Жанр: Любовные романы
Бунтующая Анжелика
...лась к дому как раз, когда мэтр Берн, встревожившись,
спускался уже с крыльца.
— Кто это звонил?
Она быстро объяснила, что пришел королевский наместник, сказала и зачем он
пришел. Глаза купца загорелись такой же яростью, с какой он бросился душить
напавших на нее негодяев.
— Этот подлый папист! Ну, я ему задам. Я покажу ему, как соблазнять
моих служанок в моем же доме!
— Нет, не вмешивайтесь. Он хочет сообщить мне что-то важное.
— Что это за важные новости? Слова вашей невинной дочки достаточно
объяснили уже... Всем уже известно, что он остановил на вас свое внимание и
собирается сделать вас своей любовницей и поселить в таком качестве в этом
городе. Об этом уже вся Ла-Рошель говорит!
Анжелика удерживала изо всех сил метра Габриэля, который мог бы швырнуть ее,
как пучок соломы. Она говорила серьезно и убедительно:
— Успокойтесь же. У господина де Барданя в руках власть. Не время
ссориться с ним сейчас, когда нам так нужно его заступничество, когда наше и
так непрочное положение еще ухудшилось, и нам может грозить виселица.
Она еще и еще убеждала, положив пальцы на кисть его руки, и наконец ей
удалось утишить гнев мэтра Берна. Он только проворчал:
— Кто вас знает, что вы ему уже позволили? До сих пор я доверял вам...
Он остановился, вновь переживая то мгновение, когда его доверие пошатнулось.
С досадой он подумал о всех длинных месяцах, когда рядом спокойно двигалась
эта служанка, эта опытная женщина, ни в одном взгляде, ни в одном жесте
которой не было кокетства. А как строго держался он сам, бог весть зачем. Но
все-таки вспышка недоверия прошла.
И потом он подумал об этой несчастной Еве, которая с рыданием бросилась ему
на шею, об этой бессильной и как будто охотно поддававшейся женщине, которую
он медленно прижал к себе. Если бы она тогда оттолкнула его, он сумел бы
овладеть собой. Он был уверен в этом. Но слабость Анжелики разбудила в нем
демона плоти, которого он научился, не без жестокой борьбы, сдерживать со
времени юношеских страданий. Вот он и потерял голову. Он уткнулся тогда
лицом в ее шелковистые волосы и положил ладонь на ее полуобнаженную грудь —
казалось, рука его еще сохраняла страстное тепло этого прикосновения. Взгляд
его изменился.
Анжелика печально улыбнулась:
— Вы говорите, что доверяли мне раньше?.. А теперь.., вы считаете меня
способной на всякую подлость только потому, что в минуту душевного смятения
я позволила смутить себя. Позволила вам!.. Разве это справедливо?..
Никогда прежде он не замечал, как упоителен и нежен ее голос. Может быть,
потому что она говорила очень тихо, совсем близко от его лица, в полумраке и
он видел, как блестят ее глаза и губы.
Ах, как горько и как увлекательно обнаружить в примелькавшихся уже чертах
лица скрытую тайну чувственности. Так ли она говорила в любовные ночи? Его
охватила ненависть ко всем мужчинам, которых она когда-то любила.
— Неужели я должна заподозрить вас, мэтр Габриэль, в самых черных
грехах, только потому, что и вы не сохранили хладнокровия?..
Он виновато опустил голову, чувствуя, что радуется своей вине.
— ..Забудем же то, что произошло, — ласково сказала она. — Мы
не были самими собой, ни вы, ни я... Мы перенесли такой страшный удар.
Давайте вернемся к прежним отношениям.
Но она понимала, что это невозможно. Всегда между ними будет стоять их общая
вина, эта преступная минута, когда они забылись.
Все-таки она настаивала:
— Надо сохранить все силы для предстоящей борьбы, чтобы спастись.
Позвольте мне переговорить с господином де Барданем. Уверяю вас, я никогда
ничего ему не позволяла.
Ему казалось, что она насмешливо добавила про себя:
Меньше, чем вам
. Но
все-таки он сдался и разрешил:
— Хорошо, идите. Но долго не задерживайтесь.
Анжелика вернулась к калитке, за которой изнывал от нетерпения господин де
Бардань, королевский наместник. Она открыла калитку, и нетерпеливые руки тут
же обхватили ее кисти.
— Наконец-то вы пришли! Вы смеетесь надо мной. Что вы ему наговорили?
— Мой хозяин подозревает меня и...
— Он ваш любовник, не правда ли? Нельзя сомневаться в этом... И вы
каждую ночь удостаиваете его того, в чем отказываете мне.
— Вы оскорбляете меня.
— Но кто же вам поверит? Он вдовец. Вы уже несколько месяцев живете под
его кровом. Он постоянно видит, как вы ходите, слышит, как вы говорите,
поете, смеетесь... Мало ли что! Невозможно, чтобы он не увлекся вами. Это
немыслимо, неестественно, идет против всякой морали. Это просто скандал.
— А вы полагаете, что это не скандал — прийти ухаживать за мной в
безлунную ночь?
— Это совсем другое дело. Ведь я люблю вас.
Он притянул ее к себе, увлекая в угол. В темноте Анжелика не различала черт
его лица, но чувствовала запах сиреневой пудры, которой он посыпал свои
волосы. От него распространялось благовоние изящества и комфорта. Он
относился к тем, кто всегда прав. Ему нечего было бояться. Он был по другую
сторону барьера, за которым страдают осужденные.
А из складок одежды Анжелики еще не выветрился запах крови и соли.
Поцарапанным рукам, которые он сжимал, было очень больно, но она не смела
высвободить их.
— Ваше присутствие сводит меня с ума, — шептал де Бардань. —
Мне кажется, вы были бы не так жестоки, если бы я осмелился под покровом
этой темноты... Умоляю вас, подарите мне один поцелуй.
Он говорил так умоляюще. Анжелика подумала, что надо сделать усилие. Нельзя
же все-таки унижать королевского наместника, надо как-то успокоить его
самолюбие.
Это был поистине день переживаний. Природа, сначала лишившая Анжелику самого
сильного оружия, теперь как будто вновь предоставляла его в ее распоряжение.
— Ну хорошо, я позволяю. Поцелуйте меня, — проговорила она
терпеливо, отнюдь не лестным тоном.
Но Никола де Бардань уже был вне себя от счастья.
— Дорогая моя, наконец-то вы моя! — еле выговорил он.
— Мы говорили только об одном поцелуе.
— О счастье!.. Клянусь вам, я не буду дерзок.
Ему трудно было соблюсти данное обещание. Нелегкая победа придала особую
сладость губам, которые, увы! едва раскрылись. Но у него хватило такта
удовлетвориться этим.
— Ах, если бы вы были в моей власти, — вздохнул он, когда она
отстранилась, — я бы быстро сумел разморозить вас.
— Это все, что вы хотели мне сказать? Мне пора уже возвращаться в дом.
— Нет, я еще не все сказал... Мне нужно сообщить вам менее приятные
вещи. Дорогая моя, сегодня меня повлекло к вам не только лихорадочное
желание повидать вас, но еще и необходимость предупредить о заговоре против
вас. Ваша судьба тревожит меня. Ах, почему я так увлекся вами?.. Я знал и
надежду, и тревогу, а теперь испытываю глубокое огорчение. Потому что вы
ведь солгали мне, вы обдуманно обманули меня.
— Я? Отрицаю это.
— Вы сказали мне, что сюда вас направила дама из Общества Святого
причастия. Но это не правда. Бомье выяснял это и установил, что ни одна из
этих дам не хлопотала о вас и никто из них вас не знает.
— Это только показывает, что господин Бомье недостаточно осведомлен.
— Нет! — голос наместника звучал сурово. — Это значит, что вы
мне солгали. Эта крыса Бомье чересчур хорошо все знает. Он занимает в этом
тайном Обществе более высокое положение, чем я. Вот почему часто я бываю
вынужден уступать ему. Мне очень неприятно, что он занялся вами, но помешать
ему я не мог. Я узнал из донесения одного из моих шпионов, что он старается
установить, кто вы.
Он приблизился к ней и прошептал:
— Скажите же мне, кто вы?
Он попытался снова обнять ее, но она уклонилась от его объятий.
— Кто я? Ваш вопрос не имеет смысла. Я только простая...
— Ах, нет! Вы опять лжете. Не считайте меня идиотом! Разве вы не
знаете, что во всем французском королевстве не найти простой служанки,
которая умела бы писать такие изящные и умные письма таким изящным почерком,
как то, что вы недавно прислали мне. Это письмо и разочаровало меня, и
обрадовало, но главное, оно подтвердило мою догадку, что вы скрываете свое
истинное лицо под чужим именем и нарядом... Бомье сразу заподозрил вас, едва
увидав... Я слышу, как бьется ваше сердце... Вам страшно. Что если он отыщет
что-то опасное для вас?.. Вы не отвечаете... Почему вы не хотите довериться
мне, мой ангел? Я готов на все, чтобы спасти вас. Прежде всего вам надо уйти
от этих гугенотов, чье соседство так опасно для вас. Когда придут арестовать
их, а вы будете среди них, вам не удастся избежать полицейского
расследования. Значит, к тому времени вы должны быть далеко отсюда, в
безопасном убежище. Я могу увезти вас вместе с вашей дочкой в свое поместье
в Берри. Позднее, когда все эти религиозные дела будут улажены и Бомье
займется чем-нибудь другим, я смогу снова вернуть вас в Ла-Рошель...
Разумеется, вы станете моей женой.
И сознавая свое благородство, боясь, что она не сумеет оценить всю меру его
преданности, он повторил:
— Я не знаю, кто вы, но все равно я женюсь на вас!
Анжелика не в силах была произнести ни слова. Это новое сообщение,
завершавшее такой страшный день, привело ее в полный ужас. Она хотела молча
уйти, но он успел задержать ее.
— Куда вы идете? Вы поразительная женщина. Ведь вы даже не ответили
мне. Подумаете ли вы над моим предложением?
— Да, конечно, подумаю.
— Вы мне уже один раз это обещали. Но теперь не задерживайтесь. Я
должен завтра уехать на несколько дней в Париж, на королевский совет. Если
бы вы согласились поехать со мной, я отвез бы вас в Берри.
— Я не могу так быстро принять решение.
— Могу я быть уверен, что, вернувшись, получу ваш ответ?
— Я постараюсь.
— И это должен быть положительный ответ. Бомье очень хитер и упорен. Я
боюсь за вас.
Он попытался еще раз поцеловать ее, но она увернулась и заперла за ним
калитку. Постояв минуту неподвижно в темном дворе, она бросилась в дом,
словно обезумев, и натолкнулась на мэтра Габриэля, удержавшего ее за локти.
— Что он вам сказал? Почему вы так долго разговаривали с ним? Он что,
уговорил вас уехать с ним?
Она резко вырвалась и хотела подняться по лестнице в дом, но он крепко
схватил ее опять.
— Отвечайте!
— Что мне отвечать вам? А, вы все сошли с ума! Вы, мужчины, глупее
маленьких детей. А смерть наготове! Она ждет нас! Она может настигнуть нас
завтра. Ваши враги строят вам западни. И вы попадете в силки. Вас оговорят,
запутают, обвинят в преступлениях... А вы о чем думаете?.. О ревности к
сопернику, о женских поцелуях...
— Он целовал вас?
— А если даже поцеловал, какая в этом важность? Завтра мы все попадем в
тюрьму, завтра мы будем просто телами под дощечкой с надписью имени. Завтра
нас могут живыми похоронить в какой-нибудь темнице... Вы не знаете, что
значит оказаться в тюрьме... Я это знаю.
Она снова вырвалась. Ему пришлось схватить ее опять, чтобы удержать на
месте.
Сверху на них падал свет масляной лампы, и в полутьме испуганное лицо
Анжелики, потерявшее всю красоту, казалось вышедшим из какого-то другого
мира. Он держал в руках летучий призрак, случайно в эту зловещую ночь
оказавшийся среди людей, но чуждый им.
— Куда вы бежите? Вы всех перепугаете.
— Я возьму свою дочку и Лорье. Отсюда надо уходить.
Он не спросил, куда. Он смотрел на нее так, словно не узнавал, с выражением
отчаяния и расширившимися от страха глазами. Она была похожа на ту женщину,
которую он когда-то бил палкой на дороге в Олонские пески, чьи зеленые глаза
так печально взглянули на него, прежде чем замутились. Теперь она походила
на ту несчастную женщину, которая выскользнула из завесы дождя, еле
вытаскивая ноги из грязи на пути в Шарантон, и казалась воплощением
загубленной красоты, осмеянной невинности, поруганной слабости, ту женщину,
которая несколько лет подряд являлась ему в сновидениях, так что он даже
придумал для нее название —
роковая женщина
и думал с тревогой о том, что
она скажет ему, когда до него донесется звук ее голоса. Он видел во сне, как
шевелятся ее губы, но не знал, что она говорит.
А сегодня она заговорила. Он слышал эти безжалостные слова, этот приговор,
которого ждал столько лет:
Надо уходить отсюда!
— Сейчас? В темную ночь? Вы сошли с ума.
— Вы думаете, я стану ждать, пока королевские драгуны ворвутся сюда,
чтобы убить всех нас? Что я буду ждать прихода Бомье, который арестует меня
и предаст королевскому правосудию. Что я буду ждать того, как плачущего
Лорье бросят в телегу и увезут, как каждый день стали увозить из города
детей гугенотов неведомо куда?.. Я видела, как дети плачут и зовут на
помощь... Я хорошо знаю тюрьмы, и тюремщиков, и ожидания, и
несправедливости. Вам хочется самому познакомиться с ними? Ваша воля... Но я
с детьми уеду... Я отправлюсь за море.
— За море?
— Да, за морями есть новые земли, не так ли? Там не властны люди
короля. Только там я снова смогу смотреть на то, как светит солнце и растет
трава. Пусть у меня ничего не будет, но это останется при мне...
— Вы бредите, бедная моя...
Он не сердился, голос его был полон нежности, и напряжение Анжелики спало.
Она ощущала бесконечную усталость, полное опустошение.
— Досталось вам сегодня переживаний. Вы дошли до предела.
— Да, я дошла до предела. Но как это проясняет сознание, мэтр Габриэль,
если бы вы только знали. Я не схожу с ума. Просто я вижу ясно: я на краю, на
пределе. За мной гонится стая злобных собак, и они все ближе. Передо мной
море. Надо отправляться. Я должна спасти детей. Я должна спасти свою дочь. Я
не могу представить ее оторванной от меня, среди равнодушных людей, плачущей
и напрасно зовущей меня, — одинокое незаконное дитя, всеми
отвергаемое... Теперь вы понимаете, почему я не имею права дать себя
схватить, не имею даже права умереть...
И она вновь попыталась вырваться из его рук:
— Пустите же меня, пустите. Я побегу в гавань.
— В гавань? Зачем?
— Чтобы сесть на корабль.
— Вы думаете, это так легко? Кто вас возьмет? И как вы заплатите за
провоз?
— Если придется, я продамся капитану судна.
Он гневно встряхнул ее:
— Как вы смеете произносить такие безобразные слова?
— А что по-вашему, мне лучше продаться господину де Барданю? Если уж
придется продаваться мужчине, я выберу того, кто увезет меня подальше
отсюда.
— Я вам это запрещаю, понимаете, запрещаю!
— Я сделаю что угодно, но уеду отсюда. Она уже кричала, и отзвуки ее
голоса разносились в этом старом доме, где поверх настенных ковров
выглядывали из деревянных рамок бледные и румяные лица разных судовладельцев
и негоциантов. Этим прежним поколениям ларошельцев не доводилось еще слышать
такие крики и такие язвительные речи.
Наверху, над лестницей, стояли пастор, Абигель, тетушка Анна со свечами в
руках.
— Решено, — сказал мэтр Габриэль, — вы уедете... Но мы все
уедем.
— Все?.. — повторила Анжелика, не веря своим ушам.
Купец наморщил лоб, но говорил решительно.
— Да, мы уедем... Мы бросим дом наших предков, плоды своих трудов, свой
город... Мы отправимся в далекие земли, чтобы получить там право на жизнь...
Не дрожите больше, госпожа Анжелика, дорогая, прекрасная госпожа Анжелика...
Вы правы... Почва уже дрожит под нашими ногами, а мы подло оставляем в этой
топи детей, которые только начинают жить. Мы напрасно старались не видеть
того, что творится. Сегодня бездна открылась предо мной.., и я понял, что не
хочу потерять вас... Мы все уедем.
Глава 11
Двадцать раз в день она вглядывалась в море, смотрела, как вздымается за
городскими стенами его серый простор.
— Унеси меня! Унеси меня! — твердила она тихонько. Но приходилось
ждать. Она поняла, что иначе нельзя. Прошло уже два дня после того, как
Анжелика с мэтром Берном сбросили в колодец торговца бумагой Мерсело два
безобразных трупа.
Восстановился, казалось, обычный порядок жизни. Полицейские не звонили у
ворот дома и не приходили к складам. Можно было думать, что ничего не
произойдет, и даже убедить себя, что ничего и не происходило. Что жизнь
течет мирно и требуется только утром повесить котел на крюк над огнем, а
после обеда солнечным днем перегладить надушенное майораном белье.
Но Онорина напрасно требовала каждый вечер, чтобы закрывали ставни. Ставни
не могли спасти дом от угрозы. И дом, и все обитавшие в нем были уже
отмечены невидимой печатью. Город держал их в своих сетях. Путь к свободе
лежал через гавань, а там царила полиция. Все суда подвергались тщательному
осмотру. И даже выйти из гавани с развернутыми парусами еще не означало, что
можно вздохнуть свободно, потому что, после того как судно проходило между
Башней Цепи и Башней Св. Николая и затем, миновав мол Ришелье, оставляло
позади полукруг белых скал, в открытом море на пути к острову Ре его
встречали корабли королевского флота, постоянно бороздившие эти воды, чтобы
не дать осужденным бежать из города.
Во дворе дети плясали вокруг пальмы, и до слуха Анже-тики доносились их
тонкие голоса и топот ножек в деревянных башмаках.
Не пойду я, мама, собирать ракушки, Не пойду ни за что, Мальчишки из Маренн
пристанут ко мне, мама, И корзинку мою заберут.
Во дворе собралась целая стайка соседских детей; родители привели их,
отправляясь на совет старейшин. Среди мальчиков, одетых в темную саржу,
бабочками порхали девочки в ярких фартучках поверх длинных юбок и расшитых
чепчиках. На плечи детям спускались светлые, каштановые и русые кудри, щечки
у всех разрумянились, глаза блестели как звездочки.
Анжелика то и дело отставляла в сторону утюг и подходила к окну приглядеть
за детьми. Ее не оставляла мысль, что в любую минуту дверь может открыться,
войдут люди в черном либо вооруженные солдаты и уведут детей навсегда.
Господа из Консистории вышли на лестничную площадку, к ним присоединились их
жены, которых принимала у себя тетушка Анна. Переговариваясь вполголоса,
словно рядом находился покойник, они стали расходиться.
Вскоре на кухню пришел мэтр Габриэль. Он пододвинул стул, уселся, но не
протянул руки за длинной голландской трубкой, как обычно делал в часы
отдыха. Не глядя на Анжелику, он заговорил:
— Мы решили ехать в Санта-Доминго. В нашей группе будет десяток
семейств и два пастора: Бокер и его племянник. Все решились пойти на риск и
заново устраивать свою судьбу на новых землях. Некоторым это будет очень
нелегко: что станут делать на островах торговец бумагой Мерсело, адвокат
Каррер со всем своим выводком? Неизвестно даже, удастся ли опытным рыбакам
Гассертону и Малиру завести там рыбную ловлю. Там ведь живут в основном
плантациями, выращивают сахарный тростник, табак, какао.
— Какао, — живо откликнулась Анжелика, — это меня интересует.
Я когда-то занималась изготовлением шоколада и умею выбирать бобы хороших
сортов.
И она отдалась мечтам. Она уже видела себя свободной, в соломенной шляпе с
широкими полями, вроде той, что носила когда-то ее мать, прохаживающейся
среди изумрудных плантаций в сопровождении Лорье и Онорины, гоняющихся за
сапфирными и золотистыми бабочками. Ее зеленые зрачки загорелись, как будто
отражая волшебный блеск Карибского моря.
Мэтр Габриэль печально поглядывал на нее. За несколько дней он изучил все
оттенки ее прелести, которые прежде не позволял себе замечать. И сейчас он
жестоко упрекал себя, но не мог оторваться от этого лица, столь оживленного
и столь таинственного.
Она вошла в нашу жизнь, как свет факела
, —
подумал он. Она освещала все вокруг, а о ней самой никто ничего не знал.
Сегодня она гладила накрахмаленные чепцы. Горячий пар, поднимавшийся от
влажного белья, разрумянил ее щеки. Она работала умело и быстро, но в ее
огромных глазах светилась бездонная глубина, в которую он пытался
проникнуть, побуждаемый не столько страстью, сколько стремлением угадать ее
неведомое прошлое.
Изредка вырывавшиеся у нее слова оставались в памяти купца, он пытался как-
то связать их между собой, что-то из них извлечь. Вот она только что
сказала, что имела дело с какао. В каких обстоятельствах это могло быть? Он
давно уже заметил ее компетентность в торговых делах, в особенности в том,
что имело отношение к продуктам моря. Но что может быть общего у той,
которая появилась подобно падшему ангелу на грязной дороге в Шарантон, и
той, которая с такой тоской вспоминала:
Они ворвались в мой замок, убили
моих слуг...
?
Это просто авантюристка, — сказала о ней госпожа Маниго, касаясь
кончика своего носа:
— Мое чутье меня никогда не обманывает!
Анжелика встретилась глазами со взглядом своего покровителя и улыбнулась ему
не без смущения. Они по обоюдному согласию решили
забыть
то, что
произошло, и сохранять вплоть до отъезда прежние добрые отношения. Она была
ему за это благодарна. Суровое реформатское воспитание научило мэтра
Габриэля владеть своими страстями. От природы вспыльчивый и чувственный, он
сумел благодаря молитве и сильной воле выработать из себя благоразумного,
сдержанного, всегда спокойного и не чуждого аскетизма человека, которого все
уважали и даже слегка побаивались. Его работа над собой привела к надежным
результатам. В час опасности он никогда бы не переложил ответственность на
других. И сейчас у него хватало здравого смысла, чтобы рассудить, что
нервное напряжение — если продолжать в таком духе — доведет их до состояния
охваченных паникой овец. Благодаря ему, его холодному лицу и тону, в доме
наступил хотя бы внешний покой. И нервы Анжелики стали приходить в порядок.
Нравственная сила купца помогла ей справиться со своим отчаянием. Но иногда
все же между ними возникало тяжелое молчание.
— Когда мы отправимся? — спросила она.
Лицо купца просияло:
— Вообразите, просто чудо произошло, как говорите вы паписты.
Судовладелец Жан Маниго больше всех противился нашему отъезду, а теперь
вдруг решился присоединиться к нам. Его убедила недавняя беда: схватили его
сынишку Жереми, когда тот задержался на улице, глазея на церковное шествие.
В этом увидели желание обратиться в католики, и, так как мальчику уже
восьмой год, его отвели в монастырь Меньших братьев. Маниго затратил целое
состояние, чтобы освободить сына, и то лишь условно. Как он ни богат, он
дрожит теперь за ребенка и вот — решил ехать с нами. Это облегчит наше
предприятие. В Санта-Доминго у него есть несколько торговых контор. И мы
можем ехать на одном из его кораблей.
Вот его план, который представляется мне разумным. Скоро сюда придет из
Африки один из его торговых кораблей. На нем привезут рабов, которых высадят
и разместят на складах до отправки в Америку. Маниго составит их список и
представит его властям. Но в самую последнюю минуту мы займем место рабов.
Если после того как корабль выйдет из гавани и до того как он дойдет до
Антиохии в Турции, никто не поднимется на борт проверять людей, мы сможем
считать, что спаслись.
— А что же рабы?
— Они останутся в Ла-Рошели, их запрут на складах и постараются
усыпить, так чтобы они подольше не давали о себе знать.
— Итак, великое мужество господина Маниго заключается в том, что он
согласен лишиться дохода от ценного груза, — практично рассудила
Анжелика.
— Нам всем придется бросить здесь очень много. Маниго теряет еще меньше
других. Он рассчитывает возобновить торговые дела с тем, кому оставляет свое
здешнее предприятие. В общем, он будет заниматься тем же, только находясь не
в Ла-Рошели, а в Санта-Доминго. Он уже обеспечил свое будущее. Что касается
меня, то кое-какие деньги имеются у меня в Голландии и в Англии. Да потом,
мы постараемся использовать с толком остающиеся дни, чтобы превратить
большую часть наших владении и товаров в деньги. Мешки с монетами немного
места займут на корабле.
— А эти получения денег не вызовут ли подозрения?
— Мы будем действовать осторожно. Католики, с которыми мы ведем дела,
знают, что протестантам приходится теперь много продавать из-за двойного
обложения.
Анжелика решилась наконец задать вопрос, который давно жег ей губы:
— Когда же мы отправимся?
— Через две или три недели.
— Три недели! Боже, как долго!
Ее собеседник вздрогнул и, кажется, рассердился. Он глухо сказал:
— Это очень недолго, когда приходится бросать родную землю. И
...Закладка в соц.сетях
