Жанр: Любовные романы
Анжелика в Новом свете
...а, окончив убирать свою комнату, решила порыться в сундуках,
посмотреть, не найдется ли там свежих простынь. Открыв один из них и откинув
его крышку, она обнаружила вделанное в нее зеркало. В этом был весь Жоффрей
де Пейрак! Сколько предупредительности в этой неожиданной находке!
До чего же я люблю его!
Стоя перед зеркалом на коленях, она рассматривала свое лицо. Она отдыхала.
Простынь в сундуке не оказалось, там была только мужская одежда. Анжелика
встала и осторожно закрыла крышку Минуты, что она провела у зеркала,
наполнили ее желанием надеть нарядное платье. Она открыла свой багаж и
прежде всего достала чистую сорочку Онорине. Дети хотели спать, и, к
счастью, их можно было уложить в самой дальней комнате, куда едва долетал
шум со двора.
В чуланчике госпожа Жонас обнаружила большой котел, который подвешивают над
очагом. Оставалось только сходить за водой. Но ни одна из женщин не могла
отважиться пройти к колодцу через охваченный безумием двор.
Мэтр Жонас решил принести себя в жертву. Он вернулся, окруженный толпой
индейцев; они задавали ему тысячи вопросов и, сталкивая друг друга с
крыльца, пытались пробраться ближе к двери, чтобы только взглянуть на белых
женщин.
Никто из них не помог ему донести воду, так как они считали позорным, что
чено
— пожилой мужчина — выполняет тяжелую работу, а женщины тем временем
сидят дома. Еще немного и эти настырные индейцы ворвались бы в их флигель.
— Никогда в жизни не видел более наглого народа, — проговорил
часовщик, стряхивая с себя пыль и вытирая пот, когда наконец удалось закрыть
дверь и задвинуть засов. — Если уж они привяжутся к вам, отделаться от
них невозможно...
Чтобы не заставлять его еще раз повторить эту опасную вылазку, женщины
решили разделить поровну драгоценную влагу и умыться. Над огнем, весело
потрескивающим в камине, они подвесили котел. В ожидании пока вода
согреется, сели поближе к теплу и разлили по кубкам пиво.
Кто-то несколько раз легко постучал в дверь. Это был Никола Перро. Он вручил
им плетеную корзину, в которой была большая пшеничная булка, колбаса, малина
и черника. Сопровождавший его индеец принес дрова. При виде этих яств у всех
сразу повеселело на сердце. Лакомства тут же понесли малышам, и они,
засыпая, все еще продолжали жевать.
— Никола, что это за история с вашей женой? — спросила
Анжелика. — Вы никогда мне о ней ничего не рассказывали.
— А я ничего и не знал, — быстро ответил канадец и страшно
покраснел.
— Как, вы не знали, что у вас есть жена?
— Нет, я хотел сказать, что не знал, что у мена есть ребенок. Я уехал
сразу же после...
— После чего?
— После женитьбы, черт возьми! Вы поймите, я должен был жениться. Если
б я не женился, мне бы пришлось платить огромный штраф, а я в ту пору был
беден как церковная крыса. К тому же меня собирались судить: я проделал
длинное путешествие без разрешения губернатора. И грозились отлучить от
церкви за то, что я возил водку дикарям. Тогда я решил жениться... Так было
проще...
— Представляю, как вы поступили с этой бедной девушкой, если вас
принудили жениться на ней, — заметила госпожа Жонас.
— Да я до женитьбы и в глаза ее не видел...
— То есть как не видели?
— Она была одной из
дочерей короля
и только что прибыла с последним
кораблем... Я ничего не хочу сказать, может быть, девушка была милая и
честная...
— Вы в этом не уверены?
— У меня не было времени присмотреться к ней.
— Объясните-ка все как следует, Никола, — попросила
Анжелика. — А то ведь мы ничего не поняли...
— Все очень просто. Король Франции заботится о росте населения в своих
колониях. И время от времени он присылает сюда корабль, полный барышень, и
местные холостяки в течение двух недель обязаны разобрать их себе в жены.
Тот, кто отказывается это сделать, должен платить штраф или даже может
угодить в тюрьму. Ну так вот, через это нужно было пройти и мне... И я
прошел... А затем — прощай, я ухожу в леса, к индейцам...
— Вам не понравилась ваша супруга? — спросила Эльвира.
— Я просто не успел разобраться, нравится она мне или нет. Я же вам
говорю...
— Во всяком случае, у вас хватило времени, — заметила Анжелика, — чтобы стать отцом.
— А как же, черт побери! Это было необходимо. А то она стала бы
жаловаться, что супружество не свершилось, и в таком случае с меня опять бы
взяли штраф.
— Значит, на следующий же день после брачной ночи вы без оглядки
сбежали от своей молодой жены? И неужели вы не испытывали угрызений совести
за эти три года? — наигранно сурово спросила Анжелика.
— Честное слово, нет! — усмехнувшись, признался канадец. — Но
скажу откровенно, когда мессир де Ломени бросил на меня свирепый взгляд, мне
стало очень не по себе. Я не знаю более святого человека. К сожалению, мы с
ним сделаны из разного теста...
Несмотря на то что воды было маловато, Анжелика с наслаждением вымылась
перед очагом в своей комнате. Она привезла с собой в Катарунк два очень
элегантных туалета, которые могли бы показаться совершенно ненужными в этих
диких местах. Но Анжелика рассудила, что если здесь не будет никакого
общества, которое она могла бы пленять в этих нарядах, то они просто
доставят удовольствие ей самой. А кроме того, ведь теперь у нее есть муж и
сыновья. Одним словом, да здравствует женское обаяние и красота!
Почему бы время от времени ей не появляться перед ними нарядной женщиной,
как те, что живут в далеких городах, где по улицам ездят кареты, где из
каждого окна вас подстерегает чей-то взгляд и чьи-то губы с завистью
произносят:
Вы видели новый туалет госпожи X?..
.
Она надела жемчужно-серое платье, отделанное серебряным галуном и вышивкой,
с воротником и манжетами из тонкого белого батиста, обшитого тонкими
серебристыми кружевами. Распустив волосы, Анжелика встряхнула ими и долго
расчесывала черепаховым гребнем с золотыми украшениями, который она достала
из чудесной дорожной шкатулки, подаренной ей мужем перед самым отъездом из
Голдсборо. То, что подобные предметы роскоши были у нее под рукой, придавало
ей уверенность. Собираясь в дорогу, Анжелика немного подстригла свои длинные
волосы. Теперь, когда она поднимала их на затылке, они ниспадали на плечи,
обрамляя лицо сверкающей массой. Волосы были очень густые и шелковистые, они
лежали волнами, на концах закручивались в локон. Легкая челка прикрывала ее
загорелый лоб.
Анжелика любила красиво причесаться. В этом были кокетство и вызов, так как
естественное золото ее волос, хотя ей было тридцать девять лет, уже тронула
ранняя седина. Это не огорчало ее. К тому же она знала, что их серебристый
отлив только подчеркивает неувядающую молодость ее лица. Теперь оставалось
укрепить маленькую диадему, усыпанную жемчугом, и она снова подошла к
зеркалу.
В этот момент чья-то тень мелькнула на желтоватом пергаменте, и в окно
тихонько постучали.
Глава 10
После некоторых колебаний Анжелика отодвинула деревянную задвижку и открыла
створку маленького окошечка. За окном, согнувшись, стоял человек, он
оглядывался, словно боялся, что его кто-нибудь заметит. Анжелика узнала в
нем бретонца Жана, одного из бывших членов экипажа
Голдсборо
, которого де
Пейрак ценил как умелого столяра и выносливого, испытанного воина, и, не
задумываясь, взял с собой в Новый Свет. Он смущенно улыбался. Можно было
подумать, что он замыслил какую-то шутку... Наконец, решившись, он выпалил
одним духом:
— Мессир граф собирается пристрелить вашу Волли. Он говорит, что эта
лошадь с изъяном и что он еще вчера решил от нее избавиться.
И тут же исчез. До Анжелики не сразу дошел смысл сказанных слов. Она пригнулась и крикнула в окошко:
— Жан!
Но его уже и след простыл. Прислонившись к косяку, Анжелика собиралась с
мыслями. Постепенно слова молодого бретонца начали доходить до ее сознания.
Еще минута, и в ней словно что-то оборвалось. Глаза вспыхнули. Гнев с такой
силой полоснул ее по сердцу, что она едва не задохнулась. Она искала свой
плащ, натыкаясь на мебель, так как день уже угасал и в комнате было
сумрачно. Пристрелить Волли, ее лошадь, которую она с таким трудом довела до
цели!
Вот такими поступками мужчины и дают понять женщинам, что с ними считаться
нечего! А разве может вынести такое пренебрежение уважающий себя человек,
даже если он принадлежит к слабому полу? Так, значит, Жофрей приказал убить
Волли, даже не сказав ей об этом? Убить лошадь, которую она вела, надрывая
руки и спину, иногда с опасностью для жизни! На которую положила столько
труда, чтобы смирить ее и приучить к чужому дикому краю, где каждая
песчинка, казалось, вызывала у этого чрезвычайно чуткого животного
непреодолимое отвращение. Волли, например, не выносила резкого запаха,
исходившего от индейцев, или запаха прели, стоявшего в подлеске. Она
страдала от тысячи вещей, с которыми ее заставили столкнуться люди: от
необъятности просторов, от дикости мест, от враждебной ей природы; можно
было подумать, что она страдает физически, касаясь своим тонким копытом
нехоженых земель. Сколько раз Анжелика просила кузнеца, который был среди
людей де Пейрака, проверить копыта лошади. Он ничего не мог обнаружить.
Значит, вся драма разыгрывалась в голове Волли. И тем не менее Анжелика
довела ее до места...
Она уже готова была вихрем вылететь из комнаты, но взяла себя в руки. Нужно
было хоть немного прийти в себя, чтобы не подвести Жана. Он проявил большое
мужество, сообщив ей о намерениях графа... Жоффрей де Пейрак был не из тех
хозяев, чьи решения подвергаются обсуждению. Непослушание и ошибки дорого
обходились тем, кто служил у него. Жан Ле Куеннек, должно быть, не сразу
решился на этот шаг. Он был помягче и пообходительнее остальных своих
товарищей. Во время путешествия он часто приходил Анжелике на помощь: на
косогоре поддерживал повод лошади, на привалах вытирал седло, и они стали
добрыми друзьями.
В тот вечер, узнав о замыслах своего господина, он решил предупредить
Анжелику. И она дала себе слово, что во время разговора с мужем ничем не
выдаст молодого человека.
Не спеша она накинула на себя плащ из малиновой тафты, подбитый волчьим
мехом, который до сих пор у нее не было случая обновить.
Госпожа Жонас даже простерла руки к небу, увидев Анжелику.
— Вы как будто собрались на бал?
— Нет, всего лишь в соседний дом. Мне нужно как можно скорее
переговорить с мужем.
— Вам никак нельзя выходить, — решительно запротестовал мэтр
Жонас. — Ведь там индейцы! Куда вы одна?
— Ничего, как-нибудь перейду двор, — ответила Анжелика, открывая
дверь.
В лицо ей ударил оглушительный шум.
Солнце уже клонилось к закату, и его лучи, пробиваясь сквозь плотную пелену
пропитанного пылью и дымом тумана, заливали землю розовым светом.
От огромных чугунных котлов, под которыми жарко трещал огонь, тянуло
сладковатым запахом маисовой каши. Вооружившись деревянными черпаками,
солдаты разливали кипящее варево столпившимся вокруг индейцам, тянувшим к
ним со всех сторон выдолбленные из дерева миски, берестяные чашки, а то и
просто соединенные вместе ладони.
Анжелика перебежала двор и направилась к дому, где у входа стоял караульный.
Забыв о своих обязанностях, он жадно торговался с индейцами, стараясь
повыгоднее обменять листья табака на золотистые шкурки выдры.
Анжелика молча прошла мимо него и остановилась на пороге комнаты, где она
надеялась найти мужа. Граф де Пейрак действительно сидел за столом в
окружении каких-то незнакомых ей людей; приглядевшись, Анжелика узнала среди
них графа де Ломени и его лейтенантов. Из-за табачного дыма в комнате царил
полумрак, хотя к стенам были прикреплены сальные лампы, горящие желтым
мерцающим светом.
Свежий воздух, ворвавшись в дом через открытую дверь, несколько рассеял
густой чад. И Анжелика увидела, что от самого порога до пылающего в глубине
комнаты очага тянется массивный, крепко сколоченный стол, уставленный
дымящимися блюдами, оловянными кубками и графинами из темного стекла. В
центре стола возвышался пузатый глиняный кувшин со светлым пивом. Анжелика
чуть не задохнулась от ударивших ей в нос крепких запахов.
Сидящие за столом немилосердно дымили трубками. Перед каждым стоял кубок с
вином. Мелькали ножи. Энергично работали челюсти. Не отставали от них и
языки. Гортанная индейская речь и громкое чавканье сливались в однообразный,
монотонный гул, прерываемый время от времени, словно раскатами грома,
взрывами оглушительного хохота. Затем все снова принимались за еду, и
разговоры возобновлялись.
На почетном месте Анжелика увидела сагамора Мопунтука, вытиравшего руки о
свои длинные, заплетенные в косы волосы, а неподалеку от него — в фетровой
шляпе с золотым галуном, подаренной ему лейтенантом Фальером, — гурона
Одессоника. На минуту Анжелике показалось, что она попала в индейский
лагерь. Но нет, индейские вожди, как того требовал обычай, были здесь лишь
почетными гостями. Хозяевами же были белые, они пировали этим осенним
вечером, отмечая столь неожиданную встречу, которая волею судеб свела в этом
нехоженом краю людей, пришедших с разных концов континента и в глубине души
сожалевших о том, что пути их не разминулись. Несмотря на кажущуюся
сердечность, они неотступно следили друг за другом, хотя внешне ничем не
выдавали своей настороженности и владевших ими противоречивых чувств.
Возможно, граф де Ломени-Шамбор и был искренен, говоря, что рад дружеской
встрече с хозяином Катарунка, но находящегося на службе у графа де Пейрака
мрачного и высокомерного испанского капитана дона Хуана Альвареса, сидевшего
за столом между индейцем и французом, возмущало присутствие этих захватчиков
в местах, навечно закрепленных буллой самого папы за подданными Их
католических Величеств короля и королевы Испании.
Ирландца О'Коннела, с лицом, похожим на спелый помидор, тревожила мысль о
том, как отнесется к вторжению канадцев его хозяин, граф де Пейрак. Трапперы-
французы, пришедшие сюда с юга с караваном де Пейрака, болтая со своими
старыми друзьями с берегов Святого Лаврентия, старательно избегали
разговоров о том, чем они занимались прошлую зиму.
Старый охотник Элуа Маколле, который, обманув бдительность своей невестки,
живущей в деревне Леви, неподалеку от Квебека, уже два месяца провел в лесу
вдали от человеческого жилья, был преисполнен решимости иметь отныне дело
лишь с медведями, лосями или уж в крайнем случае с бобрами, и сейчас он
сетовал на то, что в Америке не осталось уединенных мест. Да, в ее лесах
действительно и шагу невозможно было ступить, не встретив человека. Надвинув
на лоб вязаный красный колпак, украшенный фазаньими перьями, старик мрачно
курил вересковую трубку, но после третьей чарки оживился, его глубоко
сидящие глаза радостно заблестели, и он подумал себе в утешение, что уж сюда-
то по крайней мере за ним не явится его невестка и что вообще не так уж
плохо повидать старых друзей и посидеть с ними на настоящем напеопунано —
празднике Медведя, на который испокон веков собираются одни мужчины; по
обычаю, медведю, перед тем как его зажарить, засовывают в ноздри щепотку
табаку, а в огонь на счастье бросают немного мяса и жира. Медведя убил Пон-
Бриан, ему принадлежало право, отрезав себе первый кусок, раздать самые
лакомые своим друзьям. Осенью медвежье мясо особенно вкусно.
Вдруг повеселевший старик чуть не подавился костью — сплюнув, он громко
выругался. Ему померещилось, что в табачном дыму перед ним выросла фигура
его невестки. Нет, к счастью, это была не Сидони, но все-таки, глядя на них,
на пороге стояла женщина.
Женщина на напеопунано! Какое кощунство! Откуда появилась она в этом глухом
уголке Канады, куда редко спускались жители с берегов реки Святого Лаврентия
и уж подавно не заглядывали те, кто обосновался на берегу океана, и, если бы
время от времени не приходилось сводить счеты с кем-нибудь из еретиков Новой
Англии, сюда бы, верно, так никто никогда и не забрел.
Старик забормотал что-то невнятное и отчаянно замахал руками, словно
стараясь разогнать клубы дыма и густые пары маисовой похлебки. Его сосед
Мопертюи остановил его:
Успокойся, старик!
В эту минуту сагамор Мопунтук поднял руку и, указав на женщину, торжественно
заговорил. Он рассказал не слишком понятную историю о черепахе и ирокезах и
в заключение добавил, что эта женщина победила черепаху и заслужила право
сидеть на пиру рядом с отважными воинами.
— Так, значит, теперь это уже не напеопунано — праздник мужчин, а
мокушано, — проворчал старый Маколле. — Вот уж стоило, спасаясь от
женской юбки, забираться в такую даль. Впрочем, всего можно было ждать от
этих металлаков с озера Умбагог, они слыли самыми бестолковыми среди
алгонкинов; конечно, спору нет, мало кто мог соперничать с ними в умении
выследить зверя, но ведь и места-то здесь — настоящий рай для охотника, а уж
бестолковы-то они были до того, что их даже не смогли научить осенять себя
крестным знамением.
— Ты замолчишь, старик? — прикрикнул на него Франсуа Мопертюи,
надвинув ему колпак на самые глаза. — И как только тебе не совестно
оскорблять даму?
От негодования и волнения у Мопертюи даже дрогнул голос. В голубых клубах
табачного дыма, чуть подсвеченная лучами солнца, проникавшими через
полуоткрытую дверь, Анжелика казалась не правдоподобно прекрасной. В этой
хрупкой и нежной женщине трудно было узнать не знавшую усталости всадницу,
вместе с которой он проделал весь путь от самого Голдсборо. Она словно сошла
с одной из тех картин, что висят во дворце губернатора Квебека, и стояла
сейчас перед ними с золотистыми распущенными волосами, в ярко-малиновом
плаще, положив тонкую белую руку в кружевном манжете на грубо обструганные
перила.
Суровый траппер рванулся ей навстречу, но ноги плохо слушались его, табурет
упал, и сам он со всего маху растянулся на полу. Потирая ушибленный нос, он
на чем свет ругал предательскую водку О'Коннела. Проклятый ирландец,
конечно, добавлял в нее какие-то травы, чтобы сделать ее покрепче.
Несмотря на испуг, Анжелика едва сдержала смех и, оглядевшись вокруг,
подумала, что никогда еще за годы ее бурной жизни не приходилось ей видеть
подобного сборища.
Де Пейрак еще не заметил ее появления. Он сидел на дальнем конце стола, у
самого очага, и курил длинную голландскую трубку, беседуя с полковником де
Ломени. Когда он смеялся, она видела, как сверкают его крепкие белые зубы,
сжимающие черный мундштук. Его темный четкий профиль резко вырисовывался на
фоне танцующих языков пламени.
Что-то в этой картине невольно вызывало в памяти образы далекого прошлого:
могущественный граф Тулузский в своем Отеле Веселой Науки принимает гостей,
и стол ломится от изысканных яств на золотых блюдах. Он так же сидел во
главе стола, а за его спиной в огромном, украшенном фамильным гербом камине
ярко пылал огонь, и отблески пламени весело играли на гранях хрустальных
кубков и придавали таинственную прелесть бархату, парче, кружевам.
Какая злая пародия на те счастливые времена! Судьба словно хотела дать им
понять, в какую пропасть они были низвергнуты. Если тогда их окружал весь
цвет Тулузы, благороднейшие сеньоры и прекрасные дамы, то кого только не
было теперь за их столом: трапперы, индейцы, солдаты, скромные офицеры, на
которых жизнь в этой дикой стране, заполненная охотой и войной, таящая в
себе столько опасностей, наложила свой отпечаток.
Даже у графа де Ломени, несмотря на всю его учтивость, было что-то общее с
ними. Анжелика вдруг заметила, что у него обветренное лицо, хищные зубы и
отрешенный, затуманенный взгляд курильщика табака.
И сам Жоффрей де Пейрак чувствовал себя своим среди этих людей. Морские
штормы, погони, бесконечные сражения, схватки не на жизнь, а на смерть,
ежедневная, ежечасная борьба с пистолетом или шпагой в руке за осуществление
своих честолюбивых планов, за право повелевать людьми, за достижение
поставленной цели, борьба с враждебными силами природы, пустыней, океаном,
лесами развили в нем те черты, которые прежде лишь проглядывали за
изысканностью манер знатного сеньора в скупыми и точными жестами ученого.
Анжелика отступила назад.
Но Пон-Бриан уже бросился к ней. Ему повезло больше, чем Мопертюи, он сумел
удержаться на ногах и добраться до нее. Впрочем, он не был пьян. Он выпил
совсем немного, только чтобы поднять настроение.
— Сударыня, счастлив видеть вас...
Он протянул ей руку, чтобы помочь спуститься по ступенькам, которые вели от
порога, а взглядом уже отыскивал свободное место в центре стола. Анжелика не
знала, как ей поступить.
— Боюсь, как бы индейцы не сочли мое появление здесь для себя
оскорбительным. Мне говорили, что у них не принято, чтобы женщины
присутствовали на праздниках...
Но сидевший неподалеку сагамор Мопунтук вновь поднял руку и произнес
несколько слов. Пон-Бриан поспешил перевести их Анжелике:
— Вот видите, сударыня, сагамор повторил, что вы достойны сидеть рядом
с воинами, вы победили черепаху, тотем ирокезов. И вы не должны лишать нас
радости видеть вас здесь.
Он решительно освободил ей место в центре стола, бесцеремонно оттеснив
капрала Дженсона, и, усадив по правую сторону от Анжелики высокого,
широкоплечего красавца, сам сел слева от нее.
Действия Пон-Бриана и слова сагамора привлекли всеобщее внимание. Голоса
стихли, и все взгляды обратились к Анжелике.
Она бы предпочла сразу очутиться рядом с мужем и объяснить ему причину
своего прихода. Но не так-то легко было уклониться от настойчивых ухаживаний
лейтенанта и его друзей. Ее сосед справа наклонился к ней, пытаясь
поцеловать ей руку, но икота, которую ему с трудом удалось сдержать,
помешала ему. Он виновато улыбнулся:
— Разрешите представиться: Ромен де Л'Обиньер! Впрочем, я, кажется, уже
был представлен вам. Простите, но у меня путаются мысли... Если бы вы пришли
чуть раньше... Но хоть я и изрядно пьян, у меня еще не двоится в глазах, и я
не могу допустить столь кощунственную мысль, что на свете есть вторая такая
красавица. Я уверен, вы единственная, неповторимая...
Анжелика рассмеялась, но смех ее оборвался, как только она взглянула на руки
своего соседа. На левой у него не хватало большого и среднего пальцев, на
правой — безымянного. Остальные были изувечены, на некоторых вместо ногтей
чернела обуглившаяся кожа. Когда у переправы Саку ей представили его вместе
с офицерами, она не заметила этого.
— Не обращайте внимания на мои руки, прекрасная госпожа, —
перехватив ее взгляд, весело сказал Л'Обиньер. — Это память о моей
дружбе с ирокезами. Я знаю, красивого мало. Но это не мешает мне нажимать на
курок ружья.
— Ирокезы пытали вас?
— Мне было шестнадцать лет, когда я попал к ним в руки, отправившись
как-то осенью пострелять диких уток на болота Трехречья. Вот почему меня и
прозвали Трехпалым-с-Трехречья. И, видя, что она не может отвести полный
жалости взгляд от его искалеченных рук, продолжал:
— Сперва они острыми краями раковин отрезали мне три пальца. Большой на
левой руке подожгли. На других пальцах зубами повыдирали ногти и тоже стали
их поджигать.
— И вы все это выдержали?
Это спросил Флоримон. Он перегнулся через стол. Глаза его под пышной шапкой
волос возбужденно блестели.
— Я ни разу не крикнул, молодой человек! Неужели бы я доставил
удовольствие этим кровожадным волкам и стал бы стонать и извиваться от боли!
К тому же, крикни я хоть раз, меня бы тут же убили! А когда они увидели, что
я веду себя, как подобает мужчине, они оставили мне жизнь, и я провел у них
больше года.
— Вы говорите на их языке?
— Пожалуй, не хуже самого Сваниссита, великого вождя сенеков.
И он добавил, обведя взглядом всех присутствующих, словно пытаясь отыскать
кого-то:
— Из-за него я и пришел в эти края.
Он был смуглолицым и черноглазым. Волнистые каштановые волосы падали на его
короткий плащ из лосиной кожи, украшенный, как это было принято у индейцев,
полосками цветной кожи. Расшитый мелким жемчугом индейский головной убор был
сколот сзади двумя перьями. Вероятно, этот убор и делал его лицо
женственным, что так не вязалось с его могучими плечами и высоким ростом.
— Вы говорите, что ищете встречи со Сванисситом, сын мой, —
произнес де Ломени, — но со стороны можно подумать, что вы избегаете
ее, ведь всего ме
...Поділитися у соцмережах
