Жанр: Любовные романы
Анжелика в Новом свете
...вине которого повесили его отца.
Однажды вечером на изгибе тропинки, шедшей между двумя гранитными осыпями
под кронами дубов и каштанов, он лицом к лицу столкнулся с человеком в
ливрее с вышитым гербом сеньора. Он поднял свой топор и убил его. Потом
бросил труп в глубокие воды горного потока, что протекал под польдерами,
подтачивая камни своим бурным течением. После этого Жан покинул родные
места. Не часто он вспоминал эту историю, а если и вспоминал, то лишь для
того, чтобы поздравить себя с тем, что сделал. Теперь он больше не
крепостной. Жан был старше тех лет, что давали ему, глядя на его смеющееся
мальчишеское лицо. Ему, верно, было около тридцати.
Тоже безобидным, иными словами, верным другом, который никогда не предаст,
Анжелика считала мальтийца Энрико Энци. Среднего, скорее даже маленького
роста, с гладкой, без растительности, оливкового цвета кожей, с гибкой
мускулатурой рыбы, удар хвоста которой может оказаться смертельным, он был
красив. В его жилах текла турецкая, греческая и венецианская кровь, а также
кровь вольного крестоносца с древней примесью семитской, которую народы
острова Мальты получили от своих финикийских предков. Граф де Пейрак
переманил его к себе на Мальте, когда ему было пятнадцать лет и он
зарабатывал себе на жизнь ловлей кораллов. А еще он, служа христианской
вере, подводил брандеры под борта галер Великого Турка . Он был яростным
поборником христианства, этот мальчик-сирота, удивительную выносливость
которого — никто из самых умелых ныряльщиков Мальты не мог продержаться под
водой дольше, чем он, — жесточайшим образом эксплуатировали мальтийские
рыцари. Он один принес больше вреда Блистательной Порте , чем многие
заслуженные рыцари. А что получил он в награду? Заверения, что попадет в
рай.
Он страстно любил неистовые погружения в зеленое и холодное чрево моря.
Ярость мусульман в тюрбанах и восхищение других ныряльщиков, его собратьев
по ремеслу с разъеденными соленой водой ногами и раздутой от постоянного
пребывания под водой грудью, вполне вознаграждали его. Но если такое
существование удовлетворяло ту часть его существа, которая вместе со
светлыми глазами досталась ему от рыцаря-крестоносца, то текшая в его жилах
кровь венецианских купцов заставила его в конце концов задуматься о том, что
же ждет его. Куда заведет его эта несчастная жизнь? Когда он разбогатеет?
Когда найдет он под волнами сокровище, на которое он будет иметь право?
И вот в одно прекрасное утро, когда Энрико сидел в тени стены на набережной
в Ла-Валетте, к нему подошел Рескатор, пират в маске, о ком он столько
слышал как о человеке справедливом и непобедимом, и в упор посмотрел на
него.
— Ты — Энрико, который плавает дальше всех, глубже всех и дольше всех?
Хочешь пойти ко мне на судно в команду ныряльщиков? — спросил Рескатор.
Мальчик, продолжая сидеть, пугливо замотал головой.
— Я не хочу покидать Мальту и своих друзей.
— Это Мальта тебя покинет, мой мальчик. Мальта оставит тебя ради
других, когда ты заболеешь и перестанешь приносить ей пользу. Но если ты
будешь хорошо служить мне, я не покину тебя никогда.
Подросток медленно поднялся. Он был маленький и худой. Ему можно было бы
дать лет тринадцать. Вскинув голову, он снизу вверх посмотрел на лицо
собеседника.
— Я вас узнал. Вы — Рескатор. Те, кто служит вам, не жалуются, я знаю.
— Да, это так. А сегодня я пришел сюда только ради тебя, потому что ты
мне нужен.
Глаза маленького мальтийца на его худом личике цвета самшита округлились.
— Не может быть. Никто никогда не говорил мне таких слов. Я еще никому
никогда не был нужен. — А потом он вдруг в ярости прокричал:
— Если я поплыву с вами, то только с условием, что в любой момент смогу
вернуться на Мальту, где бы мы ни были, и вы дадите мне денег!
— Решено, я принимаю твое условие, потому что ты мне нужен, —
повторил де Пейрак, ибо это был он.
— Я никогда не стану ничьим рабом. Меня привлекает только опасность.
— У тебя ее будет больше, чем ты думаешь.
— Я добрый католик, вы не заставите меня сражаться против галер рыцарей
Мальтийского ордена?
— Тебе не придется этого делать, если рыцари сами не нападут на меня.
Но у них нет к тому оснований, ведь я заключил с ними договор.
— Идет!
И Энрико тотчас же отправился на судно, не имея при себе ничего, кроме
шелковой набедренной повязки. Он очень изменился за те десять лет, что
плавал на кораблях графа де Пейрака. Кроме того, что он с необычайным
умением подводил брандеры и оковывал металлом днища и борта кораблей, он был
незаменим в рукопашной схватке, превосходно владел ножом и стрелял, короче,
обладал качествами, неоценимыми в абордажной битве. И за все эти десять лет
он ни словом не обмолвился о возвращении на Мальту.
Когда Жоффрей де Пейрак покинул Средиземное море и ушел в Карибское, он взял
с собой и Энрико, и именно благодаря своей команде мальтийских ныряльщиков,
главным в которой был Энрико, он осуществил необычайную затею, принесшую ему
огромное состояние, — поднял со дна морского сокровища с
испанскихгалионов,потопленныхфранцузскимифлибустьерами.
Теперь молодой Энци был богат. Граф подарил ему три очень красивые золотые
вазы, которые Энрико извлек из пучины Карибского моря, к тому же юноша
постоянно получал жалованье, положенное ему как члену команды, и
определенную долю от всей добычи. Но даже Жоффрей де Пейрак был поражен,
когда здесь, в Америке, на его вопрос, кто хочет добровольно отправиться с
ним в глубь страны, Энрико изъявил желание. И это он, человек-рыба, который
за десять лет службы у графа ни разу не решился отойти дальше чем на сто
шагов от берега моря или от прибрежного городка.
— Нет, Энрико, лес, горы и болота — ну для тебя ли они? Ты — сын
Средиземного моря. Ты будешь страдать от холода.
— Холод, — с презрением сказал Энрико, — кто лучше меня
знает, что такое холод?.. Тот, кто не опускался в пучину океана так глубоко,
как я, не знает, что такое холод в смертном саване. Монсеньор, ни один
человек не привычен к холоду так, как я.
— Но тебе не придется больше нырять. Золото, которое я буду искать на
этот раз, находится под землей, а не в глубинах моря.
— Если там есть и моя доля, не все ли равно, где оно? — сказал
Энрико с той непринужденностью, какую он иногда позволял себе на правах
очень старого друга хозяина, которого тот ценит. — И потом, —
добавил он, смеясь, — мне говорили, что там есть озера, много озер. И я
смогу нырять и ловить для вас рыбу.
Он приблизился к графу и сказал вполголоса на сардинском диалекте, который
де Пейрак понимал:
— Я должен, обязательно должен быть с тобой, мой господин, мой отец,
потому что кто же иначе предупредит тебя об опасностях, которые грозят тебе?
Я — порождение сирены и альбатроса, и я вижу невидимые стрелы, что
подстерегают тебя в этом лесу. Если бы я умел молиться, я остался бы на
берегу и молился за тебя. Но я не умею хорошо молиться, я больше верю в
дьявола, чем в мадонну. Значит, все, что я могу сделать для тебя, — это
быть рядом с тобой. Мой нож всегда окажется достаточно проворным, чтобы
защитить тебя.
Пейрак улыбнулся, глядя на невысокого смуглого молодого человека,
повзрослевшего, конечно, но все еще по-юношески пылкого, который смотрел на
него снизу вверх, задрав голову, как десять лет назад на залитой солнцем
набережной ЛаВалетты. Он ответил ему по-итальянски:
— Пусть так, идем, ты мне нужен.
И тем не менее именно Энрико Энци более чем кто-либо невзлюбил Анжелику
почти сразу же, как она появилась на
Голдсборо
; при встрече он провожал ее
свирепым взглядом, цедил сквозь зубы желчные реплики и ругательства. И
именно он больше всего страдал от ревности, боясь, как бы любовь его
господина к жене не принизила тот возвышенный образ, что он создал в своем
воображении. Он еще не встречал мужчины, который не раскис бы под властью
женщины. Правда, до сих пор он не замечал, чтобы какая-нибудь женщина имела
власть над графом. Но с этой все получалось совсем не так, как с другими. И
Энрико наблюдал за нею с беспокойством, готовый несправедливо осудить все,
что бы она ни делала, что бы ни говорила. Ведь он и в глубь страны решил
отправиться с графом лишь ради того, чтобы следить за нею. И еще, чтобы
заботиться о маленькой Онорине, которую его друг Сисильен, умирая на
Голдсборо
, знаком поручил ему.
Анжелика заметила это во время их долгого пути, когда буквально на каждом
переходе возле нее неожиданно с мученическим видом возникал Энрико,
исполнявший свой тайный обет помогать им, Анжелике и Онорине: он приносил им
воду, старался развлечь малютку, выполнял все ее капризы. Поначалу
удивленная, ибо она знала, что Энрико не питает к ней любви, Анжелика
наконец поняла в чем дело, и у нее появилось к нему чувство привязанности.
Со своей стороны,он отметил, что эта женщина, доставившая ему столько
беспокойства, превосходно знакома с портом Ла-Валеттой, узнал, что она была
выкуплена его господином графом де Пейраком у рыцарей Мальтийского ордена и
что она побывала даже в Канди, короче говоря, что она избороздила чуть ли не
все Средиземное море. Он стал лучше понимать, чем она пленила его господина,
и, догадавшись об узах, которые их связывают, смирился. Анжелика заботилась
онем, так как здоровье у него и без того было хрупкое, а теперь он совсем
позеленел от холода. Сухой воздух раздражал носоглотку, привыкшую к влажному
морскому климату, он беспрестанно кашлял, и у него часто шла носом кровь.
Этот проворный двадцатипятилетний человек-рыба с четкими, словно
вырубленными резцом, чертами загорелого лица и бездонной глубиной огромных
глаз, волею судеб оказавшийся в дебрях лесов и выглядевший теперь старше
своих лет, несомненно, был самым ловким и изобретательным из людей графа.
Как всякий моряк, привыкший вязать узлы и снасти, он плел корзины, сети и
под руководством Элуа Маколле взялся даже за изготовление снегоступов. Этой
работой он занимался по вечерам в компании с плотником Жаком Виньо и немым
англичанином. Зимой лишняя пара снегоступов никогда не помешает. Когда же у
них кончились веревки, они по примеру индейцев пустили в ход кишки животных.
Жоффрей де Пейрак привлекал Энрико и к работе в лаборатории, где они
проводили химические опыты. Еще в те времена, когда Энрико жил на Мальте, он
интересовался подобными опытами. Ла-Валетту часто посещали арабские ученые,
и нищий мальчишка, подтягиваясь на переплетах частой деревянной решетки,
которой были забраны окна уставленной ретортами лаборатории, смотрел, как
они приготавливают там свои гремучие взрывчатые смеси. Энрико вместе с
графом воссоздал много рецептов смесей для взрыва кораблей, секрет
изготовления которых он сумел тогда хитростью перехватить. От этих занятий
их душил раздирающий горло кашель, что отнюдь не охлаждало их пыл.
Когда Анжелика думала о предстоящей суровой зиме, она больше всего боялась
за милого доброго Куасси-Ба.
Но сам Куасси-Ба не боялся ничего. Он был словно отрешен от все и вся.
Настоящий языческий бог, священнодействующий над купелированием золота,
склонивший свое темнокожее лицо над сосудами с костной мукой или над
отливающим всеми цветами радуги расплавленным металлом, он хранил в своей
памяти секреты земли и не замечал почти ничего, что не имело
непосредственного отношения к его магической работе, к которой он был
приучен с детства, когда с суданскими золотоискателями спускался в глубокие
шахты, спускался бесконечно долго, упираясь спиной и ступнями ног в стенки
колодца. В его стране золото приносили в жертву дьяволу.
Преданность Куасси-Ба недрам земли и золоту тесно сплеталась с преданностью,
которую он питал к своему господину. Служить ему, помогать ему, оберегать
его от опасностей, заботиться о его сыновьях — все это, по его мнению,
составляло частицу тяжелого труда по добыче золота. Куасси-Ба был степенный,
сильный, спокойный и мудрый, и в то же время в нем было что-то наивно-
детское.
Его осведомленность в области металлов и рудничного дела была велика. Он
основательно постиг науку, работая с графом де Пейраком, и эти познания
прочно соединились, сплавились с его врожденной интуицией сына земных
глубин. И он снискал к себе уважение белых, которые работали вместе с ним.
Он делал сообщения в университетах Палермо и Сале, в Марокко, и арабские
ученые, великие ученые мужи в горностаевых мантиях, со вниманием слушали
черного раба. Ничто, казалось, его не трогало, ничто не могло нарушить его
душевный покой. Только его глубокое смирение и кротость перед силами природы
выдавали в нем сына Хама. И еще свидетельствовали о его африканском
происхождении слишком ранняя седина да глубокие морщины на лице. Потому что
в действительности он был значительно моложе графа. Но сыновья Хама стареют
рано. Да, ничто, казалось, не трогало его, и в то же время он был
чувствителен ко всему. Его присутствие было для Анжелики истинным утешением.
Когда он садился у очага, она чувствовала, что среди них находится человек
мудрый и добрый, человек с возвышенной душой, который привнес в чрево
страстей цивилизованного мира крупицы наивной первобытной простоты.
Были и другие, кто не внушал Анжелике ни малейших опасений: это всегда
хлопотливый, общительный пьемонтец Поргуани, безукоризненно сдержанный немой
англичанин Леймон Уайт, о котором, по правде сказать, они почти ничего не
знали, но все чувствовали, что на него можно положиться, и Октав Малапрад,
повар из Бордо. С Октавом Анжелику сближала еще и его профессия. Когда речь
заходила о приготовлении какого-либо блюда или вообще об этом ремесле, они
понимали друг друга с полуслова. Ведь некогда Анжелика хозяйничала в таверне
Красная маска
и небольшом заведении в Фобурж-СенОноре, где подавали
горячий шоколад, и ее опытность проявлялась в каждом ее слове. И она, думая
о Малапраде и вспоминая, как мужественно боролся он с бурей, которая
настигла их
Голдсборо
, говорила себе, что он достоин лучшей доли.
Почему, когда он помешивал маисовую кашу или старательно обрезал ножом куски
дичи, она, глядя на него, представляла его себе не в белом поварском
одеянии, а в напудренном парике, в расшитом галунами рединготе офицера
королевского стола, который, отвернув манжеты, священнодействует среди
сутолоки дворцового праздника?
Прошло то время, когда ему пришлось взяться за топор лесоруба, чтобы помочь
построить жилище; теперь он снова занял место у плиты. Он отдал на откуп
госпоже Жонас и Эльвире почти всю черную работу, не возражал, если они
чистили коренья, но лично пробовал самый неприхотливый суп и с религиозной
тщательностью проверял приправу.
Временами на него находила мания величия. Он вдруг заводил речь о роскошном
обеде, уверял, что скоро приготовит соус из каперсов по-королевски, суп из
креветок по-сотернски, профитроли в шоколаде. Все собирались вокруг него,
слушали.
Анжелика старалась тоже не ударить в грязь лицом. Она вспоминала, как
приготовить баранью ногу по-лионски или щербет по-персидски. Это были их
вечерние сказки, их
Тысяча и одна ночь
.
Глава 10
Чужие — это были испанцы и англичане. Да, они садились за тот же стол, что и
остальные, выполняли со всеми ту же тяжелую работу, делили те же опасности,
проявляли такое же мужество и такое же терпение и, однако, от этого не
становились менее чужими. Они держались так, словно только что приехали сюда
или собираются вскоре уезжать, словно они здесь случайно, мимоходом, словно
им и впрямь нечего делать среди этих людей, с которыми тем не менее день за
днем текла их жизнь.
Четверо испанцев-пиротехников все как один были похожи на своего капитана
дона Хуана Альвареса — такие же мрачные, надменные, сдержанные. Их нельзя
было упрекнуть в том, что они слишком несговорчивы или затевают склоки. Они
подчинялись приказам и делали все, что от них требовали, тщательно следили
за своим оружием, выполняли все обязанности, которые были на них возложены,
проявляли большую сноровку в работе как у горна, так и на руднике. Все они
были непревзойденными стрелками, воинами джунглей и моря. Они служили в тех
отрядах войск Его католического Величества короля Испании, в обязанности
которых входило охранять от пиратов галионы, перевозящие золото. Все они
участвовали в рискованных походах по болотистым и жарким джунглям, кишащим
змеями, взбирались на вершины таких высоких гор, как Анды, когда приходилось
карабкаться на четвереньках и кровь текла у них из ушей и носа, все побывали
в руках индейцев и все вырвались оттуда со шрамами и неизлечимыми увечьями,
а также с неистребимой ненавистью к краснокожим. Эти солдаты разговаривали
лишь друг с другом и обращались только к своему капитану дону Альваресу. Сам
же дон Альварес разговаривал исключительно с графом де Пейраком. И даже в
дружеском тепле какой-то общности, которая создалась в Вапассу зимой, они
держались изолированно, как наемники на чужой земле. На каких условиях
каждый из них подрядился на службу к графу де Пейраку, Анжелика не знала.
И конечно же, этих людей лечить ей было еще труднее, чем овернского кузнеца.
Анжелика часто замечала, что дон Альварес сильно хромает, а Хуан Карильо
бледнеет от смертных мук, которые доставляет ему больной желудок, но она не
представляла себе, как сможет она насильно заставить разуться высокого
сеньора из Кастилии, который смотрит на всех отсутствующим презрительным
взглядом, или справиться у нелюдимого, молчаливого Карильо о его
пищеварении. Это было немыслимо.
И она ограничивалась лишь тем, что, выполняя свой долг, передавала Хуану
Карильо настойки мяты и полыни. Относил их Хуану Октав Малапрад, и он же
следил за тем, чтобы они были выпиты. Повар не курил и отдавал свой табак
этому молодому андалузцу. В знак благодарности Хуан изредка бросал ему
несколько слов по поводу погоды. С его стороны это было проявлением
величайшей общительности.
Что же касается дона Хуана Альвареса, то Анжелика пока еще не могла
придумать, как подступиться к нему, чтобы заставить его приложить к больным
ногам припарки из льняного семени, которые принесли бы ему облегчение. Черт
бы их всех побрал, этих гордецов, вместе с их мавританским сеньоральным
воспитанием! Они презирали женщину, считая, что она должна сидеть взаперти и
что удел ее — лишь молиться да рожать детей. Дон Хуан Альварес был весьма
достойный подданный своего короля Филиппа III — ведь достославный король
умер, спаленный жаровней, которую не могли отодвинуть только потому, что в
тот момент не оказалось поблизости придворного, каковой, согласно этикету,
должен был это сделать.
Омертвевшая, грубая, суровая, мистическая культура, давшая, однако, миру
храбрых конкистадоров, которые менее чем за пятьдесят лет, начиная с
Бальбоа, пересекшего в 1513 году Панамский перешеек и открывшего Тихий
океан, и кончая Орельяной, в 1541 году спустившимся по Амазонке от самых ее
истоков в Андах до Атлантического океана, покорили большую часть огромного
континента и, вобрав в себя, подавили три блистательные индейские культуры:
ацтеков, майя и инков.
Иногда граф де Пейрак шутил с испанцами.
— Благодаря вашей пятерке, — говорил он им, — Испания не
окажется в стороне от завоевания Северной Америки. Ваши братья впали в
уныние, не найдя золотых предметов в поселках алгонкинов и абенаков. Вот уж
поистине стоило принадлежать к племени рудокопов, коими испокон веков
являлись иберийцы, чтобы превратиться в обыкновенных бандитов. Но вы
последовали за мной, и потому вы будете единственными, кто вернется к
ремеслу ваших предков, которые добывали и серебро, и медь, и невидимое
золото из недр земли.
Когда испанцы слушали его, в их горящих глазах проскальзывало вдруг что-то
человеческое и они казались счастливыми.
К опасным Анжелика относила четверых: ирландца О'Коннела, парижанина Жака
Виньо, рудокопа Соррино, наполовину испанца, наполовину перуанского индейца,
и овернского кузнеца Кловиса.
Жак Виньо тревожил ее не так уж сильно. Дерзкий на язык, любитель выпить, он
был все же сговорчив и в глубине души чувствителен, а временами, когда,
выделяя его в чем-то, тешили его тщеславие, даже проявлял себя услужливым и
добрым малым. В конце концов Анжелика стала относиться к нему с несколько
большим доверием. Было необходимо стать его союзником, потому что своими
насмешками, своими репликами или притязаниями он мог отравить жизнь всем.
О'Коннел был опасен не только своим вспыльчивым характером и манией
преследования. А ведь его и впрямь преследовали: англичане за то, что он
католик, а французы за то, что он говорит по-английски. Но опасность крылась
в другом: именно он тяжелее всех перенес пожар Катарунка, гибель всех его
сокровищ.
Нужно было бы выйти из положения как-то иначе, — твердил
он, — не сжигая Катарунк
. Он не мог пережить и простить этого. И
потому ненавидел весь мир. Анжелика не знала, с какой стороны к нему
подступиться. Его мрачное лицо, его угрожающее брюзжание и постоянная
озлобленность угнетали ее тем более, что она понимала, как ему трудно.
Рудокоп-метис Соррино не доставлял особых хлопот при условии, если на него
не обращать внимания, не проявляя, однако, при этом неосторожности вовсе
забыть о его присутствии. Он смертельно ненавидел Анжелику за то, что при
первой их встрече она приняла его за индейца. Его ненависть во столько же
раз возросла, когда она потом сочла его испанцем. И конечно же, он всем
своим существом страдал, когда его называли метисом.
В его замкнутой душе постоянно жестоко боролись друг с другом два заклятых
врага — индеец кечуа с Анд и некий кастилец, наемник Писсаро , — два
врага, которые примирялись на короткое время лишь для того, чтобы с
одинаковым презрением взглянуть на этого полукровку, оскверняющего своим
существованием благородную землю инков. Граф де Пейрак сумел убедить
Соррино, что его работа на руднике — это одинаковой силы зов крови обеих
рас, к которым он принадлежит, и что таким образом он, метис, соединяя в
себе наследственность и природные способности этих рас, рожден, чтобы стать
самым замечательным ученым по рудничному делу во всем Перу. Предсказание
графа подтверждалось: когда Соррино склонялся над своей работой, в душе его
воцарялся мир. Тут нужно было только оставить его в покое около горнов,
стараться не лезть к нему с разговорами и обходиться с ним уважительно.
Но самым опасным все же оставался Кловис, типичный смутьян, славящийся
недюжинной силой, подозрительностью и отчаянным эгоизмом. Он принадлежал к
числу людей, которые могут откусить руку тому, кто их спас и накормил.
Бывали минуты, когда Анжелика спрашивала себя, все ли продумал ее муж, беря
волонтером в экспедицию этого сомнительного типа, такого трудного,
неуживчивого. Ну ладно, пусть он хороший кузнец, превосходно изготавливающий
любые слесарные инструменты и оружие, настоящий подручный Вулкана, черный ,
приземистый, всегда в поту, всегда заросший, словно покрытый сажей, черной
бородой. Да, это правда, никто лучше его не может подковать лошадь, но как
бы ни было ценно это его умение, оно не примирит их — в особенности теперь,
когда долгий путь завершен, — с его грубостью и склочным характером. Он
терпеть не мог женщин и частенько нарочно распускал язык, чтобы шокировать
застенчивые уши госпожи Жонас и Эльвиры. С Анжеликой он иногда держался с
редкостной заносчивостью. И она вела с ним войну, такую же непримиримую и
тяжкую, как и он с ней.
Но оба они сходились, по крайней мере, в одном: отголоски этой вражды не
должны дойти до графа де Пейрака. Анжелика боялась докучать мужу. Кловис
боялся... всего-навсего веревки. За три года, которые он провел на службе у
графа де Пейрака, он имел время убедиться, что их хозяин шутить не любит. И
у него хватало ума сдерживать себя в присутствии графа. Те, кто работал с
Кловисом, кто жил с ним бок о бок, упрекали его в замкнутости, но он счел бы
себя обесчещенным, если бы сделал попытку ужиться с ними, да и вообще с кем
бы то ни было.
Однажды вечером, когда они сумерничали, Анжелика вложила ему в руки его
порванную одежду.
— Вот иголка и шерсть, Кловис. Почините-ка это быстро.
Кузнец возразил, правда, сначала убедившись, что графа нет поблизости.
— Это вы, женщина, должны заниматься такой работой.
— Нет, все моряки прекрасно владеют иглой, это входит в их ремесло.
— Но почему именно я должен делать это сам? Я видел, как другим латаете
одежду вы.
— Возможн
...Закладка в соц.сетях
