Жанр: Любовные романы
Анжелика и дьяволица
...ый
цвет.
Анжелика быстро двинулась к берегу, не обращая внимания на прибрежную
полосу, где кипела работа рыбаков. Те, в свою очередь, также не удостоили ее
приветствиями, словно не заметив появления незваной гостьи.
Неожиданно она очутилась среди королевских невест. Как в кошмарном сне,
перед ней возникли знакомые лица Дельфины, Кроткой Марии, Жанны Мишо и ее
дочки, Генриетты, Антуанетты и даже Петронильи Дамур. На фоне хмурого неба
их лица показались ей бледными и расстроенными.
Они в самом деле побледнели при ее внезапном появлении.
— Где же ваша благодетельница? — бросила им Анжелика.
Одна из невест неловким жестом указала на ближайший дом. Анжелика двинулась
к нему и решительно переступила выложенный из камня порог.
Она увидела там Амбруазину де Модрибур...
Глава 3
Дьяволица сидела у окна со сложенными на коленях руками в обычной для нее
позе раздумий и молитв.
Она повернулась к Анжелике, и глаза их встретились. По губам ее скользнула
легкая усмешка, и она просто сказала:
— Вы!
Казалось, Амбруазина ничуть не удивилась, а улыбка ее стала еще более
нежной. Однако и в ней странным образом сказалась зловещая суть ее натуры,
искусно спрятанная за пленительной внешностью.
— Я никак не думала вновь увидеться с вами...
— Почему же?.. — бросила Анжелика. — Уж не потому ли, что вы
приказали своим подручным убить меня?..
— Моим подручным? — с удивленным видом подняла герцогиня свои
тонкие брови.
Анжелика обежала взглядом все уголки комнаты...
А где же он?
— подумала
она с нетерпением.
Но, почувствовав на себе иронический взгляд Амбруазины, она удержала слова, готовые сорваться с губ.
— — Вот видите, — сказала герцогиня, кивнув головой, — от
меня не так-то легко отделаться. Вы надеялись навсегда избавиться от меня,
выдав этому англичанину... А я вот она! Свободна и нахожусь довольно далеко
от Новой Англии.
— Как это вам удалось умилостивить Фипса?..
— Это вас заинтриговало, не так ли? — рассмеялась Амбруазина,
заметив своим гортанным воркующим голосом:
— Если женщина обладает достаточной ловкостью, ей нетрудно уладить дело
с мужчиной, которого природа щедро наградила всем необходимым для этого
звания.
И она окинула Анжелику взглядом, полным насмешки.
— Зачем вы приехали?.. Чтобы найти здесь его?.. Вы решительно не хотите
поберечь себя от страданий...
И в этот момент глаза Анжелики остановились на укрепленной в углу вешалке.
Она узнала камзол Жоффрея. Тот самый камзол из темно-зеленого бархата,
украшенный серебряной вышивкой, который он носил постоянно.
Амбруазина проследила за взглядом Анжелики и еще шире улыбнулась.
— Да-да, — произнесла она игривым тоном. — Да, моя дорогая,
такова жизнь!..
Недолго думая Анжелика одним прыжком пересекла комнату. Вид знакомой одежды
в чужом доме потряс ее до глубины души. Она схватила камзол, хотела
прильнуть к нему лицом, гладила и гладила ткань кончиками пальцев, словно
пытаясь вызвать знакомого, любимого человека.
— Вы меня поняли? — настойчиво повторила Амбруазина резким
металлическим голосом. — Да, он здесь, со мной. Он мой любовник!..
Анжелика резко повернулась и еще раз внимательно осмотрела комнату.
— Пусть будет так!.. Но где же он, пусть он, сам скажет мне это!.. Где
он?..
На лице герцогини отразились какие-то колебания.
— Сейчас его здесь нет, — согласилась она. — Два дня назад он
отправился на своем корабле, я не знаю точно куда, но думаю, что на
Ньюфаундленд. Скоро он должен вернуться...
Анжелика поняла, что она лжет, но и сама в данную минуту не знала,
испытывает ли она чувство горького разочарования или, наоборот, чувство
облегчения от того, что отдалялся момент ее трудного разговора с де Пейраком
в присутствии Амбруазины.
— Он попросил меня ждать его здесь, — продолжала герцогиня
вкрадчивым голосом, — и заверил, что возвратится самое позднее через
неделю. Он просто умолял меня не уезжать... Он от меня без ума.
Анжелика никак не откликнулась на эти слова, а лишь скользнула по герцогине
невидящим взглядом.
— Вы меня не слышите? — повторила та, и в голосе ее прозвучали
нетерпение и раздражение. — Вы меня поняли?.. Говорю вам, я его
любовница.
— Я вам не верю.
— Почему? Вы думаете, что вы единственная женщина в мире, которую можно
любить?.. Говорю вам, мы любовники!
— Нет! Вы лжете.
— Как вы можете утверждать это столь категорично?..
— Я слишком хорошо его знаю. У него поразительно точный инстинкт и
огромный опыт, в том числе и в оценке женщин. Он не из тех, кто может
позволить провести себя такому презренному созданию, как вы.
Герцогиня попыталась изобразить ироническое изумление и воскликнула с
издевкой:
— Что вы такое говорите! Вы утверждаете, что любите его. Безумная!
Любви не существует... Это лишь иллюзия, легенда, придуманная мужчинами,
чтобы им веселей жилось на земле... Ценится только тело и та всепоглощающая
страсть, которую оно вызывает... Я уже рассказывала вам о Фипсе и утверждаю,
что нет мужчины, которого ловкая женщина не могла бы соблазнить, если она
действует со знанием дела!..
И вдруг Анжелика громко рассмеялась. Она представила себе беднягу Фипса в
единоборстве с этой сладострастной женщиной... Ну мог ли устоять несчастный
перед таким натиском? Конечно, нет! Пуритане плохо приспособлены к такого
рода искушениям; в их душах страх перед грехопадением может сравниться лишь
с неодолимым влечением, внушаемым им властью Зла.
Этот внезапный приступ веселья привел в замешательство Амбруазину, которая
смотрела на Анжелику и ничего не понимала, буквально потеряв дар речи.
— Вы смеетесь! Вы и в самом деле сошли с ума?.. Вы не можете смириться
с мыслью, что и он способен согрешить? Таковы все мужчины, говорю я вам!
Нужно лишь найти слабое место, какое есть у каждого.
— У него нет слабых мест.
— Надо думать, есть.., поскольку.., я, можно сказать, шутя убедила его
в том, что с его стороны было бы ошибкой ради такой женщины, как вы,
пренебречь наслаждением, какое я ему предлагала.
Анжелике вдруг стало не до смеха.
— Что вы ему сказали?..
Амбруазина облизнула губы, как бы вспоминая любовные утехи. В ее темно-
золотистых зрачках блеснул огонек торжества, тогда как лицо Анжелики
невольно выдало ее тревогу.
— О, очень просто!.. Когда мы встретились в Ла-Эв, где я попросила
Фипса высадить меня на берег... Я рассказала ему, что после его отправления
из Голдсборо вы первым делом нашли Колена Патюреля.., и отдались ему...
— Вы это сделали?
— Как вы побледнели вдруг... — пробормотала Амбруазина, с жестоким
вниманием разглядывая собеседницу... — Выходит, я была не слишком далека от
истины в своих предположениях на ваш счет, а также на счет этого молчаливого
нормандца. У вас лежит к нему душа... А он вас просто любит... Как и многие
другие... Все мужчины любят вас и жаждут вашей близости.
Выражение ее лица резко изменилось, и она вскрикнула, скрипнув зубами:
— ..О, как я ненавижу вас! Я хотела бы видеть вас мертвой!..
И продолжала, перемежая слова душераздирающими криками:
— Нет! Нет! Не мертвой!.. Если бы вы умерли, из моей жизни исчезло бы
все светлое! О боги! Как могу я желать вашей смерти и приходить в отчаяние
от одной мысли, что вы можете покинуть этот мир?.. Я пришла слишком поздно!
Если бы вы меня полюбили, все бы переменилось. Я исчезла бы в вас. Я стала
бы вашей рабыней, а вы моей. Но вы привязаны к мужчине, к этому гнусному
животному... Он приковал вас к себе!..
Она принялась выкрикивать такие непристойности, что Анжелике, которая не
могла скрыть своего крайнего изумления, показалось, будто из этого
прекрасного рта действительно выползают отвратительные змеи.
И как ни странно, именно этот истерический припадок герцогини спас от
нервного кризиса Анжелику.
Когда Амбруазина рассказала о
разоблачениях
, подсунутых ею Пейраку,
Анжелика сразу же представила, какую бурю должны были вызвать эти обвинения
в его душе. Ведь их примирение было еще таким хрупким! Она вспомнила его
искаженное страшным гневом лицо от одной только мысли о возможной близости
ее с Золотой Бородой.
Только постепенно и очень бережно, с величайшими предосторожностями, собрав
все свое мужество и поступившись своей гордостью, черпая силу для
преодоления испытаний во взаимной глубокой любви, им удалось залечить
мучительные раны, нанесенные друг другу в те трагические минуты.
Можно представить, как должны были растравить эти слова Амбруазины совсем
еще свежую рану на сердце Пейрака!..
Она почувствовала вдруг свое бессилие. Ей показалось, что она стоит перед
катастрофой, которую нечего и пытаться предупредить или остановить, что все
потеряно и остается лишь смириться и бежать закрыв глаза.
И в этот момент Амбруазина, разразившись дикими проклятиями, странным
образом вернула ей уверенность. Растерянность Анжелики сменилась решимостью,
а гнев против этой женщины охватил ее жарким пламенем.
— Довольно, — крикнула она, топнув ногой, и голос ее перекрыл
вопли герцогини. — Вы отвратительны, вы просто гнусны! Замолчите!
Мужчины, конечно, не ангелы, но именно такие, как вы, делают их пошлыми и
глупыми. Замолчите! Я вам приказываю! Что до мужчин, они заслуживают
уважения!
Они замолчали разом, как бы переводя дух перед новой схваткой.
— С вами действительно потеряешь голову, — сказала Амбруазина,
пожирая собеседницу взглядом, словно перед ней было некое чудовище. — Я
только что нанесла вам смертельный удар... И не вздумайте отрицать. Это было
очевидно... Я показала вам, что ваша любовь, ваше божество, ваш идол не
безгрешен... А вы находите возможным давать мне уроки... Чтобы защищать
мужчин, всех мужчин... Черт возьми! Что за странная порода у этих людей?
— Это неважно... Я ненавижу несправедливость, и есть истины, которые я
не позволю вам — как бы ни были вы умны, образованны и влиятельны — обливать
грязью. В нашей жизни мужчина — это нечто очень важное, очень значительное.
И если мы, женщины, не можем иногда постигнуть движение их мысли, следовать
за ними — это еще не причина мстить им за наше ничтожество, принижая их,
повергая их в рабство... Абигель говорила мне однажды нечто подобное...
— Абигель!
И снова герцогиня испустила крик, полный ненависти.
— Ах!.. Не упоминайте при мне это имя... Я ее ненавижу, эту лицемерную
безбожницу! Я ее просто не выношу... Вы смотрите на нее с такой нежностью.
Вы без конца с ней воркуете... Я как-то видела вас у нее через окно. Вы
положили голову ей на плечо. Спали рядом с ней. Держали ни руках ее ребенка,
покрывая его поцелуями...
— Тот крик в ночи.., это были вы...
— Как могла я выдержать такое зрелище и не умереть от горя... Вы были
там, около нее, счастливая.., живая и счастливая.., а ведь она должна была
умереть.., сто раз умереть...
Анжелика шагнула к герцогине. Казалось, сердце не выдержит переполнившего ее
гнева.
— Вы пытались отравить ее? — сказала она вполголоса сквозь сжатые
зубы. — ..Вы даже подготовили ее гибель при родах... Когда вы поняли,
что их время приближается, что они должны произойти той ночью, вы пришли ко
мне, чтобы подсыпать снотворное в мой кофе... Его выпила мадам Каррер..,
случайно... Иначе я проспала бы всю ночь, а вы прекрасно знали, что без моей
помощи Абигель могла бы умереть.., вы допьяна напоили старую индианку, чтобы
она не смогла позаботиться о роженице... Затем вы подлили отраву в
приготовленный мной настой... Вы слышали, как я рекомендовала Абигель
принимать его несколько раз в день... Вы пришли после обеда вместе с другими
посетителями, чтобы исполнить ваш гнусный замысел... По счастью, Лорье
закрыл своей корзинкой сосуд, Северина о нем забыла, а вечером я выплеснула
микстуру в окно... Ее попробовал поросенок Бертильи и тут же подох...
Анжелика была настолько потрясена, что у нее не хватало слов.
— Вы хотели, чтобы я своими руками убила Абигель!..
— Вы любили ее, — повторила Амбруазина, — и не любили меня...
Вас влекло ко многим, но только не ко мне; Абигель, дети, ваш котенок.
— Мой котенок... Так это вы... Вы били и мучили его... О, теперь я
понимаю... Это вас он заметил в темноте, и от ужаса у него шерсть встала
дыбом.
Анжелика нагнулась к Амбруазине, и глаза ее гневно блеснули:
— Вы хотели и его загубить... Но он вовремя вырвался.., из ваших
когтей...
— Вы сами в этом виноваты... — герцогиня попыталась прикинуться
невинной девочкой. — ..Вы делали все возможное, чтобы так и
случилось... Вот если б вы меня любили...
— Ну как вы можете желать, чтобы вас хоть чуть-чуть любили, —
воскликнула Анжелика, вне себя от гнева схватив герцогиню за волосы, и грубо
тряхнув ее. — Ведь вы чудовище!..
Ее охватила такая ярость, что она, казалось, могла бы оторвать голову
ненавистной герцогине. И вдруг, взглянув в лицо Амбруазине, она заметила по
его выражению, что насилие доставляет той лишь удовольствие.
Анжелика резко оттолкнула ее от себя, и герцогиня почти упала на глинобитный
пол. Как и в ту ночь в Порт-Руаяле, когда она лежала обнаженная на своем
алом плаще, лицо ее с полузакрытыми глазами было озарено светом какого-то
странного наслаждения.
— Да, — пробормотала она, — убейте меня. Убейте меня, моя
любимая...
Анжелика, расстроенная и растерянная, заметалась по комнате.
— Святой воды! Подайте мне святой воды! — крикнула она. —
Ради Бога, святой воды! Я понимаю, что с такими исчадиями ада нужны и
кропила, и заклинания...
При этих словах Амбруазина громко расхохоталась. Она смеялась до слез...
— Ах, вы самая удивительная женщина из тех, что мне приходилось
встречать, — выпалила она наконец. — Самая дивная.., самая
неожиданная... Святой воды!.. Это замечательно!.. Вы поистине неотразимы,
Анжелика, любовь моя!..
Выговорившись, она встала, посмотрела на себя в небольшое зеркало, стоявшее
на столе, облизнула пальцы и поправила ими свои тонкие брови.
— ..Да, это правда, я посмеялась с вами, как давно уже ни с кем не
смеялась... Вам удалось меня развеселить... О, эти дни в Голдсборо.., ваше
общество, ваши смены настроения, полные фантазии... Любовь моя, мы созданы
друг для друга.. Если б вы захотели...
— Довольно! — крикнула Анжелика и бросилась вон из дома.
Она бежала как безумная, спотыкаясь на каменистой дорожке.
— Что с вами, мадам? — бросились ей навстречу королевские невесты,
перепуганные дикими криками, которые неслись из дома, где схватились две
женщины.
— Где Пиксарет? — бросила им Анжелика, переводя чихание.
— Ваш дикарь?
— Да! Где он? Пиксарет! Пиксарет!
— Здесь я, моя пленница, — послышался голос Пиксарета,
вынырнувшего невесть откуда. — Что ты хочешь?
Она взглянула на него растерянно, так как от волнения забыла, зачем его
звала. А он смотрел на нее с высоты своего огромного роста, и на его лице
цвета обожженной глины, словно кусочки агата, блестели живые черные глаза.
— Пойдем со мной в лес, — сказала она на языке абенаков, —
побродим лесными тропами... Там, в святилище Великого Духа.., затихают все
боли...
Индеец, а за ним и Анжелика вышли из селения и быстро зашагали к опушке
леса. Они вошли в лес и двинулись Между сосен и елей, покрытых из-за долгой
засухи серой пылью. Деревья и кусты подлеска, местами уже тронутые
увяданием, радовали глаз красноватыми тонами листвы; иногда Анжелике и
Пиксарету приходилось пересекать целые поляны, покрытые кустиками черники и
брусники, ягоды которых превращали землю в роскошные ковры, тянущиеся вдоль
всего побережья.
Затем они вступили в темную глубь леса. Пиксарет шел быстро, но Анжелика
легко поспевала за ним, подталкиваемая смутной опасностью, какую таила в
себе остановка. Она знала, что тогда на нее снова накатила бы горячая волна,
которая сжимала ее сердце, затрудняла дыхание и грозила гибелью.
Выйдя на поляну, за которой между золотистыми стволами сосен виднелось море,
Пиксарет остановился.
Он уселся на пенек, поднял глаза на Анжелику и с насмешливым видом взглянул
на нее снизу вверх.
И тогда горячая волна в ее сердце спала и рассыпалась. Словно подкошенная,
она упала на колени перед индейцем, погрузила лицо в густой черный мех его
медвежьей шкуры и безудержно разрыдалась.
— Женщины имеют право на слезы, — сказал Пиксарет с удивительно
доброй улыбкой. — Плачь, моя пленница! Яды, накопившиеся в твоем
сердце, будут смыты слезами.
Он положил руку ей на голову и терпеливо ждал. А она плакала, вложив в
рыдания все свое существо, не осознавая даже в этой круговерти событий
действительных причин своего горя, которому Анжелика полностью отдалась
после того, как были прорваны плотины ее мужества, а ее стойкость отступила
перед человеческой слабостью; это была физическая разрядка, которая спасла
ее от безумия, что бывает в те редкие минуты, когда человек принимает себя
таким, каков он есть, испытывая внутреннее примирение между тем, что он
знает о себе и тем, чего не знает; и эта слабость в конце концов обернулась
благотворным наслаждением. Страдание, которое разрывало ей сердце,
смягчилось, уступило место спокойствию, чувству умиротворения, ее боль
ослабела и утихла.
Отзвуки катастрофы постепенно замерли, сменились мрачной тишиной, из которой
постепенно возрождалось ее изболевшееся, ослабленное случившимся
я
. Из
глубины души возник вопрос:
Что же делать дальше?
Она вытерла глаза. Без
поддержки она не устояла бы после такого удара. Но рядом был Пиксарет. На
всем протяжении этих странных событий Анжелика чувствовала его человечное,
благожелательное присутствие. Не все еще потеряно. Пиксарет сохранил веру в
нее.
— Его нет здесь, — сказала она наконец прерывающимся
голосом. — Его нет здесь! Он уехал, и я еще не знаю куда. Что-то с нами
будет?
— Нужно ждать, — ответил Пиксарет, вглядываясь в затянутый дымкой
морской горизонт, видневшийся между деревьями. — Он преследует врага и
должен скоро вернуться.
— Ждать, — повторила Анжелика, — здесь? Рядом с этой
женщиной? Встречать ее каждый день, видеть, как она торжествует, как
издевается надо мной... Нет, это свыше моих сил!
— Чего же ты хочешь в таком случае? — повысил голос индеец. —
Чтобы победа осталась за ней?..
Он склонился к Анжелике и указал пальцем на деревню.
— Следить за своей противницей, не давать ей ни минуты роздыха, ловить
каждое ее слово, чтобы вскрывать любую ее ложь, плести сеть, в которой она
должна погибнуть. Как же ты хочешь проделать все это, отказываясь жить на
месте действия? Эта женщина — настоящая дьяволица, я это знаю, но ведь и ты,
как я понимаю, не сложила еще оружия.
Анжелика спрятала лицо в ладонях и, как ни старалась, не смогла удержать
нового приступа рыданий. Ну как дать понять Пиксарету, что именно доставляет
ей особую боль?
— Однажды летом мне пришлось побывать в долине Пяти Племен, —
рассказывал Пиксарет. — Я был один... Каждую ночь я пробирался в
деревню, проникал в один из тех длинных домов, в которых ирокезы ночевали
обычно по десятку семей в каждом, и снимал скальп с одного из спящих
воинов... Днем они выслеживали меня... И чуть не каждую минуту мне
приходилось разгадывать их хитрости... Я не успевал перевести дыхание,
позабыл, что такое нормальная жизнь, в неустанном стремлении оставаться
невидимым и готовить успех следующей ночной операции. Они знали, что это
действовал я, Пиксарет, вождь наррангасетов, но им ни разу не удалось не то
что схватить меня, но даже увидеть. Когда у меня на поясе накопилось
двадцать скальпов ирокезов, я покинул эти места. Но и по сей день в долине
Пяти Племен живут предания о том, что я тогда был способен превращаться в
привидение. Так и ты можешь оставаться здесь, среди своих врагов, но более
сильная и ловкая, чем все они, чтобы готовить их поражение и свою победу.
— Я боюсь, — прошептала Анжелика.
— Я тебя понимаю. Гораздо легче бороться против людей, нежели против
дьяволов.
— Не эту ли грозившую мне опасность ты заметил тогда, придя в
Голдсборо, чтобы потребовать за меня выкуп? — спросила она.
— Да. Я внезапно обнаружил тени и расслышал шорохи, характерные для
злых духов. Исходили они от тех, кто присутствовал в том зале. Ты была
окружена ими... Мне пришлось уйти, чтобы и самому избавиться от их
злокозненного влияния и обрести ясность ума.
— Почему же ты меня не предупредил?
— Женщин не так-то просто убедить, а тебя, пожалуй, труднее многих
других.
— Но тебя бы я послушала, сагомор, ты это знаешь. Я так верю в силу
твоего предвидения...
— Что мог я тебе сказать? Указать тебе на эту женщину, твою гостью и
подругу и сказать:
Это — Дьяволица. Берегись ее, она ищет твоей смерти.
Более того, она хочет погубить твою душу...
Вы, белые, смеетесь над нами,
когда нам приходится говорить подобные вещи... Вы смотрите на нас, как на
маленьких детей или выживших из ума стариков. Вы отвергаете самую
возможность того, что невидимое для вас может вполне ясно открываться нам...
— Ты должен был меня предупредить, — повторила она — А сейчас уже
поздно. Все потеряно.
— Я тебя предупредил. Я же сказал тебе:
Над тобой нависла опасность.
Молись!
Ты последовала моему совету?
— Да.., мне кажется.
— Зачем же тогда отчаиваться? Господь внимает голосам праведников,
обращенных к Нему даже в самые мрачные для них минуты отчаяния. Откуда ты
взяла, что уже поздно, что все потеряно?
Анжелика не осмеливалась рассказать этому благородному индейцу, так уверенно
владеющему своими чувствами, в соответствии с традициями племени и
приобретенными навыками, о мучивших ее сомнениях в отношении того, кого она
любила.
— Ты только послушай. Она утверждает, что мой муж связался с ней и
выбросил меня из своего сердца!
— Она лжет, — уверенно заявил Пиксарет. — Ну разве такое
возможно? Ведь он Человек-Гром. Он всесилен. А ты — неподвижная звезда,
Кава. Какой же ему прок связываться с дьяволицей?
Он говорил, опираясь на логику, казавшуюся ему бесспорной. Дикая
распущенность белых лежала за пределами понимания этого дикаря.
— Правда, белые довольно странный народ, — согласился он, —
привычка спускать курок, чтобы защитить свою жизнь, отучила их сохранять ее
при помощи стойкости души и тела. Какой-нибудь пустячок их угнетает,
малейшее воздержание в пище лишает их силы, они не могут обойтись без
женщины даже накануне боя, не понимая, что рискуют оказаться перед сильным
врагом ослабленными и опустошенными... Но Человек-Гром сделан не из такого
теста.
— Ты говоришь о нем так, будто встречался с ним, — заметила
Анжелика.
Она слушала его, подняв глаза, полные надежды. Его лицо с кожей,
напоминавшей потрескавшуюся глину, украшенное татуировкой, обрамленное двумя
косами, затянутыми в чехлы из лап рыжей лисицы и пучком волос,
ощетинившимися перьями, с вплетенными в него четками и медалями, казалось ей
в этот момент прекраснейшим в мире.
— Я его знаю через тебя, — ответил Пиксарет. — Мужчина,
которого ты любишь, не может быть ни подлым, ни низким, ни коварным, иначе
ты б не смогла его любить и служить ему. Но ты его любишь. Значит он не
подлый, не низкий и не коварный... Не смей сомневаться в мужчине, когда он
идет тропой войны, женщина!.. Это значило бы ослабить его на расстоянии,
бросить его в опасности.
— О, как ты прав!
Ей так хотелось ему верить, тем более, что не прошла еще боль от удара,
нанесенного Амбруазиной в самое уязвимое место их отношений с де Пейраком.
Упоминание имени Колена было для нее полузабытым кошмаром и оружием, имевшим
над ними двумя страшную власть. Жоффрей еще очень болезненно воспринима
...Закладка в соц.сетях
