осталось меньше месяца до возвращения в Нью-Йорк. Она уедет, а
Эммет... Кто знает, где он будет? Может быть, они никогда уже не встретятся.
Почему-то сразу заболело сердце, и она поскорее отогнала эту мысль прочь.
Сейчас он здесь, и она благодарна ему. За дружбу, за то, что терпеливо
выслушал ее инфантильное нытье.
Когда они остановились полюбоваться на баржу, скользящую под мостом в
волшебном свете фонарей, Энни, повинуясь внезапному импульсу, запрокинула
голову и быстро поцеловала Эммета в губы.
И тут же оказалась в его объятиях. Его поцелуй не был ни осторожным, ни
ласковым, но сильным и полным, почти болезненным. Его губы были тверды и
сладки, с анисовым привкусом перно. Одна рука сжимала ей талию так крепко,
что она не смогла бы вырваться, если бы даже хотела. Но она ни за что не
хотела.
Господи Боже, что же я делаю?! Другая рука охватила ей затылок, и
кончики пальцев слегка надавливали на основание головы, так нежно, так
ласково, словно он укачивал новорожденного младенца.
Энни чувствовала, как острое, тянущее желание нарастает внизу живота.
Казалось, вся кровь отлила от головы, золотые искры закружились под
закрытыми веками глаз. Поднимающийся снизу огонь завладел всем пространством
под грудной клеткой. Господи, как она могла... как это было бы чудесно, если
бы вместо Эммета сейчас был Джо!
А Эммет, хочет ли он ее? Или его тоже кто-нибудь ждет дома, о ком он не стал
ей говорить?
Отпустив ее, Эммет, казалось, слегка покачивается. Неужели он так пьян?
Интересно, если бы они оба были трезвые, могло бы такое случиться или нет?
Она вглядывалась в его лицо, оно было совсем близко от ее глаз.
Его горячее частое дыхание касалось ее щеки. И вдруг ей стало совершенно
ясно, что она хочет этого, ей необходимо это, и уже очень давно. Может, ей
просто не хватало уверенности в нем... так же, как не хватает уверенности в
Джо? Доказательств, что она любима, желаема, единственна?
— Господи, — пробормотал он, потирая подбородок. — Куда же мы
теперь пойдем?
— Не ко мне. — Она коротко, судорожно усмехнулась. — Мадам
Бегбедер просто выкинет нас вон, — произнесла она, охваченная
безрассудством мгновения.
— Значит, ничего не выйдет, да? — Он отступил на шаг и, взяв ее за
руку, сильно сжал.
Прежде чем она успела что-либо сообразить, они были уже в такси и неслись по
бульвару Сен-Жермен к площади Виктора Гюго, где жил Эммет.
Энни была одновременно и возбуждена и странно покорна... словно взобралась
на аттракцион американские горки
и теперь нет иного выхода, кроме как
испытать все до конца.
Скоро они оказались возле массивной деревянной калитки с кнопкой, затем во
дворе и, наконец, в вестибюле с запахом прачечной. Эммет повел ее вверх по
винтовой лестнице и на каждой площадке нажимал большим пальцем кнопку, от
чего на верхнем этаже вспыхивал свет. Но к тому времени, как они добирались
до этого этажа, свет гас.
— Это таймер, — объяснил он, зная, что в частном доме, где Энни
снимала комнату, такого устройства нет. — Как видишь, при такой системе
никому не удастся забыть выключить за собой свет. Остроумно, да? Это только
мы, бестолковые американцы, считаем, что свет, бензин и газ льются на нас с
неба.
Как он может быть таким спокойным? Колени у нее дрожали, сердце стучало, она
едва могла идти.
Зачем я пришла? Надо немедленно вернуться... сию минуту...
Но ноги продолжали идти вверх. Они вошли в высокую дверь с медной ручкой и
очутились в узком холле с высоким потолком. Наверно, хозяйка этого дома не
сдержала бы улыбки, если бы увидела сейчас Эммета, огромного и лохматого,
прихрамывающего в своих ковбойских сапогах среди пухлых диванчиков с
атласной обивкой и гнутых стульев в стиле ампир, мимо крошечного круглого
столика, накрытого шалью с бахромой и уставленного фигурками из севрского
фарфора и семейными фотографиями в серебряных рамках.
Впрочем, хромота совсем не мешала Эммету двигаться на удивление проворно. Он
обошел комнату, зажигая лампы, нисколько не стесняясь беспорядка. Глядя, как
он поправил картину, слегка скривившуюся набок, Энни вспомнила даму с
голубями в парке, вспомнила, как бережно он помог ей подняться со скамейки.
И снова возник безотчетный вопрос: Зачем я здесь? Я же не люблю его!
В то же время ее неудержимо влекло к нему. Тянущее чувство в животе,
возникшее на мосту, когда он поцеловал ее, теперь перешло в подавленный
трепет желания. Она представила себе, как все будет — Эммет снимет с нее
одежду, будет целовать все ее тело, держать ее своими жесткими горячими
руками. Нет, она не любит его... Но, черт бы его побрал, она хочет его!
Хочет сейчас же, скорее, не оглядываясь на доводы рассудка и возможные
последствия, — как голодный хочет есть.
Эммет, словно чувствуя ее смущение, подошел и положил руки ей на плечи,
поцеловал в лоб. Она отпрянула в сторону, и он улыбнулся... словно это
показалось ему нелепым... детским, наверно.
Энни смутилась, чувствуя досаду и на себя, и на него. — Эммет, я не
должна была идти сюда. Это... сумасшествие какое-то. Я не люблю тебя. И ты
не любишь меня.
— А ты, конечно же, не из тех, кто станет спать с мужчиной ради
развлечения, правда? — будто насмешливо сказал он.
Ах, он дразнит ее?
— Гораздо лучше, если мы с тобой навсегда останемся друзьями.
— Ты о нас с тобой беспокоишься или о том парне, который ждет тебя
дома?
Джо. Это имя стояло в душе словно щит. Ей хотелось заполнить им все
пространство, тишину которого нарушало только тиканье часов.
— Нет, — солгала она. — Я сейчас не думаю о нем. Он пожал
плечами и отступил с тихим, покорным смешком:
— Черт возьми, Кобб, ты можешь уйти отсюда сию минуту, и я обещаю, что
все будет по-старому.
— Эм...
— С другой стороны, — добавил он ласково, приложив к ее подбородку
загрубевший от тяжелой работы палец, — если ты останешься, обещаю, тебе
будет в тысячу раз лучше.
Он снова поцеловал ее, и на этот раз сквозь все ее тело прошла молния. В
пламени счастья, вспыхнувшего вслед за тем, вновь возникло имя Джо и сразу
растворилось в ощущении торжества: она больше не нуждается в нем.
Эммет уже вел ее в спальню. Массивный подголовник кровати с украшениями из
золоченой бронзы, словно кремовые розы на свадебном пироге, казалось,
занимал все пространство. Словно во сне, Энни легла и позволила Эммету
раздеть ее. Его мозолистые руки были шершавы, но в то же время удивительно
нежны и сведущи. Никакого замешательства с пуговицами и застежками. Он
совершенно точно знал, как со всем этим обходиться и где дотронуться до нее.
Его поцелуи в губы, в виски, в шею и затем, когда он расстегнул
лифчик, — в грудь вызывали в ней чудесную дрожь и заставляли
покрываться гусиной кожей. Ее уже раздевали прежде, еще в школе — Стив, а
позже — Крэг Генри, но это никогда не доставляло ей такого наслаждения.
Сердце ее металось, словно она была на грани какой-то тяжелой болезни.
Глядя, как Эммет, сидя на краю постели, принялся снимать сапоги, она думала,
как подействует на нее вид его увечной ноги.
Когда же увидела развороченную кожу и странно скрюченные пальцы, ощутила
жгучий прилив нежности. Осторожно коснувшись, спросила:
— Болит?
— Только если я вздумаю пойти туда, куда не следует, — подколол он
ее и улыбнулся.
— Как сейчас?
Он пожал плечами:
— Пожалуй. Я ведь тоже немного боюсь. Не против, если мы будем со
светом?
Он провел шершавым пальцем по ее животу, и на нежной коже остался еле
заметный красный след. Она вздрогнула. И тогда, нагнувшись к ней лицом, он
дотронулся до ее тела кончиком языка, теплым и легким, затем двинулся
ниже... Господи, он не должен делать этого... и никто не должен... но разве
можно отказаться? Мягкие завитки его волос так нежны, гораздо нежнее, чем
можно вообразить; они касались ее бедер, продвигаясь все ниже... И вдруг его
язык, легко, словно перышком, коснулся...
Огонь пронзил ее тело. Ей казалось, она умрет от этого огня. Пожалуйста, о,
пожалуйста... Я же не вынесу...
Я сойду с ума!
Эммет поднялся, снял рубашку и трусы. Она удивилась, что волосы на его груди
и ниже не рыжие, а темные. Мускулы крепки и толсты, как канаты. И веснушки
по всему животу. Сразу видно, что большую часть жизни он провел на открытом
воздухе: руки ниже локтей намного темнее, чем все тело. Но больше всего ее
поразило, насколько невозмутимо он разделся перед ней. Будто это была самая
обыденная вещь — быть вдвоем голыми.
Но когда он лег рядом, она ощутила его силу и желание. Он был напряжен почти
до дрожи. И снова принялся ласкать и дразнить ее, обнаруживая даже такие
места на ее теле, о которых она и не подозревала, как они сладостно
чувствительны. Нижние полукружия грудей, впадинки под коленями, кожа между
пальцев...
И все же, несмотря на всю сладость этих ощущений, ей хотелось свернуться в
клубок, защититься от этой агонии желания. Эммет гладил ее осторожно,
успокаивающими движениями, и она вдруг раскрылась ему навстречу, изогнувшись
и пропуская его внутрь. Да... теперь да...
Она ощутила только тяжелый пресс, налегший на нее, внедрившийся в нее. Она
взглянула из-за его плеча на лунное пятно, застывшее на стене, и увидела,
как оно вспыхнуло ярче, разлилось по всей стене и по всему пространству, и
она сама стала лунным светом, внутри этого света, его белым огнем, сжигающим
ее.
Боже! Едва сознавая, что делает, Энни укусила его за плечо. Острый,
солоноватый привкус. Она слышала его короткий вскрик, и вслед за тем глубоко
пронзили ее несколько мощных, яростных ударов.
Она держала его до тех пор, пока не высох смешанный пот их горячих тел.
Уткнувшись лицом в ее шею, он прошептал:
Энни
.
Энни. Он никогда не называл ее иначе чем Кобб. А теперь произнес ее имя. Что
это значит? Чего еще он ждет от нее?
Она задрожала, снова теряя контроль. Словно
американские горки
, которые
она проехала как будто до конца, вдруг превратились в бесконечный спуск,
грозящий унести ее за край земли. А Джо? Почему, хотя она ничего ему не
должна, у нее такое чувство, что это предательство?
— Господи, Эм, что же это такое! Мне пора уходить, — растерянно
пробормотала она.
Гладя ее волосы и шею, которая все еще горела от щетины его небритого
подбородка, он ласково ответил:
— Тебе не нужно никуда уходить, Энни. Ты уже пришла.
15
Долли почувствовала, что самолет стал снижаться. Глядя вниз, она бросила
первый взгляд на остров. Сколько зелени! Ни дорог, ни строений не
разглядеть. Словно здесь никогда не ступала нога человека. Совсем не то что
Бермуды, где они с Дейлом провели свой медовый месяц. Бермуды — это нечто
вроде тропического варианта английской деревни. Ровные каменные стены,
вылизанные площадки для гольфа, подстриженные газоны и аккуратные живые
изгороди многоцветного гибискуса. Ничего похожего на этот пышный девственный
лес.
Наверно, райский сад такой же, как Гренада. Откинувшись на сиденье она
задумалась о предстоящем. Целых четыре дня в раю! Ее охватила блаженная
дремота. Но внезапная мысль, что это, скорее всего, их последнее свидание с
Анри, так встряхнула ее, как если бы самолет внезапно провалился в воздушную
яму.
И все-таки я должна поговорить с ним. Хватит! Я больше не в состоянии
шнырять за спиной его жены, видеться три раза в год. Я для этого слишком
люблю
.
Но думать сейчас о том, как она будет ставить Анри свой ультиматум, было
чересчур тяжело. Отбросив неприятные мысли, она стала представлять себе, как
он удивится, увидев ее на плантациях. Ох, как же он обрадуется! Но, конечно,
и немного рассердится. Ведь он просил ее не приезжать. На прошлой неделе они
разговаривали по телефону. Анри сообщил, что собирается в Гренаду, там какие-
то проблемы на плантациях. Долли страшно обрадовалась возможности побыть
вдвоем в тропиках. Но Анри, несмотря на ее упреки в холодности, был тверд
как кремень в своем отказе. Гренадское правительство ненадежно, и по дорогам
бродят левацкие банды, настроенные очень агрессивно. Находиться там сейчас
опасно.
Опасность? Нет, это не та причина, от которой дрожало теперь сердце Долли, а
руки стали холодны как лед. Она даже думать забыла о коммунистах и бандах.
Страшнее всего надвигающаяся опасность потерять Анри. Неужели такое может
случиться? Разве она вынесет жизнь без него?
Но откладывать разговор больше нельзя. Продолжать эту нервотрепку — все
равно что всю жизнь трястись в телеге без одного колеса.
Легкий треск вывел ее из задумчивости. Взглянув на пустой пластмассовый
стаканчик, который держала в руке, поняла, что от волнения раздавила его.
Холодные капли растаявшего льда пролились на колени, оставив пятна на
лимонного цвета юбке.
Мне, конечно, не обязательно сразу начинать с этого
, — успокоила она
себя, цепляясь за возможность заслонить неприятный разговор предстоящей
радостью четырех счастливых дней в зеленом раю.
Гренада... Остров... Другой мир... Они будут здесь вдвоем, без Жирода, без
ее племянниц, без Франсины и детей Анри. В безопасном, даже в какой-то
степени волшебном месте и на несколько дней забудут все на свете. И можно
отложить на самый конец ужасный разговор, который терзает ей сердце.
Она взглянула на часы. Четыре минуты третьего. Сейчас будет посадка. О, как
давно они не виделись! Наверно, сто лет. Со времени монреальской выставки
кондитерских изделий — то есть уже три с половиной месяца тому назад. И то
им выпала тогда всего одна ночь — несколько часов, втиснувшихся между
визитами, встречами с покупателями, налаживаниями новых связей, семинарами и
конференциями.
Разговоры по телефону, когда он звонил ей в магазин, всегда касались только
условий торговли, текущих дел, новых контрактов с отелями, выгод и потерь
тех или иных поставок. И никогда о том, как они тоскуют друг о друге. И даже
когда он звонил ей домой, обычно ночью, ей казалось, что она повторяет один
и тот же заученный ритуал: говорит, что скучает, что любит, танцуя вокруг да
около того, что на самом деле гнетет ее, — за восемь лет Анри остался
столь же далек от мысли о разводе, как и в самом начале.
А ведь она вовсе не становится моложе с годами.
Самолет закружился над посадочной полосой, и сразу появились здания, дороги,
подъездные пути, рифленые крыши домиков, большая куча мусора на склоне
холма.
Добро пожаловать в рай
, — с печалью подумалось ей.
Через минуту после тряской посадки она побежала под проливным дождем по
мокрому гудрону аэродрома в душный ангар, служащий вокзалом. Промокшая
насквозь, подала паспорт костлявому чернокожему чиновнику, который так долго
и подозрительно изучал его, что, казалось, прошел час, прежде чем он
поставил штамп. Среди сонных обитателей вокзала она разыскала носильщика,
который отнес вещи к стоянке такси на обочину.
— Ланс-о-Эпин, — сказала водителю, надеясь, что он поймет
правильно ее произношение.
Машина потащилась сквозь навесной дождь к отелю, пробираясь такими узкими и
такими ухабистыми дорогами, что Долли не сомневалась — они обязательно
завалятся в какую-нибудь канаву. Она протерла пятнышко на запотевшем стекле
и смотрела на густую листву, на пальмы, похожие на телеграфные столбы,
увенчанные зелеными оборками, на розовые и желтые отштукатуренные домики и
крохотные, размером с уборные, хижины. Там и сям виднелись тростниковые
крыши придорожных навесов, наполненные нелущеными кокосами и гроздьями
зеленых бананов, возле которых сидели темнокожие работники, пережидая дождь.
Скоро она будет с Анри.
Через час надсмотрщик Анри Бартоломью разместил ее в отеле. Она позвонила
ему заранее, предупредив, что хочет сделать Анри сюрприз, но не хочет
рисковать, блуждая по джунглям в поисках плантаций. Бартоломью согласился
приютить ее в отеле и сохранить это в секрете.
Еще час
, — думала она.
У нее достаточно времени, чтобы сменить мокрую одежду, принять прохладный
душ и привести себя в порядок для Анри.
Сердце тревожно билось. Что же это за наваждение такое — после стольких лет
их связи и таких далеких расстояний, лежащих между ними, она все еще
трепещет от одной только мысли о нем!
И если она так волнуется, даже еще не увидев его, то каким образом, Боже
правый, она сможет набраться сил и, глядя ему прямо в глаза, сказать, что
все кончено?
Долли почувствовала, что
джип
наконец-то остановился. Убрав от лица
ладони, которыми закрывала глаза, чтобы не видеть приводящих в ужас
поворотов горной дороги, увидела, что машина стоит на гребне отвесного
склона. Внизу виднелось несколько гектаров очищенной от джунглей земли, на
которой разместились, будто единственные хозяева, ряды банановых пальм.
— Приехали, мисс, — веселым, совершенно спокойным тоном произнес
гренадец-надсмотрщик, по-отечески глядя на нее. Казалось, вести машину вверх
по узкой, извилистой дороге, бугристой, словно стиральная доска, с
несущимися навстречу грузовиками, для него было не более трудно, чем ехать
по нормальному шоссе.
Она взглянула на банановые пальмы через темные очки — огромные совиные линзы
в черепаховой оправе с мелкими искусственными бриллиантиками, — потому
что солнце, отразившись в мириадах дождевых капель, мгновенно засияло на
небе, стоило только ливню прекратиться.
От красной жидкой почвы поднимались клубы пара. Воздух был удивительно
душист, словно бокал горячего сидра со специями. Старик Бартоломью объяснил,
что здесь выращивают пряности. В каждой из деревень, мимо которых они
проезжали, стоило только затормозить из опасения наехать на собаку, цыплят
или коз, сразу появлялась какая-нибудь старуха или ватага прыскающих
мальчишек и, подступив вплотную к машине, предлагали купить пряности.
Темнокожие руки потрясали перед ними корзинками домашнего плетения, где
лежали мешочки с блестящими коричневыми мускатными орехами, лавровым листом,
оранжевым мускатным
цветом
, коричневыми веточками гвоздики, шариками
прессованного какао.
Но здесь она увидела только бананы.
— А где же деревья какао?
Бартоломью заулыбался. Складки кожи на его черном лице сразу изменили
конфигурацию, сложившись в новые узоры борозд и излучин. С совершенно белыми
волосами, тощий и исчерченный морщинами, как серпантин, по которому они
только что ехали, одетый в обтрепанные шорты и линялую желтую майку, которая
сидела на нем, будто провисшая палатка, он казался столь же древним, как
сами джунгли.
Настоящий щелкунчик
, — подумалось ей. Анри как-то
говорил, что без Бартоломью не было бы и плантации. Старый надсмотрщик знал,
кажется, каждую яму и тропинку в этих джунглях. Он мог вывезти груз даже
тогда, когда дорога была непроходима. А когда рабочих нельзя было найти,
Бартоломью приводил на поля своих, казалось, бесчисленных кузенов,
племянников и внуков. По дороге сюда, в своем заляпанном грязью
джипе
,
Бартоломью с гордостью рассказал ей, что пережил пять жен, имеет
восемнадцать детей и сорок два внука.
Хоть снег на крыше — печь пылает
, — подумала Долли.
— Какао? Они спрятались под листья бананов, — объяснил он с
глубокомысленным кивком.
Выбравшись из
джипа
, чтобы осмотреться, она почувствовала, что колени едва
держат ее. К горлу подступила тошнота, все замелькало в глазах. Жара
казалась плотной, густой, как пена, и липла к телу
...Закладка в соц.сетях
