Жанр: Любовные романы
Анжелика и ее любовь
...ть вам:
Добро пожаловать
на мой корабль!
Я сожалею, что не могу предоставить вам больше удобств.
Увы, ваше появление было для нас неожиданностью. И все же я надеюсь, что это
путешествие не покажется вам слишком неприятным. Засим, сударыни, я желаю
вам доброй ночи.
Даже Сара Маниго, привыкшая принимать соседей в роскошных гостиных своего
особняка, не нашлась, что ответить на это великосветское приветствие.
Необычная внешность того, кто его произнес, странный тембр его голоса,
казалось, придающий словам оттенок насмешки и угрозы, повергли женщин в
оцепенение. Они смотрели на корсара с ужасом. И когда Рескатор, поклонившись
дамам еще пару раз, прошел между ними и в сопровождении похожего на белый
призрак араба направился к выходу, кто-то из детей вдруг завизжал от страха
и уткнулся лицом в широкую юбку матери.
И тогда робкая Абигель, собрав все свое мужество, отважилась заговорить.
Сдавленным от волнения голосом она сказала:
— Мы признательны вам, монсеньор, за добрые пожелания и еще больше — за
то, что сегодня вы спасли нам жизнь. Отныне мы будем ежегодно благословлять
этот день.
Рескатор обернулся. Из сумрака, совсем было его поглотившего, вновь возникла
его темная странная фигура. Он подошел к побледневшей Абигель, оглядел ее,
коснулся рукой ее щеки и мягким, но властным движением повернул ее лицо к
резкому свету ближайшего к ним фонаря.
Он улыбался, пристально всматриваясь в это прелестное лицо фламандской
мадонны, в большие, светлые умные глаза, расширившиеся сейчас от удивления и
растерянности. Наконец он сказал:
— Несомненно, приток стольких красивых девушек как нельзя лучше
скажется на населении Американских островов. Но сумеет ли Новый Свет по
достоинству оценить то богатство чувств, которое вы ему несете, моя милая? Я
надеюсь, что сумеет.А до тех пор спите спокойно и перестаньте терзать свое
сердце из-за этого раненого...
И жестом, в котором сквозило легкое презрение, он указал на мэтра Габриэля
Берна.
— Я ручаюсь вам, что он вне опасности и вас не постигнет горе его
потерять.
Рескатор уже вышел, и соленый морской ветер захлопнул за ним дверь, а
свидетели этой сцены все никак не могли опомниться.
— По-моему, — мрачно сказал мэтр часовщик, — этот пират — сам
сатана.
— Как вы посмели заговорить с ним, Абигель? — задыхаясь,
проговорил пастор Бокер. — Привлечь к себе внимание человека такого
сорта весьма опасно, дочь моя!
— А этот его намек на население островов, чью породу якобы улучшат..,
какая непристойность! — возмутился бумажный фабрикант Мерсело, глядя на
свою дочь Бертиль и надеясь, что она ничего не поняла.
Абигель прижала руки к горящим щекам. За всю ее жизнь добродетельной девы,
даже не подозревающей, что она красива, ни один мужчина не осмелился повести
себя с нею так вольно.
— Я.., я подумала, что мы должны поблагодарить его, — пролепетала
она. — Каков бы он ни был, он все же рисковал свои судном, своей
жизнью, своими людьми.., ради нас...
Ее смятенный взгляд метался между темным концом пушечной палубы, в котором
скрылся Рескатор, и распростертым на полу мэтром Берном.
— Но почему он так сказал? — вскричала она. — Почему он так
сказал?
Уронив лицо в ладони, она истерически разрыдалась. Шатаясь, ничего не видя
от слез, она оттолкнула столпившихся вокруг нее единоверцев, бросилась в
угол, и, прижавшись к лафету пушки, продолжала все так же безутешно плакать.
Этот внезапный срыв всегда такой спокойной Абигель стал для женщин сигналом
к всеобщим стенаниям. Все горе, которое они так долго сдерживали, разом
прорвалось наружу. Ужас, пережитый ими во время бегства через ланды и
посадки на корабль подточил их самообладание. Как это часто бывает, когда
опасность уже позади, женщины пытались успокоиться, выплескивая свое
напряжение в криках и слезах. Молодая дочь Маниго, Женни, которая была
беременна, билась головой о переборку и твердила:
— Я хочу вернуться в Ла-Рошель... Мой ребенок умрет...
Муж не знал, как ее успокоить. Маниго вмешался — решительно, но снисходя к
женской слабости.
— Ну, ну, женщины, возьмите себя в руки. Сатана он или нет, но этот
человек прав: все мы устали и нам пора спать... Перестаньте кричать. Я вас
предупреждаю, что той из вас, которая замолчит последней, я плесну в лицо
ковш морской воды.
Все мигом умолкли.
— А теперь помолимся, — сказал пастор Бокер. — Слабые
смертные, мы до сих пор только и делали, что сетовали, и даже не подумали
возблагодарить Господа за то, что он нас спас.
Глава 2
Воспользовавшись всеобщей сумятицей, Анжелика незаметно выбралась наружу.
Поднявшись на верхнюю палубу по короткому трапу, она остановилась, держась
за поручни. Ночь была холодная, сырая, но Анжелика и не думала мерзнуть — ее
достаточно согревали возмущение и ярость.
Фонарям, укрепленным на мачтах и фальшборте, было не под силу разогнать
кромешный мрак. Однако за основанием грот-мачты Анжелика различила
освещенные изнутри красные витражи в апартаментах Рескатора. Уверенным шагом
— ибо ей невольно вспомнился навык хождения по качающейся палубе,
приобретенный в Средиземном море, — она направилась в ту сторону.
По пути она столкнулась с каким-то невидимым в темноте существом и едва не
закричала от испуга, почувствовав, как что-то обжигающе горячее стиснуло ее
запястье. Она осознала, что это рука мужчины, а когда попыталась разжать ее,
оцарапалась об острые грани бриллианта в его перстне.
— Куда это вы так бежите, госпожа Анжелика? — спросил голос
Рескатора. — И зачем отбиваетесь от своей судьбы?
До чего же это злит — всегда разговаривать с маской! Он играл своим кожаным
лицом, как демон. Анжелика почти не видела его в этой темени и когда подняла
глаза на звук его голоса, у нее появилось ощущение, что она обращается к
ночи.
— Так куда же вы направлялись? Ужели мне выпадет неслыханное счастье
узнать, что вы шли на ют, желая найти там меня?
— Вот именно! — вскричала разъяренная Анжелика. — Потому что
я хотела вас предупредить, что не потерплю, чтобы вы намекали на мое прошлое
в присутствии моих спутников. Я вам запрещаю, слышите — запрещаю говорить
им, что я была рабыней на Средиземном море, что вы купили меня в Кандии, что
я состояла в гареме Мулея Исмаила, и вообще что бы то ни было, что касается
меня. Как вы посмели сказать им об этом? Какая неучтивость по отношению к
женщине!
— С одними женщинами хочется быть учтивым, с другими — нет.
— Оскорблять меня я вам тоже запрещаю! Вы мужлан, начисто лишенный галантности... Пошлый пират.
Бросая ему это последнее оскорбление, она постаралась вложить в него как
можно больше презрения. Она уже отказалась от попыток высвободиться, потому
что Рескатор теперь сжимал оба ее запястья. Руки у него были горячие, как у
человека здорового, привыкшего находиться на открытом воздухе в любую
непогоду: и в жару, и в стужу, и это тепло передавалось ей, дрожащей от
тревоги и злости.
Прикосновение его рук, поначалу так раздражавшее ее, теперь действовало на
нее благотворно. Но она была не в состоянии осознать это. Рескатор казался
ей каким-то мерзким существом, и в эту минуту ей очень хотелось его
изничтожить.
— Вы не потерпите.., вы мне запрещаете, — повторил он за
ней. — Честное слово, вы совершенно потеряли голову, маленькая мегера.
Вы забываете, что на этом судне я — единственный хозяин и могу приказать вас
повесить, бросить за борт или отдать на потеху моему экипажу, если мне так
заблагорассудится. Таким же тоном вы, вероятно, говорили и с моим добрым
другом д'Эскренвилем? Стало быть, его крутое обращение не излечило вас от
безрассудной страсти к спорам с пиратами?
При упоминании о д'Эскренвиле в памяти Анжелики ожили образы минувшего. Еще
вчера она начала терзаться, раздираемая между воспоминаниями о своих прошлых
похождениях и сознанием того, что теперь она стала другой. И она
чувствовала, что именно здесь, на этом корабле, рядом с человеком, который
называл себя Рескатором, сольются, словно реки, все ее прежние жизни, такие
многочисленные и разнообразные.
Ох, хоть бы он меня отпустил, — мысленно умоляла она, — не то я
стану его рабыней, его игрушкой. Он отнимает у меня силы. Почему?
— Вам кажется, что вы все еще при дворе Короля-Солнце, госпожа дю Плесси-
Белльер? — тихо спросил Рескатор. — И потому вы так надменны?
Берегитесь, здесь ваш августейший любовник уже не сможет вас защитить...
Она вдруг капитулировала, явив ту не лишенную кокетства, но вместе с тем и
искренности гибкость, которая прежде не раз обезоруживала ее разъяренных
противников.
— Простите мне мои необдуманные слова, монсеньор Рескатор. Я совсем
потеряла голову. Но все дело в том, что у меня нет ничего, кроме уважения
моих спутников. Какая вам польза от того, что вы разлучите меня с моими
последними друзьями?..
— Значит вы до того стыдитесь своего прошлого, что дрожите при одной
мысли о том, что ваши друзья о нем узнают?
Она ответила сразу, не раздумывая, и слова слетали с ее губ так легко,
словно только и ждали этой минуты:
— Какой человек, достойный этого звания, многое переживший и достигший
середины своей жизни, не найдет в ней нескольких постыдных страниц, которые
он предпочел бы скрыть?
— Ну вот, от ярости вы перескочили к чистой философии.
Как удивительно, — подумала Анжелика. — Этот человек опять
кажется мне до странности близким. Почему?
— Вы должны понять, — сказала она, словно разговаривая с
другом, — что образ мыслей этих гугенотов очень далек от нашего. Они
совсем не похожи на вас или на ваших людей. Вы ужасно шокировали бедняжку
Абигель, заговорив с ней так вольно, и если бы мои друзья узнали, что мне,
пусть даже вопреки своей воле, пришлось вести на Востоке столь постыдную
жизнь...
И вдруг случилось то, чего она уже какое-то время неосознанно желала.
Он притянул ее к себе и стиснул так, что у нее захватило дух. Держа ее в
объятиях, он заставил ее сделать несколько шагов, и она почувствовала, что
уперлась спиной в фальшборт. Корабль качнуло, и в лицо Анжелики плеснула
волна. Она увидела под собой белые барашки пены. Слабые лучи луны, временами
пробивающиеся сквозь толщу облаков, бросали на море тусклые серебристые
блики.
— Неужели? — сказал вдруг Рескатор. — Так ли уж велика
разница между этими гугенотами и матросами моего экипажа? Между этим
почтенным, убеленным сединами пастором, которого я сегодня мельком видел, и
мною, жестоким пиратом всех морей мира?.. Между скромной и целомудренной
Абигель и такой ужасной грешницей, как вы? Да где же эта великая разница,
моя дорогая? В чем она состоит?.. Посмотрите вокруг!
Новая волна, ударившись о борт, снова бросила в лицо Анжелики холодные
брызги, и, напуганная темной бездной, над которой Рескатор заставил ее
склониться, перегнув ее тело назад, она судорожно вцепилась в его бархатный
камзол.
— Нет, — сказал он, — мы ничем не отличаемся друг от друга.
Мы просто горстка людей, оказавшихся на одном корабле посреди океана.., со
своими страстями, сожалениями.., и надеждами!
Он говорил, и его шевелящиеся губы были в опасной близости от ее губ. Пока
он не касался ее, она еще могла ему противиться. Но теперь, почувствовав
себя в его власти, растерялась. Она не понимала, что за странное волнение
томит ее. Она так давно не ощущала ничего подобного... Она говорила себе:
Это страх
, но то был не страх, а желание. Мысль о том, что он пользуется
своей магической силой, чтобы подчинить ее и впутать в немыслимую ситуацию,
из которой она уже не найдет выхода, заставила ее насторожиться и подавить в
себе странное чувство.
Если мы уже сегодня докатились до таких дел, —
подумала она, — то еще до конца плавания все рехнемся и поубиваем друг
друга
.
И она так резко отвернула лицо, что губы Рескатора лишь слегка коснулись ее
виска. Она почувствовала прикосновение его жесткой кожаной маски и,
вырвавшись из этих тягостных для нее объятий, шагнула в сторону, ощупью ища
опору.
Из темноты опять послышался его насмешливый голос:
— Почему вы убегаете? Я намеревался всего-навсего пригласить вас
отужинать со мной. Если вы лакомка, то получите истинное наслаждение — ведь
у меня превосходный повар.
— Да как вы смеете предлагать мне такое? — возмутилась
Анжелика, — Послушать вас, так подумаешь, будто мы находимся в
окрестностях Пале-Рояля! Мой долг — разделять участь моих друзей. К тому же
мэтр Берн ранен.
— Мэтр Берн? Это тот раненый, над которым вы склонялись с такой нежной
заботой?
— Он мой лучший друг. То, что он сделал для меня и для моей дочери...
— Что ж, прекрасно, как вам будет угодно. Я согласен отсрочить уплату
ваших долгов, но вы не правы, предпочитая ваш сырой твиндек моим
апартаментам, ведь вы, по-моему, мерзлячка. Кстати, куда вы дели тот плащ,
который я одолжил вам прошлой ночью?
— Не помню, — сказала Анжелика, чувствуя себя так, словно он
уличил ее в чем-то неблаговидном.
Она провела рукой по лбу, силясь вспомнить. Должно быть, она просто забыла
про этот плащ, когда закуталась в другой, тот, который дала ей Абигель.
— Я.., я, кажется, забыла его дома, — сказала она.
И внезапно Анжелика как наяву увидела дом в Ла-Рошели с его погасшим очагом.
Она явственно видела красивую мебель, блестящую медную посуду в кухне,
сумрачные комнаты, где со стен, будто ясные, круглые глаза, неусыпно глядели
дорогие венецианские зеркала; видела висящие вдоль лестницы гобелены и
пристально смотрящих на нее с портретов давно почивших корсаров и торговцев
Ла-Рошели.
Тоска по этому прибежищу, где она хозяйничала всего лишь на правах
служанки, — вот все, что уносила она из Старого Света! Эта мирная
картина заслонила в ее памяти и сверкающие огни Версаля, и ее жестокую войну
против короля, и даже ту скорбь, которую вызывали в душе мысли о черных
руинах замка Плесси в сердце ее родной провинции Пуату, дотла разоренной и
на долгие годы проклятой.
Монтелу она уже давно не вспоминала. Владения барона Армана перешли к ее
брату Дени, в замке Монтелу рождались его дети. Теперь пришел их черед
подстерегать в коридорах призрак Старой дамы с протянутыми руками и силой
воображения создавать из своей аристократической нищеты волшебное,
восхитительное детство.
Анжелика уже давно чувствовала, что больше не принадлежит ни Монтелу, ни
Пуату. И когда она спускалась на нижнюю палубу, ее преследовало лишь одно
воспоминание: мэтр Габриэль, прежде чем взять Лорье за руку и навсегда уйти,
дробит кочергой последние головешки в очаге своего дома.
Сейчас перед мысленным взором изгнанников-гугенотов, наверное, стоят их
прекрасные дома в Ла-Рошели, покинутые, лишившиеся своей души, хотя их
фасады все так же озаряет свет ясного неба Ониса. Дома ждут, но окна их
закрыты, как мертвые глаза, и только шелест пальм во дворах и испанской
сирени у стен напоминает о недавно согревавшей их жизни.
На нижней палубе было темно и холодно. Один фонарь из трех погасили, чтобы
изнемогающие от усталости дети смогли заснуть. Отовсюду слышались шепот и
невнятное бормотание. Кто-то из мужчин успокаивал жену:
Вот увидишь..,
увидишь! Когда мы приплывем на острова, все образуется
.
Госпожа Каррер трясла своего мужа-адвоката за плечо и говорила:
— На островах у вас все равно будет так же мало клиентов, как и в Ла-
Рошели, стало быть, мы ничего не потеряем.
Анжелика подошла к кругу света, в котором подле раненого бодрствовали Маниго
и пастор. Мэтр Габриэль выглядел посвежевшим и спокойно спал. Мужчины
коротко рассказали, что приходил арабский врач с помощником. Они перевязали
мэтра Берна и заставили его выпить какую-то микстуру, от которой ему очень
полегчало.
Анжелика не предложила гугенотам сменить их у ложа Берна. Она чувствовала
потребность в уединении и отдыхе, и не потому, что так уж устала, а потому,
что в голове у нее царил полный сумбур. Ей никак не удавалось обрести свою
былую уверенность и понять, что же с нею происходит, впрочем, здесь,
вероятно, сказались также темнота и бортовая качка.
Завтра будет светло. И я наконец все пойму
.
Она пошла искать Онорину, но сделала это почти машинально — такая путаница
была у нее в мыслях. По дороге кто-то схватил ее за юбку. Это была Северина.
Девочка показала ей на своих спящих младших братишек.
— Я уложила их спать, — с гордостью сказала она.
Она укрыла мальчиков их плащами и обложила им ножки невесть где раздобытой
соломой. Да, Северина была настоящей женщиной. В повседневной жизни дочь
Габриэля Берна была очень ранима, но когда приходил час испытаний,
обнаруживала твердость духа и умела все взять в свои руки. Анжелика обняла
ее как младшую подругу.
— Дорогая моя, — сказала она, — мы даже не смогли спокойно
посидеть и поговорить с тех пор, как я привезла тебя обратно домой с острова
Сен-Мартен-де-Ре от твоей тетушки.
— Ах, все взрослые стали такие странные, будто с ума посходили, —
вздохнула девочка. — А ведь как раз сейчас мы должны были бы
успокоиться. Я все время помню, и Мартиал тоже, что теперь мы избавились от
монастыря и иезуитов.
Сказав это, она тут же спохватилась и быстро добавила, словно укоряя себя за
легкомыслие:
— Правда, отец ранен, но знаете, мне кажется, это все-таки не так
страшно, как если бы его посадили в тюрьму, а меня с братьями навсегда с ним
разлучили... И потом, врач в длинной одежде сказал, что завтра ему уже
станет лучше... Госпожа Анжелика, я попробовала уложить и Онорину, но она
говорит, что ни за что не ляжет без своей шкатулки с сокровищами.
У матерей совершенно особый взгляд на вещи. Анжелика забыла взять с собой
шкатулку с
сокровищами
Онорины, и из всех бед, обрушившихся на них за
последние несколько часов, потеря игрушек дочери показалась ей самой тяжкой
и непоправимой. Она была в отчаянии. Онорина спряталась за пушкой и стояла
там в этот поздний час с открытыми глазками, точно маленький лесной совенок.
— Хочу мою шкатулку с сокровищами!
Анжелика еще не решила, как ей поступить: постараться уговорить дочку или
просто употребить свою материнскую власть — когда вдруг увидела съежившуюся
на лафете пушки фигуру и узнала в ней Абигель. Так вот подле кого спряталась
ее малышка!
— Абигель?.. Это вы?.. Но почему вы здесь, почему не спите?
При виде скорчившейся, совершенно упавшей духом Абигель, прежде такой
сдержанной и исполненной достоинства, Анжелике стало почти неловко.
— Что с вами? Вы заболели?
— О, мне так стыдно, — глухо ответила Абигель.
— Но отчего?
Абигель не дура и не ханжа. Не станет же она терзаться из-за того, что Рескатор погладил ее по щеке?
Анжелика заставила ее выпрямиться и посмотрела ей в глаза.
— Что с вами такое? Я не понимаю.
— Но его слова — ведь это ужасно!
— Какие слова?
Анжелика попыталась припомнить ту сцену. Если манера, в которой Рескатор
повел себя с Абигель, и показалась ей дерзкой и неуместной — правда, для
него такая манера была обычной — то в его словах она не усмотрела ничего
шокирующего.
— Вы не поняли? — пробормотала молодая гугенотка. — Правда,
не поняли?
Волнение сделало ее моложе, и со своими пылающими щеками и припухшими от
слез глазами она была поистине красива — сейчас это было бы очевидно любому.
Однако единственным, кто смог оценить ее красоту с первого взгляда, был этот
проклятый Рескатор. Анжелика вспомнила, что он только что обнимал ее саму, а
она и не подумала испугаться. Со всеми — и особенно с женщинами — он
обращается так, будто он государь, а они его подданные.
При этой мысли она невольно возмутилась:
— Абигель, не придавайте значения поведению хозяина этого судна. Вы
просто никогда не имели дела с мужчинами такого рода. Но даже среди
авантюристов, с которыми мне приходилось встречаться, он самый.., самый...
Подходящее слово все не находилось.
— Самый невозможный, — заключила она. — Но когда нам грозил
неминуемый арест и тюрьма, у меня не было иного выхода, как обратиться к
нему. Из всех, кого я знала, только этот стоящий вне закона разбойник был
способен спасти нас от ужасной участи. Теперь мы в его власти. Нам придется
жить бок о бок и с ним и с его командой и стараться ни в коем случае не
озлоблять их. Во время моих скитаний по Средиземному морю — к чему теперь
это отрицать, раз уж он взял на себя труд так негалантно просветить вас на
сей счет — я повстречалась с ним всего один раз, но слава у него была очень
громкая. Этот пират не признает ни веры, ни закона, но мне кажется, он не
лишен чести.
— О, по-моему, он совсем не страшный, — покачивая головой,
прошептала Абигель.
Она уже почти успокоилась и, подняв глаза, устремила на Анжелику свой прежний взгляд, ясный и умный.
— Мы каждый день соприкасаемся со множеством людей, и сколько же в них
сокрыто тайн! — задумчиво проговорила она. — Знаете, Анжелика,
теперь, когда завеса, за которой вы так ревниво оберегали ваше прошлое,
немного приподнялась, мне кажется, что вы стали мне еще ближе, но в то же
время и отдалились от меня. Сможем ли мы понимать друг друга, как прежде?
— Я думаю, да, Абигель, милая, милая моя Абигель. Если вы этого хотите,
мы всегда будем друзьями.
— Я желаю этого всей душой. Ах, Анжелика, если там, куда мы держим
путь, ненависть и узость ума окажутся в нас сильнее, чем любовь, то мы не
сможем выжить, мы все погибнем.
А ведь она высказала сейчас ту же самую мысль, что и Рескатор, —
подумала Анжелика. — Кажется, он сказал это так: Отныне мы просто
горстка людей, оказавшихся на одном корабле посреди океана.., со своими
страстями, сожалениями.., и надеждами
.
— Это так странно, Анжелика, — едва слышно продолжала
Абигель, — вдруг открыть иные измерения жизни. Как будто отдернули
театральный занавес, а за ним — новая декорация, и, глядя на нее, видишь,
как расширяется до бесконечности то, что мы уже считали бесспорным,
неизменным... И то, что так неожиданно произошло со мной сегодня... Я буду
помнить этот день до самой смерти. И не столько из-за пережитых нами
опасностей, сколько из-за того, что мне открылось... Наверное, мне нужно
было это узнать, чтобы подготовиться к той жизни, которая ждет нас за
океаном... Все мы должны будем сбросить с себя старую кожу... И я глубоко
убеждена — заставив нас сесть на этот корабль.., именно на этот, а не на
другой, — Господь явил нам величайшую милость.
Глаза ее блестели, и Анжелика уже не узнавала в этой полной страсти молодой
женщине то неприметное, почти безропотное существо, которое было ей знакомо
в Ла-Рошели.
— Этот человек, которого вы называете разбойником, стоящим вне
закона.., я уверена, что он умеет читать по глазам самые сокровенные тайны
сердец. Ему это дано свыше.
— В Средиземноморье его называли волшебником, — прошептала
Анжелика.
То, что Абигель в чем-то согласна с Рескатором, было ей очень приятно — она
сознавала, что такое чувство нелепо, но не пыталась разобраться, чем оно
вызвано. Ею владело необычное воодушевление. Она слушала плеск бьющихся о
борт волн. Покачивание корабля как будто пьянило ее, и она с удовольствием
просидела бы всю ночь с Абигель, рассказала бы ей о своем прошлом и всласть
поговорила бы с ней о Рескаторе, если бы не беспокойство за все еще не
спящую Онорину.
— Ох уж эта Онорина! Никак не желает ложиться спать без своей шкатулки
с сокровищами! — вздохнула она, кивнув в сторону малышки, которая, все
так же надувшись, стояла рядом с ними с видом непреклонного судьи.
— Да мне просто нет прощения! — воскликнула Абигель, вскакивая с
лафета.
Теперь она уже вполне овладела собой. Пройдя к тому месту, где были сложены
ее пожитки, она порылась в них и вернулась с маленькой резной деревянной
шкатулкой, которую Мартиал когда-то сделал для Онорины.
— Господи, Абигель! — вскричала Анжелика, с жаром
...Закладка в соц.сетях
