Жанр: Любовные романы
Анжелика в Новом свете
...ной в лес, — сказала ему Анжелика.
Ее тон не допускал возражений. Он не без тревоги последовал за ней. Вид у
нее был весьма решительный.
Стоял светлый весенний день, но довольно прохладный, так как накануне и даже
с утра шел дождь. Земля, досыта напоенная водой, просвечивала сквозь робкую
траву и казалась фиолетовой. Дул свежий, легкий ветерок. Перелесок был прозрачно-
голубой.
Анжелика шагала быстро. Она знала каждую тропку, и, хотя шла без цели,
поглощенная своими мыслями, шаг ее был уверенный.
Кантор с трудом поспевал за нею, а когда ему нужно было вслед за матерью
бесшумно проскользнуть между сплетенными ветвями, усыпанными зеленью первой
листвы, он чувствовал себя увальнем.
Они были на верху плато, и твердая земля звенела под их ногами, а в сосновом
бору между стволами деревьев бормотал что-то ветер. Тонкий благовонный
аромат курился, словно фимиам.
Анжелика остановилась на краю обрыва и посмотрела на горизонт. Внизу
виднелась извивающаяся лента священной реки, которая несла свои воды к
западу. Анжелика повернулась к Кантору.
— Ты не любишь ее, — сказала она. — Но ведь ребенок, какой бы
он ни был, как бы он ни появился на свет, кто бы ни был его отцом, какова ни
была бы его мать, все-таки ребенок, а угнетать слабого — всегда низость.
У Кантора слегка перехватило дыхание. Слова матери задели его, и он
молчал...
Ребенок... Низость
...
— И если в тебе не говорит кровь твоих предков-шевалье, то сегодня я
хочу напомнить тебе о чести дворянина.
Анжелика снова зашагала, теперь уже по тропинке, которая свела их немного
вниз, а затем на середине косогора тянулась вдоль реки и постепенно
спускалась в долину.
— Ты родился в тот самый день, когда на Гревской площади был
символически сожжен твой отец. Но тогда я думала, что его действительно
сожгли... Когда я, неделю спустя, на руках несла тебя, такого крошечного, в
Тампль, было Сретенье, и я вспоминаю, что весь Париж казался мне пропитанным
запахом пончиков с лимоном, которые продавали в этот день на улицах дети-
сироты. Мне было двадцать четыре года. Это не так уж много... для таких
испытаний. Когда я вошла во двор Тампля, я услышала детский плач и увидела
Флоримона, за ним гнались мальчишки, они кидали в него камни и снежки и
кричали:
Маленький колдун! Маленький колдун! Покажи нам свои рожки!..
Кантор вдруг остановился, лицо его покрылось красными пятнами, и он в ярости
сжал кулаки.
— О, — воскликнул он, — был бы там я! Был бы там я!
— А ты был там, — смеясь, сказала Анжелика, — только совсем
крошечный, нескольких дней от роду.
Все еще улыбаясь, она посмотрела на него, как бы подшучивая над ним.
— Сегодня-то ты сжимаешь вон какие кулаки. Кантор, но тогда твой кулачок был не больше ореха!..
И она снова рассмеялась, потому что ей представился поднятый к небу
крохотный розовый кулачок Кантора. Но смех ее отозвался в лесу каким-то
странным, горьким эхом. Кантор недоуменно посмотрел на мать и почувствовал,
как где-то в глубине его души зарождается необъяснимое страдание.
Смех Анжелики оборвался, она, казалось, задумалась о чем-то и вновь стала
серьезной.
— Ты рад, что живешь на свете, не правда ли, Кантор?
— Да, — пробормотал он.
— А ведь мне нелегко было сохранить тебе жизнь. Когда-нибудь я расскажу
тебе поподробнее, если ты захочешь. Ведь ты никогда не задумывался над этим,
не так ли? Ты ни разу не спросил себя: как случилось, что я живу, я, сын
колдуна, приговоренный к смерти еще до рождения? Ты об этом не поминаешь!
Что тебе до этого! Ты тут, живой. Ты ни разу не спросил себя, что сумела
сделать, обязана была сделать твоя мать, чтобы сохранить тебе сокровище,
которое бьется сейчас в твоей крепкой груди, — твою жизнь!
И она ткнула в его грудь своим небольшим, но сильным кулаком, как раз в то
место, где находится сердце. Он растерянно отшатнулся, глядя на нее своими
светлыми, так похожими на ее глазами; он словно впервые видел ее.
Анжелика продолжала спускаться по тропинке. Теперь вместе с шелестом
деревьев до нее доносился плеск воды. Ольха, тополь, ива на берегу уже
покрылись длинными листочками, которые мягко теребил ветерок. Здесь весна
раньше заявила о своих правах, и трава в низинах была уже высокая и сочная.
Анжелика не сердилась больше на сына. Растерянный взгляд подростка явно
свидетельствовал о том, что никогда дотоле он не задумывался над тем, о чем
она ему поведала сейчас. И это естественно. Ведь он еще совсем мальчик!
Она сама виновата, что не поговорила с ним раньше, не рассказала ему хотя бы
того, что касается непосредственно его. Тогда он был бы более
снисходительным, не таким нетерпимым.
Дети очень любят, когда им рассказывают о периоде их жизни, которого они не
помнят или помнят плохо. Эти рассказы утоляют их мучительную жажду
самопознания. Они любят, когда их вводят в этот мир наивных, часто
бессвязных ощущений, помогают им разобраться в том, что смутно хранит их
память.
А Кантор, предоставленный самому себе, вынужден был сам искать ответы на
все. И потом, став старше, он страдал оттого, что мать спустилась в его
представлении с той небывалой высоты, на какую он вознес ее в своем раннем
наивном детстве.
И вот теперь оставалось сказать ему самое трудное. Анжелика снова заговорила
об Онорине, которую нужно было защитить от несправедливой злобы.
Они проходили по краю прибрежного луга, у самой реки. Она внезапно
повернулась к сыну.
— Я тебе уже сказала, что никогда нельзя унижать невиновных. И я
повторяю это. Ты можешь ненавидеть меня, если тебе угодно. Но не ее. Она не
просила меня о жизни. Но если бы ты осудил меня, ты был бы не прав!.. Не
зная, что произошло, плохо, даже больше того — глупо изливать на других
желчь своего сердца.
Она внимательно смотрела на Кантора, и он увидел, как постепенно темнели
глаза матери и в них вспыхнул огонек ненависти, как он подумал, ненависти к
нему, и это испугало его.
— Ты еще мальчик... — продолжала она. — Но скоро ты станешь
мужчиной. Мужчиной, — повторила она мечтательно. — Ты будешь
участвовать в войнах, мой сын, будешь сражаться жестоко, до конца... это
хорошо. Мужчина не должен бояться сражений. И ты будешь входить в города как
победитель, будешь праздновать свою победу и будешь во хмелю силой брать
женщин... Но потом позаботишься ли ты о них, о своих жертвах? Нет! Такова
война, не правда ли? Придет ли тебе в голову потом узнать, не умерли ли они
от позора, не бросились ли в колодец? Нет! Ибо такова война! Так всегда
было, так всегда будет, это я тебе говорю...
Когда полк со знаменщиком во
главе вступает в город, женщины теряют честь...
Эти слова часто повторяла
старая Ревекка. Вот скажи мне, что, по-твоему, остается делать женщине,
которая носит под сердцем дитя войны? Что, ты думаешь, она могла бы сделать?
Убить дитя или покончить с собой? Или родить? Вот и случается, что некоторые
женщины рожают этих детей, воспитывают их, любят, хотят видеть их
счастливыми, потому что они — дети. Ты понимаешь? Ты понимаешь?
Она с яростью повторила еще раз:
Ты понимаешь?
— в упор глядя на Кантора.
Потом отвернулась и стала смотреть в долину, нежную, шелестящую, которая
раскинулась перед ними.
Если он не понимает, если он бесчувствен, как камень, тем хуже! —
думала она. — Тем хуже для него! Пусть уезжает, пусть становится
бессердечным, грубым, жестоким солдафоном... пусть уезжает. Кажется, я
сделала все, что могла
. Она подождала немного и заставила себя снова
взглянуть на сына. И увидела, что у него дрожат губы.
— Если это так, — сказал он хриплым голосом, — если это так,
тогда... мама... прости меня, прости! Я не знал...
Он бросился перед нею на колени и, закрыв лицо руками, громко разрыдался.
Она не ожидала этого и исступленно сжала его в своих объятиях. Она гладила
его волосы и машинально повторяла:
— Успокойся! Это пустяки... Успокойся, малыш!
Как прежде, когда он был маленький. Она вспоминала, какие мягкие, нежные
волосики были у него тогда, а сейчас они стали жесткие и очень густые.
— Успокойся, — повторяла она, — не надо плакать... Прошлое не
должно больше заставлять нас страдать. Мы целы и невредимы. Кантор. Мы
вместе, мы живы, мы все и были рождены для того, чтобы быть вместе, это
судьба нас разлучила. Но теперь мы вместе, вот единственное, что важно для
меня!.. Не надо плакать...
Он понемногу утих. Она успокаивала его, властной и нежной рукой отодвигая от
него несчастье, угрызения совести, она повторяла ему, что только жизнь имеет
значение, что для нее жить со своей семьей — истинный рай, и разве счастье
вновь обрести сына, которого она столько лет считала мертвым и которого
столько оплакивала, не вознаграждает ее с лихвой за некоторые трудные
стороны характера ее Кантора? Он робко улыбался, еще не осмеливаясь поднять
голову. А она прижимала его к своему сердцу, пронизанная чувством, что это
ее сын, частичка ее самой, и что она еще долго и много будет полезна ему
благодаря тому таинству родственных уз, которые связывают их и которые ничто
не может заменить.
Кантор отстранился от матери, но, прежде чем подняться, посмотрел на нее. Он
стал вдруг серьезным, и эта серьезность изменила его, сделала намного
старше.
— Прости меня, — повторил он.
И ей показалось, будто он просит у нее прощения от имени всех мужчин. Она
взяла в свои руки его юное лицо.
— Я прощаю тебя, — сказала она тихо, — я прощаю тебя.
Потом, когда он поднялся, она вдруг рассмеялась.
— Разве не смешно? Ты на полголовы выше меня.
И в тот момент, когда они стояли, еще потрясенные, стараясь прийти в себя,
Анжелика услышала, как лесное эхо продолжает бесконечно повторять рыдания
Кантора.
Это был какой-то непостижимый феномен. Она подумала сначала, что ей просто
это чудится от волнения. Но тут же она отметила про себя, что эхо какое-то
очень странное, просто удивительное. Вместо того чтобы удаляться и затихать,
рыдания приближались. И тотчас к ним применились хнычущие голоса, стенания.
— Ты слышишь? — спросила она сына, который тоже вскинул голову.
Он утвердительно кивнул и с инстинктивным благоразумием быстро увлек ее под
купу деревьев — укрыться. Кто-то разговаривает, кто-то рыдает в таком
пустынном месте!..
— Тихо, Кантор!
Голоса приближались, и уже можно было различить шум шагов — несколько
человек шли в высокой траве.
На берегу, у излучины реки, показался индеец. Он был высок ростом, с лицом
цвета обожженной глины, обезображенным белыми и красными шрамами — следами
войн, с блестящими волосами, украшенными кусочками меха, перьями и иглами
дикобраза. В руках он держал мушкет. Мокрое одеяло словно давило ему на
плечи. Ведь еще утром лил дождь, а этот индеец явно пришел издалека. Должно
быть, он не останавливался даже во время ливня. Он шагал медленным,
размеренным шагом, опустив голову, и выглядел усталым. Он держал путь вдоль
берега.
Индеец уже приближался к тому пригорку с купой деревьев, за которыми
спрятались Анжелика и Кантор, и они, зная, какое тонкое обоняние у индейцев,
боялись, как бы он не обнаружил их.
Но на лужайке появилась еще группа людей. Второй индеец, потом, опираясь на
него, белая женщина в лохмотьях, с растрепанными волосами и перепачканным
грязью лицом. Другая женщина брела следом. На руках у нее был ребенок лет
двух. Это его плач слышали Анжелика и Кантор. Мать ребенка, совсем
обессилевшая, двигалась, словно сомнамбула. Затем они увидели еще двух
индейцев, один из них нес мальчика лет пяти-шести, другой — девочку чуть
постарше, которая то ли спала, то ли была в беспамятстве. За ними плелся
белый мужчина, поддерживая другого белого, оба в отрепьях, в разорванных
рубашках, с лицами и руками, располосованными царапинами, потом — мальчик
лет двенадцати, одуревший от усталости, нагруженный, словно осел,
всевозможными тюками и различной домашней утварью, вплоть до венчавшего тюки
медного кувшина. И наконец последним торжественно шествовал важный индеец,
который размахивал томагавком, как бы подгоняя всю группу.
Странный, вызывающий сострадание кортеж прошел мимо Анжелики и Кантора, но
никто их не заметил. Индейцы и сами выглядели очень утомленными.
Вдруг молодая женщина, что несла ребенка, упала на колени. Индеец с мушкетом
подошел к ней и с размаху ударил ее между лопаток. Ребенок пронзительно
закричал. Рассвирепев, индеец схватил малютку за ножку и, раскачав его на
вытянутой руке, бросил в реку.
Анжелика крикнула:
— Кантор, скорее!
Юноша вскочил, в два прыжка пересек полянку и оказался перед ошеломленными
путниками. Анжелика вышла из укрытия. В руке она держала пистолет. Она
знала, что с абенаками или ирокезами малейший инцидент легко может
обернуться резней. Но в то же время с ними можно и отлично договориться. Это
дело случая и искусства дипломатии.
— Я приветствую тебя, — сказала она, обращаясь к важному
индейцу. — Уж не ты ли великий вождь Скахо из племени эчеминов?
Она узнала, к какому племени принадлежит индеец, по его ожерелью из зубов
медведя и ярко-красным иглам дикобраза, которые украшали его волосы. Он
ответил:
— Нет, но я его родственник Квандеквиба.
Благодарение Богу!
— подумала Анжелика.
Кантор тем временем уже выходил из воды, и с него ручьем текло; ребенка он
нес на руках. Малыш задыхался, срыгивал, но был жив. Ужас застыл в его
голубых глазках и заставил его онеметь.
Мать боязливо схватила его и прижала к груди. Оба они стучали зубами и
дрожали, но, обуянные животным страхом, молчали.
— Они англичане, — сказал Кантор. — Абенаки, должно быть,
захватили их в плен где-то на юге.
Индейцы, придя в себя после такого неожиданного вмешательства, торопливо
сгрудились вокруг пленников. Настороженные, они ожидали, что скажет их
вождь, чтобы решить, как отнестить к этой встрече. То, что белая женщина,
которая вдруг появилась из леса, знала их язык, настроило их
благожелательно.
— Ты, женщина, умеешь говорить на нашем языке? — спросил вождь,
словно не поверив своим ушам.
— Я пытаюсь! Но разве женщина не может говорить на языке Настоящих
Людей?..
Так любили называть себя индейцы из племени абенаков: Дети Зари или
Настоящие Люди. Единственные, разумеется. Остальные, все остальные, включая
алгонкинов и ирокезов, всего лишь безродные собаки. Вождь, похоже, оценил
то, что Анжелика понимает эту тонкость, а также то, что она сознает, какая
честь говорить на этом языке. Его гнев вроде бы утих.
В тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев и пением птиц, они оценивающе
оглядели друг друга.
В этот момент один из англичан, тот, который был ранен и которого его
товарищ усадил на землю, коснулся края юбки Анжелики.
— Вы французы?
— Yes, — ответил Кантор. — We are french. И тотчас же все эти
несчастные окружили Анжелику и Кантора и бросились к ним в ноги, умоляя:
— Prey, purchase us! Prey, do purchase us!.. И цеплялись за них
озябшими руками. Их мертвенно-бледные лица были иссечены кровоточащими
ссадинами, потому что они пробирались сквозь густые заросли леса. За много
дней пути мужчины совсем обросли бородой.
Индейцы смотрели на них с презрением.
Стараясь перекричать их стенания и мольбы, Анжелика попыталась убедить
Квандеквибу пойти с ними в форт, где они, мужественные воины, найдут отдых,
табак и сагамит. Но индейцы отрицательно закачали головами. Они торопятся,
говорили они, дойти до реки Сен-Франсуа и по ней добраться до своего поселка
на берегах реки Святого Лаврентия. Позднее они отвезут своих пленников в
Монреаль и продадут их там за хорошую цену. Но сейчас они хотели бы прежде
всего узнать, уж не друзья ли англичан люди из Вапассу! Черное Платье
говорил им это!
Вид у них стал угрожающий, Анжелика из предосторожности прижалась к дереву и
увидела, что Кантор сделал то же самое. И в эту самую минуту за ее спиной в
ствол врезался томагавк. Анжелика отпрянула вместе с несчастными пленными
англичанами, все еще цеплявшимися за нее. С помощью Кантора она продолжала
убеждать индейцев, перемежая французскую речь словами из языка абенаков. Она
рассказала им о Пиксарете и о Мопунтуке, и о том, что Человек Гром заключил
с ними союз.
Индейцы снова, казалось, заинтересовались.
— А это верно, что Человек Гром заставляет прыгать гору? —
спросили они.
— И правда ли, что он сумел обратить в бегство ирокезов?
Анжелика ответила:
— Да, Человек Гром заставляет прыгать горы. Нет, он не обращал в
бегство ирокезов. Они разошлись по-хорошему. Ирокезы заключили с ним союз,
ибо Человек Гром расплатился с ними за гибель их вождей невиданно дорогой
ценой.
А верно ли, спрашивали абенаки, что ирокезы получили в подарок жемчуг,
красный, как кровь, желтый, как золото, и прозрачный, как древесный сок,
жемчуг, какого не бывало никогда ни у одного из здешних торговцев?
Да, верно, отвечала она им, пусть они пойдут в форт, там они увидят все это
собственными глазами.
По листве тихо зашуршал начавший накрапывать дождь.
Вдруг послышался тоненький писк, словно где-то рядом замяукал котенок.
Индейцы расхохотались, увидев изумленные лица Анжелики и Кантора. Довольные
тем, что они тоже удивили белых, один из индейцев вытащил из охотничьей
сумки, болтавшейся у него на боку, красного голенького младенца и показал
им, держа его за ножки. Младенец, которому явно не понравилось такое
обращение, надсадно закричал.
И тут, плача, заговорила одна из женщин. Она обращалась к Кантору, потому
что заметила, что он понимает по-английски. Кантор перевел:
— Она говорит, что это ее ребенок. Он родился шесть дней назад в
лесу...
— Великий Боже! — прошептала Анжелика. — Нужно во что бы то
ни стало уговорить индейцев зайти в форт, там несчастные пленники хоть
немного передохнут.
Наконец, обещая индейцам все больше и больше жемчуга, табака, пороха для
мушкетов и великолепных одеял, они сумели уговорить их.
По дороге, в то время как Кантор помогал идти выбившемуся из сил
англичанину, второй рассказал ему их одиссею.
Все они жители небольшого внутреннего поселка,
жители границы
, как
называют их те, кто живет на берегах реки. Может, слышали, форт Биддефорд,
неподалеку от озера Себейго? Там всего около тридцати семей. Но некоторые
фермеры, более независимые по характеру, такие, как мистер Уильям,
обосновались за палисадом форта. Сам же он, его зовут Филей Догерти, и его
сын, юный Самюэль, были наняты на работу Уильямами. И вот на днях, придя
утром вместе с сыном в их усадьбу, чтобы приступить к своим обязанностям, и
едва открыв дверь дома, они увидели, как из чащи выскочили несколько
абенаков, которые, должно быть, спрятались там ночью и ждали подходящего
случая, чтобы проникнуть в жилище.
В один миг дикари захватили всех, кто находился в доме, вытаскивали детей
прямо из кроваток — вот потому-то они были босы и одеты в одни рубашонки,
как, впрочем, и сама миссис Уильям, которая в это время только-только
поднялась с постели. Индейцы заграбастали все, что смогли найти из одежды,
домашней утвари, провизии, и бегом поволокли всех к лесу. Там они вместе со
своими пленниками поскорее углубились в самую чащу. Набег был совершен так
молниеносно и так тихо, что ни в поселке за палисадом, ни в форте ничего не
могли услышать. И увидеть тоже не могли, ибо в то утро пал такой густой
туман, что в десяти шагах не было видно ни зги.
И вот для несчастных пленников начался мучительный переход. Индейцы,
озабоченные тем, как бы быстрее подальше отойти от места, где они совершили
разбой, торопили свои жертвы, не давая им ни минуты передышки, фермер
Уильям, на ногах у которого был только один башмак — он как раз обувался,
когда его схватили абенаки, — отдал свои чулки жене, так как она
оказалась босой. Понимая, что беременная, совсем на сносях, женщина не
выдержит долгого пути в одних чулках, кто-то из индейцев дал ей пару мокасин
из кожи американского лося. А Уильям, шедший босиком, сильно поранил себе
ногу шипом терновника. На следующий день они добрались до реки Андроскоггин.
Индейцы соорудили два плота, и они переправились на другой берег. Теперь,
когда они далеко отошли от английских поселений, индейцы согласились идти
немного медленнее. Нога Уильяма распухла, приходилось его поддерживать.
Потом у миссис Уильям начались схватки...
Голос поденщика Филея Догерти, не умолкая, звучал то громче, то тише, и его
сетования напоминали бесконечную молитву, но возможность поведать о своих
бедах сострадательным ушам приносила ему несказанное облегчение.
А дождь тем временем усилился, и идти по размокшей глинистой дороге
становилось все труднее. Когда показался вдали форт Вапассу и они уже шли
вдоль озер, поднялся шквальный ветер, и березы, раскачивая своими
верхушками, еще больше поливали их водой.
Наконец Анжелика и ее гости ввалились в теплую залу форта и, в то время как
Жоффрей де Пейрак, сразу же оценив обстановку, с почтительностью привечал
индейцев, Анжелика смогла посвятить себя их пленникам. Миссис Уильям
выкупали и уложили в постель госпожи Жонас. Она вскоре согрелась, и ее белое
как мел лицо порозовело. Другая женщина, двухлетнего ребенка которой индейцы
бросили в реку, сидела на скамье, вся дрожа. Когда Анжелика хотела увести ее
в свою спальню, чтобы дать ей переодеться, так как платье на ней было
разодрано, Квандеквиба воспротивился. Согласно обычаю абенаков, тот, кто
первый завладеет пленником, считается его господином и хозяином, и пленник
отныне должен повиноваться ему, иначе с ним будут обращаться самым жестоким
образом. Молодая женщина и ее сын принадлежали Квандеквибе, а он, судя по
всему, не обещал быть особенно любезным хозяином.
— Этот Квандеквиба — злая каналья, — шепнула Анжелика Никола
Перро, отозвав его в сторонку. — Вы канадец, так попытайтесь же
переубедить его, пусть он разрешит мне позаботиться об этой несчастной.
Но Никола Перро проявил к судьбе этих людей, особенно почему-то к женщинам,
полное равнодушие, и это возмутило Анжелику. Она не учла, что Никола, хотя
он и был очень добрым малым, прежде всего был истинным канадцем и для него
еретик-англичанин не принадлежал к числу людей, по отношению к которым
должно проявлять заботу. Но, увидев в глазах Анжелики разочарование и даже
осуждение, он попытался оправдаться.
— Не подумайте, госпожа графиня, что эти женщины такие уж несчастные.
Конечно, может быть, индейцы и обращались с ними не очень ласково, но не
беспокойтесь за их честь. Индейцы никогда не насилуют своих пленниц, как это
случается в Европе. Они считают, что изнасилованная женщина навлекает на
вигвам несчастье. И кроме того, мне кажется, что белые женщины внушают им
некоторое отвращение. Если эти англичанки и их дети проявят послушание,
ничего страшного с ними не произойдет. А если им повезет и их выкупит какая-
нибудь уважаемая монреальская семья, они примут нашу веру, и их души, таким
образом, будут спасены. Выходит, этим англичанам предоставляется возможность
спастись от ереси.
Он напомнил ей, как много выстрадали канадцы от ирокезов, которые тоже
похищали белых, французов, и ужасно истязали их, чего не делают абенаки,
союзники французов.
Сделав это небольшое уточнение, он подошел к Квандеквибе и убедил его, что
пленнице надо отдохнуть и поесть, иначе, если она умрет в дороге, какая же
тогда польза будет ему от этой вылазки за многие сотни лье? Не ради же
поношенной одежды и кастрюль ходил он так далеко? Посасывая свою трубку,
набитую виргинским табаком, и потому находясь наверху блаженства,
Квандеквиба милостиво согласился.
Молодая женщина была сестрой миссис Уильям. Она жила в форте Биддефорд, но
как раз в эти дни ее муж уехал на неделю в Портленд, и она воспользовалась
его отсутствием, чтобы с малюткой сыном навестить сестру. Что скажет бедняга
Джемс Дарвин, ее муж, когда, вернувшись, найдет свой дом пустым? Она не
переставая плакала. Анжелика с помощью Эльвиры заставила ее вымыться в
парной бане, дала ей белье и сухую одежду, расчесала ей волосы, и та наконец
слабо улыбнулась, когда увидела накормленного и согревшегося малыша спящим у
своей груди.
Она очень боялась за сына. Малыш всю дорогу громко плакал, и это раздражало
индейцев, которые уже дважды чуть не лишили его жизни, желая избавиться от
него. Сегодня, если
...Закладка в соц.сетях
