Жанр: Любовные романы
Анжелика и ее любовь
...но буря и льды. Видно, всей команде пришлось тогда
натерпеться страху.
— Это правда, что мы едва не погибли?
— Благодарите Бога, что вы ни о чем не подозревали и что остались
живы, — сказал он, крестясь. — Здесь самые что ни на есть окаянные
места. Поскорее бы вернуться домой, на мой родной Гудзон.
Анжелика спросила, не знает ли он, что сталось с одним из пассажиров, мэтром
Берном, пропавшим этой бурной ночью.
— Я слыхал, что за неповиновение его заковали в кандалы. Монсеньор
Рескатор недавно спустился в трюм, чтобы его допросить.
Анжелика вернулась к своим спутникам и сообщила им, что их друга не
выбросили за борт.
Пришли матросы, дежурящие на раздаче пищи и принесли неизменный чан кислой
капусты, солонину, а для детей — засахаренные кусочки апельсинов и лимонов.
Пассажиры с шумом расселись по местам. Эти трапезы и послеобеденная прогулка
составляли их главное развлечение. Анжелика тоже получила порцию, которую
вскоре начала с аппетитом уминать Онорина, после того, как разделалась со
своей.
— Мама, а ты не ешь?
— Да будет тебе без конца твердить: мама, мама, — раздраженно
сказала Анжелика. — Раньше этого слова от тебя, бывало, и вовсе не
услышишь.
До ее слуха доносились обрывки разговоров.
— Вы вполне уверены, Ле Галль, что мы не будем проходить Острова
Зеленого мыса?
— Патрон, я за это ручаюсь. Мы на севере, далеко на севере.
— А куда мы попадем при этом курсе?
— Туда, где ловят треску и бьют китов.
— Ура! Мы увидим китов, — крикнул один из мальчиков, хлопая в
ладоши.
— А где причалим?
— Почем знать? Думаю, что в Ньюфаундленде или в Новой Франции.
— В Новой Франции? — вскричала жена булочника. — Но ведь там
мы опять попадем в руки папистов! — И она запричитала:
— Теперь ясно, что этот разбойник решил нас продать!
— Замолчите, дура вы этакая! — решительно вмешалась госпожа
Маниго. — Будь в вашей голове хоть крупица здравого смысла, вы бы
поняли, что даже такой разбойник, как он, не стал бы лезть из кожи вон под
стенами Ла-Рошели, не стал бы рисковать там своим судном и рубить якорный
канат только затем, чтобы потом продать нас на другом берегу океана.
Анжелика посмотрела на госпожу Маниго с удивлением. Супруга судовладельца,
как всегда величественная, восседала на перевернутом деревянном ушате. Это
сиденье, вероятно, было не очень-то удобно для ее пышных телес, однако ела
она серебряной ложкой из великолепной суповой тарелки дельфтского фарфора.
Надо же, значит, она все-таки ухитрилась пронести их под юбками, когда мы
садились на корабль
, — невольно отметила про себя Анжелика.
Однако Маниго тут же вывел ее из этого заблуждения, досадливо сказав:
— Право же, Сара, вы меня удивляете. Стоило капитану потрафить вашим..,
хм, причудам, подарив вам эту тарелку, — и от такого-то пустяка вам
вмиг изменяет здравый смысл. Я привык слышать от вас более логичные
суждения.
— Мои суждения ничуть не глупее ваших. Когда человек умеет верно
определить общественное положение тех, с кем он имеет дело, может сразу же
распознать людей благородных, почтенных и понять, кому следует оказать
внимание в первую очередь, то я не берусь утверждать, что этот человек
непременно достоин доверия, но готова поспорить, что он не дурак!
Затем, уже без прежней твердости в голосе, госпожа Маниго осведомилась:
— А что о нем думаете вы, госпожа Анжелика?
— О ком? — спросила Анжелика, не вполне уловившая суть разговора.
— Да о НЕМ же! — закричали все женщины разом. — О хозяине
Голдсборо
.., об этом пирате в маске.., о Рескаторе. Госпожа Анжелика, вы
ведь его знаете, скажите же нам, кто он?
Анжелика смотрела на них в замешательстве, едва веря своим ушам. Это ей
задают такой вопрос? Ей!.. В тишине послышался тонкий голосок Онорины:
— Я хочу палку! Хочу убить Черного человека!
Маниго пожал плечами и возвел глаза к потолочным балкам, призывая их в
свидетели вопиющей глупости женщин.
— Речь не о том, кто он, а о том, куда он нас везет. Вы можете сказать
нам это, госпожа Анжелика?
— Сегодня утром он еще раз подтвердил мне, что везет нас к островам Вест-
Индии. Северным путем можно доплыть туда так же, как и южным.
— Вот те на! — со вздохом сказал судовладелец. — А что думаешь об этом ты, Ле Галль?
— Что ж, это вполне возможно... Северным путем пользуются редко, но
если у побережья Америки повернуть и пойти вдоль берега к югу, то в конце
концов мы должны оказаться в Карибском море. Возможно, наш капитан
предпочитает этот путь другому, где, по его мнению, чересчур много судов.
Немного погодя к пассажирам явился коротышка боцман и жестами показал, что
все могут выйти на прогулку. Несколько женщин остались, чтобы немного
прибраться. Анжелика вновь погрузилась в свои мысли.
— Почему ты спишь, мама? — спросила Онорина, увидев, что она
закрыла ладонями лицо.
— Ах, оставь меня в покое!
Анжелика уже начала понемногу выходить из оцепенения, хотя у нее по-прежнему
было такое ощущение, будто ее ударили сзади по шее чем-то тяжелым. И тем не
менее она все яснее, все отчетливее осознавала истину. Все произошло совсем
не так, как ей представлялось в мечтах, но ведь произошло! Ее муж, которого
она столько лет оплакивала, — теперь уже не далекая, недосягаемая тень,
не призрак, скитающийся где-то в неведомом и недостижимом уголке земли, нет,
он здесь, он рядом, всего в нескольких шагах от нее! Когда она о нем думала,
то мысленно говорила:
Он
. Она не могла решиться назвать его Жоффреем,
настолько он казался ей непохожим на того, кого она некогда звала этим
именем. Но он уже не был для нее и Рескатором, таинственным незнакомцем,
который отчего-то так ее притягивал.
Она знала одно — он ее больше не любит. Не любит, не любит!
Но почему? Что я такого сделала, что он меня разлюбил? Из-за чего он так во
мне сомневается? Разве я стану попрекать его теми годами, когда в его жизни
не было для меня места? Ведь никто из нас: ни он, ни я, не хотел этой
разлуки. Так почему же не попытаться изгладить ее из памяти, навсегда
забыть? Но, наверное, мужчины рассуждают совсем иначе... Как бы то ни было,
из-за того или из-за другого, из-за Филиппа или из-за короля — он меня
больше не любит!.. Хуже того — я ему безразлична...
Ее обуял страх:
Может быть, я постарела? Да, наверное, причина именно в
этом — должно быть, последние недели как-то сразу меня состарили, ведь перед
нашим бегством из Ла-Рошели я так измоталась от всех этих забот и тревог
.
Она оглядела свои загрубевшие, потрескавшиеся руки, руки служанки, на
которой лежит вся домашняя работа. Есть отчего прийти в ужас высокородному
сеньору-эпикурейцу...
Анжелика никогда не придавала чрезмерного значения своей красоте.
Разумеется, как всякая женщина со вкусом, она о ней заботилась и старалась
ее сберечь, но у нее никогда не было и тени страха, что ее красота может
увянуть. Ей казалось, что этот дар богов, хвалы которому она привыкла
слышать с детства, будет с нею всегда и не иссякнет всю ее жизнь. И только
сейчас она впервые почувствовала, что ее красота не вечна. И ощутила
потребность немедленно убедиться в том, что по-прежнему хороша.
Вне себя от волнения она быстро подошла к своей подруге и спросила:
— Абигель, у вас есть зеркальце?
Зеркальце у Абигель имелось. Только она, эта мудрая дева, числившая опрятный
вид и аккуратно надетый чепчик в ряду добродетелей, догадалась взять с собой
эту необходимейшую вещицу, о которой кокетки в суматохе забыли.
Абигель протянула зеркальце Анжелике, и та жадно вгляделась в свое
отражение.
У меня есть несколько седых волос, это я знаю, но под чепцом он не мог их
увидеть.., разве что в тот вечер, когда я впервые явилась на Голдсборо
..,
но тогда вся голова у меня была мокрая и ничего нельзя было рассмотреть
.
Как далеко было ей сейчас до той непринужденности, с какой она гляделась в
металлическое зеркальце на рассвете, когда еще и не помышляла о том, чтобы
пленить Рескатора.
Она провела пальцем по скулам. Разве ее черты оплыли или огрубели? Нет.
Правда, щеки немного впали, зато свежий воздух, как всегда, разрумянил их.
Разве этим жарким, здоровым румянцем, так выделявшим ее среди других дам, не
восхищались в Версале, разве не завидовала ему госпожа де Монтеспан?
Но как знать, что думает о ней мужчина, который сравнивает ее нынешний облик
с хранящимся в его памяти образом юной девушки?
Ведь за эти годы я столько всего пережила... Что ни говори, а жизнь не
могла не наложить на меня своего отпечатка
.
— Мама, найди мне палку, — требовала Онорина. — Человек в
черной маске — это большой оборотень... Я его убью!
— Замолчи... Абигель, скажите мне откровенно — можно ли еще назвать
меня красивой?
Абигель продолжала спокойно складывать одежду. Своего недоумения она не
выразила ничем, хотя поведение подруги очень ее озадачило. В самом деле —
пропав на целую ночь, так что все могли заподозрить самое худшее, Анжелика
заявила, что с ней ничего не случилось, и к тому же попросила зеркало.
— Вы самая красивая женщина, какую я когда-либо встречала, —
ответила Абигель безразличным тоном, — и вы это отлично знаете.
— Увы, теперь уже не знаю, — вздохнула Анжелика и с унылым видом
опустила зеркальце.
— Достаточно посмотреть, как к вам влечет мужчин — всех, даже тех, кто
не отдает себе в том отчета, — продолжила Абигель. — За что бы они
ни брались, они хотят услышать ваше мнение, ваше согласие.., или хотя бы
увидеть на вашем лице улыбку. Есть среди них и такие, кто желал бы, чтобы вы
принадлежали только им. Взгляд, который вы дарите другим, причиняет им боль.
Перед нашим отплытием из Ла-Рошели мой отец часто говорил, что, взяв вас с
собой, мы подвергнем наши души ужасной опасности... Он уговаривал мэтра
Берна жениться на вас до того, как мы пустимся в плавание, чтобы из-за вас
не возникали споры...
Анжелика слушала эти откровения вполуха, хотя в другое время они бы ее
взволновали. Она снова взяла маленькое, скромное зеркальце и сосредоточенно
в него смотрелась.
— Надо бы сделать припарки из лепестков амариллиса, чтобы улучшить цвет
лица... — сказала она. — Но, к несчастью, я оставила все мои травы в
Ла-Рошели...
— Я его убью, — упрямо бубнила Онорина.
Когда пассажиры вернулись с прогулки, с ними был и мэтр Берн. Двое матросов,
поддерживавших его, довели раненого до его ложа. Он выглядел слабым, но дух
его не был сломлен — скорее наоборот. Глаза Габриэля Берна метали молнии.
— Этот человек — сам дьявол, — объявил он окружившим его
спутникам, когда матросы ушли. — Он обращался со мною самым
бессовестным образом. Он меня пытал...
— Пытал?.. Раненого?! Вот подлец! — раздавались отовсюду
возмущенные возгласы.
— Вы говорите о Рескаторе? — спросила госпожа Маниго.
— А о ком же еще? — Берн был вне себя. — В жизни не встречал
другого такого мерзавца. Я был закован по рукам и ногам, а он пришел и начал
терзать меня, поджаривать на медленном огне...
— Неужели он действительно вас пытал? — спросила Анжелика, подойдя
к нему с расширенными от ужаса глазами.
Мысль о том, что Жоффрей стал способен на такую немыслимую жестокость,
повергла ее в отчаяние.
— Неужели он действительно вас пытал?
— Морально, хочу я сказать! Ах, да отойдите же вы все, не смотрите на
меня так!
— У него опять лихорадка, — прошептала Абигель. — Надо
сделать ему перевязку.
— Меня уже перевязали. Этот старый берберийский врач опять приходил ко
мне со всеми своими снадобьями. Потом с меня сняли цепи и вывели на
палубу... Никто не сумел бы лучше позаботиться о теле и хуже растоптать
душу... Ох, да не трогайте вы меня! — Он закрыл глаза, чтобы больше не
видеть Анжелику. — И оставьте меня все в покое. Я хочу спать.
Его друзья отошли. Одна Анжелика осталась сидеть у его изголовья. Она
чувствовала себя виноватой в том, что ему сделалось хуже. Во-первых, ее
невольное отсутствие толкнуло его на действия, которые могли дорого ему
стоить. Еще не оправившись от ран, которые теперь снова начали кровоточить,
он вынужден был провести многие часы в таком сыром, нездоровом месте, как
нижний трюм, и наконец Рескатор — ее муж — кажется, совсем его доконал. О
чем могли они говорить, эти двое столь непохожих друг на друга мужчин? Берн
не заслужил, чтобы его мучили, подумала с внезапной нежностью Анжелика. Он
приютил ее, стал ей другом и советчиком, он очень тактично и ненавязчиво ее
оберегал, и в его доме она наконец смогла отдохнуть, обрела покой. Он —
человек справедливый и прямой, человек большой моральной силы. Это из-за
нее, Анжелики, суровое достоинство, за которым он скрывал свою природную
горячность, вдруг рухнуло, словно подмытая морем дамба. Из-за нее он пошел
на убийство...
Отдавшись воспоминаниям, она не заметила, что Габриэль Берн открыл глаза. Он
смотрел на нее, как на некое сказочное видение, недоумевая, как случилось,
что за столь короткий срок эта женщина смогла безраздельно завладеть всеми
его помыслами. До такой степени, что ему стали безразличны и собственная его
судьба, и куда они плывут, и доплывут ли туда когда-нибудь. Теперь он желал
только одного — вырвать Анжелику из-под дьявольского влияния другого.
Она захватила все его существо. Осознавая, что отныне в нем уже нет места
ничему из того, что наполняло душу до сих пор: его торговле, любви к родному
городу, преданности своей вере — он со страхом открывал для себя дотоле
неизведанные пути страсти.
Внутренний голос твердил ему:
С этим нелегко смириться... Склониться перед
женщиной... Отметить ее печатью плоти...
В висках у него стучало...
Наверное, только это и остается, — говорил
он себе, — чтобы освободиться от наваждения и привязать ее к себе
.
Его жгли низменные страсти, разбуженные речами Рескатора. Ему хотелось
затащить Анжелику в какой-нибудь темный угол и силой овладеть ею — не
столько из любви, сколько из мести — за ту власть, которую она приобрела над
ним.
Ибо сейчас уже слишком поздно мечтать о том, чтобы ступить на берега
сладострастия. В том, что касается плотских утех, ему, Берну, уже никогда не
достичь веселой и беспечной непринужденности его соперника...
Мы все время помним о бремени греха, — подумал он, чувствуя, что над
ним тяготеет какое-то проклятие. — Вот почему я никогда не смогу
освободиться. А он свободен... И она тоже...
— Вы сейчас смотрите на меня как на врага, — прошептала
Анжелика. — Что случилось? Что он вам сказал, что вы вдруг так
изменились, мэтр Берн?
Ларошельский торговец глубоко вздохнул.
— Действительно, я сам не свой, госпожа Анжелика... Нам нужно
пожениться.., и скорее.., как можно скорее!
И, прежде чем она успела ответить, он окликнул пастора Бокера:
— Пастор! Подойдите к нам. Послушайте... Необходимо освятить наш брак —
немедленно!
— А ты не мог бы потерпеть, мой мальчик, по крайней мере до тех пор,
когда ты поправишься? — спросил старый пастор, стараясь умерить его
пыл.
— Нет, я не успокоюсь, покуда дело не будет сделано.
— Куда бы мы ни плыли, церемония должна быть законной. Я могу
благословить вас именем Господа, но власть мирскую здесь может представлять
только один человек — капитан. Нужно испросить у него разрешения сделать
запись о вашем браке в судовом журнале и получить соответствующее
свидетельство.
— Он даст разрешение! — свирепо бросил Берн. — Он дал мне
понять, что не станет мешать нашему союзу.
— Это невозможно! — крикнула Анжелика. — Как он мог хоть на
секунду допустить этот лицемерный фарс? Да тут можно просто лишиться
рассудка! Он же прекрасно знает, что я не могу выйти за вас замуж... Не могу
и не хочу!
Она быстро отошла, боясь, как бы у нее прямо перед ними не началась
истерика.
— Лицемерный фарс, — с горечью произнес Берн. — Вот видите,
пастор, до чего она дошла. Подумать только — мы стали добычей этого гнусного
колдуна и пирата. На этой посудине мы все в его власти... И нет никакого
выхода — крутом только море.., и ни единого корабля. Как бы вам это
объяснить, пастор? Этот человек стал одновременно и моим искусителем, и моей
совестью. Казалось, он подталкивал меня к дурному и в то же время открыл мне
все то дурное, что таилось во мне самом, и о чем я совсем не подозревал. Он
сказал мне:
Если бы, прежде чем возненавидеть меня, вы дали себе труд
подумать...
А я и сам не знал, что ненавижу его. Ведь прежде я никогда не
испытывал ненависти ни к кому — даже к нашим гонителям. Разве не был я до
сего дня праведным человеком, пастор? А теперь я уже не знаю, праведен я или
нет...
Глава 13
Анжелика проснулась, чувствуя себя так, словно начала оправляться от тяжелой
болезни. Ей все еще было немного нехорошо, однако уже гораздо легче. Ей
приснилось, как в утро их отплытия из Ла-Рошели он на берегу сжимает ее в
объятиях, смеясь и крича:
Наконец-то вы! И, конечно же, самая последняя!
Сумасшедшая женщина!
Она какое-то время лежала неподвижно, прислушиваясь к
затихающим отзвукам этого прекрасного сна. Но ведь все это, кажется,
произошло с нею взаправду?
Она напрягла память, чтобы вновь пережить тот мимолетный миг. Ведь обнимая
ее там, под Ла-Рошельго, он обращался к ней не как к чужой, а как к своей
жене. И в Кандии тоже, когда его пристальные глаза в прорезях маски смотрели
на нее, будто стараясь ободрить, он защищал именно ее, свою жену. Именно ее
пришел он тогда спасти, ее хотел вырвать из цепких когтей торговцев
женщинами, потому что знал, кто она.
Стало быть, тогда он не презирал ее, как сейчас, несмотря на всю свою злость
из-за ее действительных или воображаемых измен.
Но тогда я была красива!
— подумала она.
Да, но ведь он обнял ее и на берегу под Ла-Рошелью! С тех пор прошла всего
неделя, а кажется, что прежний мир рассыпался в прах, причем особенно
стремительно — между сегодняшним утром, когда он снял маску, и наступающим
вечером.
Ибо солнце уже садилось. Анжелика проспала всего несколько часов. Открытая
дверь в дальнем конце батареи походила на четырехугольник из раскаленной
меди. Пассажиры собрались на палубе для вечерней молитвы.
Анжелика встала, чувствуя ломоту во всем теле, точно ее избили.
Нет, я с этим не смирюсь! Нам нужно поговорить
.
Она разгладила свое убогое платье и долго рассматривала темную грубую ткань.
Хотя чудесный сон и воспоминания о его пылких объятиях на берегу несколько
успокоили ее, страх не отступал. Слишком много загадочного оставалось в
человеке, к которому она хотела приблизиться, слишком много такого, чего она
не знала и не могла понять.
Она боялась его...
Он очень изменился! Нехорошо так думать, но.., я бы предпочла, чтобы он
остался хромым. Во-первых, тогда я бы сразу узнала его еще в Кандии, и он не
смог бы поставить мне в укор, что я, дескать, лишена женского чутья и даже
бессердечна, не смог бы меня этим попрекать. Как будто было так легко узнать
его под этой маской... Я женщина, а не полицейская ищейка.., вроде
Сорбонны
.
Она нервно рассмеялась над этим нелепым сравнением. Потом ее снова охватила
печаль. Из его упреков больнее всего ранили ее те, которые касались ее
сыновей.
Мое сердце каждый день обливается кровью из-за их утраты, а он смеет
обвинять меня в равнодушии! Выходит, он совсем плохо меня знал. И в сущности
никогда не любил...
У нее усилилась мигрень, казалось, что ноет каждый нерв. Она цеплялась за
воспоминания об их встрече на берегу и о том первом вечере на
Голдсборо
,
когда он приподнял рукой ее подбородок и сказал, как мог сказать один только
он:
Вот что бывает, когда гоняешься по ландам за пиратами
. Тогда она тоже
должна была бы его узнать. Ведь в этом был весь он, несмотря на маску и
изменившийся голос.
Почему я была такой слепой, такой дурой? Правда, тогда я не могла думать ни
о чем, кроме одного: что завтра нас всех арестуют и нам во что бы то ни
стало надо бежать
.
И тут же ей пришла в голову другая мысль, до того неожиданная, что она даже
вздрогнула:
А что он, собственно, делал в окрестностях Ла-Рошели? Может быть, он знал,
что я там? Только ли случай привел его в ту укромную бухту?
И она снова решительно сказала себе:
Мне совершенно необходимо увидеть его
и поговорить. Даже если я покажусь ему навязчивой. Нельзя оставить все как
есть, не то я сойду с ума
.
Она прошла между пушками и остановилась перед мэтром Берном. Он спал. Его
вид вызывал у нее двойственное чувство. Ей хотелось, чтобы он не существовал
вовсе, и в то же время она злилась на Жоффрея де Пейрака за дурное обращение
с человеком, вся вина которого состояла в том, что он был ее, Анжелики,
другом и хотел на ней жениться.
Может быть, господин де Пейрак воображает, что все эти годы, когда его и
след простыл, я должна была полагаться только на него?
Надо чтобы он узнал, сколько она всего вытерпела за годы их разлуки, и что
она вышла замуж за Филиппа и добилась места при дворе по большей части ради
того, чтобы спасти своих сыновей от уготованной им жалкой участи. Да, она
пойдет к нему и скажет все, что накопилось у нее на сердце.
На верхней палубе, этой
главной улице
корабля, зажатой между ютом, баком,
фальшбортом и различными мостками, уже сгущались сумерки. Сбившиеся в кучу,
словно стадо овец, протестанты в своих темных одеждах почти сливались с
окружающим мраком. Слышалось только, как они бормочут молитвы. Но, посмотрев
вверх, на балкон апартаментов капитана, где все оконные стекла, словно
рубины, сияли алым, Анжелика увидела его, и сердце ее учащенно забилось. Он
стоял, освещенный последними лучами заходящего солнца, в черной маске,
непроницаемый, загадочный, но это был он, и безумная радость, которую она
должна была испытать еще утром, нахлынула на Анжелику, разом сметая на своем
пути все ожесточение и обиды.
Она взлетела по первому попавшемуся трапу и побежала по узкому мостику на
ют, не обращая внимания на окатывающие ее водяные брызги. На этот раз ее не
остановит ни насмешливый взгляд, ни произнесенная ледяным тоном фраза. Он
должен ее выслушать!..
Однако, когда она поднялась на балкон, все ее замыслы рухнули при виде
открывшейся ее взору сцены. Радость исчезла — остался только страх.
Ибо между нею и ее мужем, как и нынче утром, стояла Онорина, словно нарочно
пакостящий зловредный гном.
Кажущаяся еще более крохотной у ног высокого Рескатора, девочка с вызовом
подняла к нему сердито сморщенное, круглое личико, упрямо засунув сжатые
кулачки в карманы своего фартучка. Анжелике пришлось схватиться за перила,
чтобы не упасть.
— Что ты здесь делаешь? — почти беззвучно спросила она.
Услышав ее голос, Рескатор обернулся. Все-таки, когда его лицо скрывала
маска, ей было трудно назвать его иначе и до конца поверить, что перед нею и
впрямь Жоффрей...
— Вы явились очень кстати, — сказал он. — Я как раз размышлял
над весьма тревожащей наследственностью этой юной особы. Представьте себе —
она только что украла у меня драгоценных камений на две тысячи ливров.
— Украла? — повторила потрясенная Анжелика.
— Войдя к себе, я увидел, как она с увлечением роется в ларце, который
я открыл для вас сегодня утром и который она, по-видимому, приметила во
время своего первого визита. Застигнутая на месте преступления,
очаровательная барышня не выказала ни малейшего раскаяния и без обиняков
дала мне понять, что не вернет мне моего имущества.
К несчастью, доведенная до крайности волнениями этого дня, Анжелика не
смогла отнестись к случившемуся как к пустяку. Оскорбленная за себя и за
Онорину, она бросилась к девочке, чтобы отобрать у нее украденное. Пытаясь
разжать ручки дочери, она мысленно проклинала жизнь с ее тупой прозой. Ведь
она пришла к своему возлюбленному, а вынуждена бороться с этой несносной
девчонкой, нежеланной, произведенной на свет против ее воли, — и эта
девчонк
...Закладка в соц.сетях
